Сорванное яблоко

Бета: Jenny и Linnaren
Рейтинг: R
Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл, Робер Эпинэ - fandom Отблески Этерны
Жанр: Drama, Romance
Отказ: Все герои принадлежат В.В. Камше, но мы оставляем за собой право сделать их немного счастливее.
Аннотация: Вараста. Робера Эпинэ не отпустили после суда Бакры, а везут в столицу. Дик все время проводит рядом с пленником, Алву это как-то неоправданно злит. Робер пытается понять, что между этими двумя происходит.
Статус: Закончен
Выложен: 2013.12.20

 
 


Роберу Эпинэ снились огненно-рыжие волосы, растерянные золотистые глаза и тонкие худенькие ладони, пахнущие чайными розами. Они ласково поглаживали его плечо:

— Проснись, Робер.

Он вздрогнул, стоило прекрасному видению заговорить грубоватым мальчишеским голосом, и от удивления резко открыл глаза. Воспоминания о кошмарах минувших дней вернулись, словно только и ждали, стоя за дверью, когда же за нее выскользнет ночная греза.

— Ричард, тебе не обязательно меня караулить. Без оружия и лошади я вряд ли убегу.

Дикон надулся совсем как Альдо, когда Матильда принималась отчитывать его за дикие выходки.

— Робер, не думай, я тебе не тюремщик!

Робер виновато улыбнулся. Не было ничего хорошего в том, чтобы злиться на Дика, лишившего его сладких снов. Он ведь искренне переживал за него, поэтому оставался рядом. Судя по помятой одежде, после этого глупого козлиного суда мальчик так и не нашел времени, чтобы унять волнение и привести себя в порядок.

— Прости, Дикон, я так устал, что совершенно не хочу сейчас думать о том, что нас всех ждет. Пусть моя судьба беспокоит Ворона.

Дик побледнел.

— Если бы ты знал, что он сделал с Оскаром… — Дик говорил сбивчиво, захлебываясь, проглатывая слова, перескакивая с одной темы на другую. Тасовал свои обиды, словно мятую колоду карт, вытаскивая из нее наугад то тройку Скал, то Сердце Ветра. Робер его не перебивал. Так он всегда выслушивал жалобы Альдо, зная, что тому нужно просто выплеснуть весь накопившийся гнев. — И я рад, что мы с тобой встретились, мне наконец-то есть с кем поговорить.

Он улыбнулся. Это хорошо, что Дикон увлекся повестью о собственных переживаниях. Робер, как никто другой, знал, какой ветер гуляет в голове, когда ты даже не глуп, а просто очень молод. Он почти завидовал Дику, его наивной вере в то, что о настоящих кошмарах можно рассказать. Он сам точно будет молчать о пережитом в последние дни. Вряд ли он снова увидит Матильду или Альдо, но даже в ответ на их расспросы Робер предпочел бы улыбаться и требовать вина, в глубине души надеясь забыть пережитый ужас.

— В это трудно поверить, Ричард. Люди Чести редко поворачиваются спиной друг к другу. Наверняка ты завел много приятелей в Лаик.

Дикон кивнул, но радость на его лице быстро сменилась печалью.

— Я бы хотел чаще видеться с Арно или с братьями Катершванцами, но они уехали из столицы. А водить дружбу с кем-то вроде Придда… — Дик забавно фыркнул.

Робер сел на походной койке.

— Чем одному Повелителю мог не угодить наследник другого?

— Я не могу уважать его после истории с Сузой-Музой!

— Кто эта дама?

— Скорее, господин.

Рассказ о шутках над Арамоной и братстве однокорытников так увлек Ричарда, что тот ходил по крошечной палатке, в лицах изображая негодование толстяка-капитана и растерянность слуг. Робер был благодарен ему за воспоминания о собственном беззаботном отрочестве. Надрывая хохотом горло, он не оглядывался во вчерашний день и не задумывался о завтрашнем.

Подпрыгнув в попытке снять с невидимого крючка воображаемые панталоны, Дик сбил с раскладного походного столика кувшин с водой и, поскользнувшись на луже, шлепнулся прямо на Робера. В последний момент он попытался убрать руки, чтобы не ударить Робера локтем в грудь, но столкновение все равно вышло неудачным. Они стукнулись лбами так, что у Дикона, кажется, потемнело в глазах. Робер вынужден был удержать его за талию, дабы он не скатился на землю с узкой койки, невзначай нанеся своим коленом чувствительный удар по будущим наследникам Дома Молний, и снова рассмеялся. Ну дикость же, честное слово! Его могут в любой момент расстрелять, причем не на каком-то козлином представлении, устроенном Алвой, а без всяких условностей, просто поставив к краю наспех вырытой ямы. Шансы, что он увидит, а тем более вразумит любимую женщину, — ничтожны, а будь они велики… Он не из тех, кто крадет у друзей, даже зная, что они не заслуживают доставшихся им за бесценок сокровищ. Так откуда же это трепетное отношение к своей возможности немного погрешить напоследок? Хотя с Алвы станется отыскать ему женщину и бутылку вина в качестве исполнения последней просьбы. Может, сразу попросить? Пока есть шанс найти сговорчивую немытую красотку среди бакранок? Дальше в степи будут попадаться только ызарги, а принять их за женщину не поможет ни вино, ни даже пойло покрепче.

Своими соображениями он поделился с Диконом. В малой части, конечно. Той, что никак не затрагивала девушку с золотистыми глазами и робкой улыбкой. Мальчишка, потирая ушибленный лоб, расхохотался так, что на длинных ресницах выступили слезы. Это было хорошо — насмешничать над судьбой, а не вздыхать, величая ее роком. Люди Чести в преддверии собственных поминок молятся, а не сквернословят? Зря, наверное. «В унынии ничего нет. Оно похоже на пустую ступу, в которой, ворочая пестиком, истолчешь только пыль». Когда Матильда произносила эти слова, он их слушал, но не слышал, а сейчас они показались истиной — до звона в ушах и понимания, что его труп будет украшен лишь улыбкой на губах и здоровенной шишкой. Это лучше, чем тосковать по тому, что всегда было невозможным, а оттого и осталось непрожитым.

— Ваше поведение меня несколько шокирует, юноша. Никогда не предполагал, что, рассуждая о дружбе, вы вкладываете в ее понимание несколько иной смысл. Даже страшно предположить, каковы в таком случае ваши представления о верной службе.

Услышав звук голоса своего эра, Дикон попытался было вскочить с колен Робера, но снова поскользнулся, и Роберу пришлось его поддержать. Улыбка Дика сменилась тем выражением, что бывает на мордах котов, которые, стоит хозяину перестать чесать за ухом, начинают шкодить, требуя внимания, но совершенно не переносят, когда их тычут носом в наделанную лужу.

— Я не вкладывал никаких смыслов, монсеньор! И я в точности выполнял ваше распоряжение!

Алва, придерживающий рукой полог палатки, широко улыбнулся.

— Помню, как велел вам разбудить нашего пленного, сообщив, что через час мы будем сворачивать лагерь. В моем приказе ничего не говорилось о том, что вы должны возлежать на нем, краснея, как полевой мак. Эпинэ, извольте, наконец, выпустить из объятий моего оруженосца. Если его юношеское любопытство по отношению к таким сомнительным развлечениям еще простительно, то вам следовало бы общаться скорее с Создателем, а отнюдь не с его несколько блаженным созданием.

Робер разжал руки. Отношение Ворона к Дику отчего-то показалось ему странным. Оно очень походило на стрельбу по пороховой бочке. Пусть она была еще мала и заряда не хватило бы на по-настоящему сильный взрыв, но к чему развлекать себя такой глупой забавой? Ричард не сможет как следует укусить Алву, даже если тот намеренно подставит руку. Так зачем Рокэ эта глупая охота? Чего он ждет от нее? Одно дело — травить вепря, и совсем другое — маленького глупого кабанчика, который еще даже клыков не отрастил.

Он знал Алву со времен службы в Торке. Хотя что значит — знал? Он сомневался, что во всем Талиге отыщется хоть один человек, включая кардинала и королеву, который сможет с уверенностью сказать, что понимает, о чем думает Ворон. Все, что старательно вбивал ему в голову дед, можно было свести к одной короткой фразе: «Разумеется, гений, вот только безумный и бездушный». Познакомившись с Алвой, Робер мог бы подписаться под этой скупой оценкой. Вот только какова грань между победителем и душегубом? Конечно, жертвы в этой войне были с каждой стороны. Спасая Дика, он понял, что не готов вести им простой арифметический счет. Робер убил того, с кем сражался бок о бок. Он не должен был так поступать — наверное? Наверняка. Но он сделал свой выбор, теперь поздно было взвешивать, сколько в нем было бесчестия, а сколько тоски по утраченной родине. Она мерилась не в королях и коронах или старинных титулах. Его истинно родная земля — не в скалах, полях и городах, она пристает к подошвам сапог двух живых мальчишек. Одного из них он зовет своим королем, в глубине души считая лишь своевольным и строптивым другом, второй ему вообще почти чужой, но должен жить. Смеяться так же громко, как сдобная, словно пышка, алатка. Краснеть, вздыхая о своей первой любви, словно нежная Мэллит. Просто гордые мальчики и прекрасные женщины. Воины и матери, чьи-то приятели и братья, возлюбленные, бабушки… Таких, как они, было сотни в смытых с лица земли селеньях. Робер не хотел считать чужие судьбы, словно простые числа, а Алва складывал их в уме — и он побеждал, потому что взвешивать чужую кровь, делить ее на значимую и несущественную означало прослыть великим стратегом. Вот только были еще слова о безумии и бездушии. Не каждый способен принять такую ответственность. Быть благородным неудачником намного проще, чем ходить в любимцах у Леворукого. Робер не смог бы нести на своих плечах тяжесть тех решений, что с нарочитой легкостью принимал Алва. Но Робер добровольно шел уже на вторую войну, а значит, утратил право злиться на поражения и списывать жертвы на того, кто оказался решительнее. Ни у него, ни у Рокэ уже не было даже крохотного шанса стать Диком. Так искренне негодовать из-за того, что кажется несправедливым, до темных кругов под глазами бояться потерять едва обретенных друзей. Может, причина, по которой Алва стреляет в свою маленькую бочку с порохом, именно в этом? Банальная человеческая зависть по отношению к чужой наивности?

— Смотреть в дуло вашего пистолета намного интереснее, чем выслушивать отповеди. — Робер сам до конца не понимал, из-за чего так зол сейчас на Ворона. Намного больше, чем за проигранную войну, пережитый ужас и то, что в ответ на вопрос о судьбе военнопленного тот лишь пожал плечами: «Я пока не решил, как мне толковать волю высшего суда просветленного Бакры».

— Мне еще раз развлечь вас подобным образом? — Ворон хмыкнул. — Хотя я думаю, что не стоит проявлять расточительность, пули намного дороже веревки. Завтрак вы, господа, пропустили, а козлятина, хочу заметить, была превосходной. Юноша, хотя бы о лошади для своего друга вы в состоянии позаботиться?

Алва удалился так же, как появился. Просто упал полог, и красный, словно переваренный рак, Дик задал важный, по его мнению, вопрос:

— Теперь ты понимаешь, как мне сложно?

Самым странным было то, что Робер его действительно понимал. Он тоже был растерян: убийца его отца и братьев начал вызывать в нем чувство, похожее не на ненависть, а на простое человеческое раздражение из-за глупых, почти таких же мальчишеских, как у Дикона, выходок.

— Расскажи мне о своей первой войне, Ричард. Голод не так уж мучителен, когда мысли заняты интересной историей.

— Он грозился повесить тебя, Робер. Человека Чести! Словно какого-то барса!

Робер пожал плечами.

— Ну, время у нас в любом случае еще есть. Надеюсь, пленных у вас не заставляют собирать палатку, а приговоренных — вязать себе петлю?

Дик взглянул на него как на сумасшедшего, со странной смесью отчаянья, восхищения и досады на своем еще мальчишеском скуластом лице. Роберу отчего-то снова захотелось его обнять, взъерошить и без того растрепанные волосы, а главное — запретить взрослеть.

***

С Дракко они поладили сразу. Робер вообще сходился с лошадьми быстрее, чем с людьми, и, хотя лишившийся хозяина полукровка сначала принял его настороженно, твердая рука наездника быстро сблизила их, будто старых знакомцев. Вот со стражем, приставленным к нему Алвой, поладить оказалось намного сложнее. Новоиспеченный генерал Шеманталь любое поручение «Прымпердора» воспринимал не иначе как волю самого Создателя, и если Алва небрежно велел ему «приглядывать» за пленником, то адуан считал своим долгом сопровождать его даже в кусты или степной овраг по нужде. Разумеется, не в положении Робера было выбирать условия собственного содержания, но чужой немигающий взгляд, прикованный к его спущенным штанам, он возненавидел сильнее, чем всю сваренную в Агарисе морковь вместе взятую. Дернул же его Леворукий пойти на поводу у Дикона. Тот так гордился тем, что сумел унести из запасов кусок вяленного в соли и перце мяса и «тайком от стража», который разве что не хохотал, намеренно глядя в сторону, передать его Роберу, что тот просто не осмелился не съесть эту добычу. К сожалению, предварительно вымочить мясо в вине Окделлу в голову не пришло. Робер выпил уже четыре фляги воды и подозревал, что ими последствия его оплошности не ограничатся.

— Эх, не догоняют нас что-то… — Жан привык ходить и «щупать дорогу», он с тоской смотрел вслед своему приятелю, отправленному в дозор, и неодобрительно — на носившегося вокруг молодым упрямым кабанчиком Дикона.

Словами до Окделла, намеренного найти если уж не способ освободить своего нового друга, то хотя бы возможность накормить и напоить его до отвала, было не достучаться, и Робер сказал Шеманталю:

— Мы можем проехать немного вперед. Куда мне бежать в степи?

— Уж больно резвого вам коня монсеньор выдал, — недовольно нахмурился адуан. — Впрочем, разве ж по вам кто тут заплачет, кроме этого неуемного мальчишки?

— Герцога Окделла.

— Да хоть королем Фердинандом его назовите, все одно дитя неразумное.

Впрочем, несмотря на эту короткую перепалку, вперед обоза они все же проехали. Не настолько далеко, чтобы совсем не слышать скрипа тащившихся следом груженых телег, но этого расстояния вполне хватало, чтобы дышать лишь той вязкой осенней пылью, которую выбивали копыта их лошадей. Робер только начал получать удовольствие от поглаживания по шее припустившего трусцой Дракко, как природа снова взяла свое, и он виновато взглянул на стража. Тот вздохнул с некоторым подобием понимания и махнул рукой на заросли неподалеку от пологого склона холма, а теперь снова с деловитым безразличием изучал поджарый зад пленника.

Не то чтобы Робер был скромен, но избавляться от лишней жидкости предпочитал в одиночестве. Если первые фляги, опустошенные залпом, особого выбора ему не оставили, то сейчас раздраженное посторонним вниманием тело капризничало.

— Шли бы вы к Левору…

Договорить он не успел. Мимо их укрытия пронеслись две лошади, сначала одна, а спустя мгновение длиною ровно в два вздоха — другая. Шеманталь проследил взглядом за своим обожаемым Проэмперадором и его куда менее уважаемым оруженосцем. Тугой узел на самом дне живота Робера наконец развязался. Он довольно отдышался, стряхивая на пожухлую траву последние капли своей неприязни к соленому мясу, когда услышал выстрел. Руки машинально дернулись, приводя в порядок одежду, но его спутник остался удивительно спокойным.

— Тешатся. Или ызаргов бьют. Врага Клаус не пропустил бы.

Такая вера в товарища Роберу нравилась, но он слишком мало знал об этих людях, чтобы ее разделить.

— Думаю, стоит проверить.

Жан пожал плечами. Робер, даже желая объясниться с этим человеком, не нашел бы правильных слов. Он тревожился не о нападении врагов, а о том, что могла значить эта выпущенная пуля. Что, если не в воздух или какую-то тварь, а в одну упрямую голову? Пока Робер не понял, что заставляет Алву держать подле себя Ричарда, он отказывался чувствовать себя спокойно.

Когда они оседлали коней и поехали на запах гари, с другой стороны гряды им навстречу выехал отряд адуанов, впереди которого бежала большая собака. Жан поспешил к друзьям, а пленник не мог отвести взгляда от поднимающейся к небу струйки белого дыма. Может, поэтому Робер и собака первыми заметили возвращающихся всадников. Их лошади шли шаг в шаг, Алва что-то говорил, а Дикон смотрел на него завороженно, словно был околдован какой-то древней магией. Робер хотел солгать себе, что не понимает значения этого взгляда, но был ли в этом смысл? Он не стал отворачиваться от правды, заметив, с какой красноречивой надеждой Мэллит смотрит на Альдо. Наверное, не менее многозначительно взирал на нее он сам. Вот только худенькая рыжеволосая красавица не замечала чужую влюбленность, а Дикон — свою собственную. Его стоило с этим поздравить или выразить сочувствие? Робер еще не знал, как поступит, пришпоривая Дракко, он только надеялся, что Ричард лишь платонически восхищается своим эром и бить тревогу пока рано.

Когда он приблизился к всадникам, стало понятно, что Алва заработал восторги оруженосца отнюдь не историями о своих победах. Он просто тихо пел, не обращая внимания, слушают его или нет. Но появление Робера, кажется, отбило у него желание давать концерты. Ворон поднял на него сердитый взгляд, словно упрекая за то, что посмел своим присутствием разрушить все: свежесть первых заморозков и удовольствие от этой импровизированной прогулки. Не обращая на него внимания, Робер обернулся к Ричарду:

— Ты не простудишься, Дикон? У тебя лоб в испарине, а тут к ночи похолодает.

Ричард вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Выражение его лица стало, по обыкновению, беспечным.

— Это от быстрой езды. — Дик рукавом вытер выступившие капли.

— Ну, оставляю вас с вашей дуэньей, юноша. — Алва усмехнулся, направив коня к адуанам. — Все же поразительная у вас способность окружать себя чужой заботой.

Ричард нахмурился, вздрогнул всем телом, как будто хотел последовать за ним, но удержался.

— Робер, ну почему, как только мне начинает казаться, что с эром Рокэ можно нормально поговорить, он начинает сыпать оскорблениями? Я что, ребенок, чтобы обо мне заботились няньки? Ты просто проявил дружеское участие. Это ведь нормально, когда друзья беспокоятся друг о друге!

— Да, — подтвердил Робер.

Дик вздохнул.

— Что нас ждет дальше? На войне все было так просто, почти понятно… — он осекся. — Хотя нет, с ним никогда ничего не понятно. Он носится с этими адуанами, словно с Людьми Чести, а нас с вами презирает, будто чернь. Ненавижу!

Похоже, Ричард совершенно не понимал своего эра. Впрочем, в своих чувствах он разбирался еще меньше.

***

Когда они вернулись с охоты, вымокшие под холодным осенним дождем и пьяные от касеры, которую адуаны пили на обратном пути, чтобы немного согреться, весь лагерь уже бодрствовал.

— Вам бы поскорей к очагу, господин арестант. Только двух хворых нам тут не хватало.

Робер улыбнулся и, соскочив с седла, благодарно похлопал Дракко по боку. Ох, и поносились они сегодня по окрестным степям, распугивая ызаргов, а заодно и добычу, за что уже получили выговор от грузного Клауса. Впрочем, Робер готов был терпеть сотни выволочек, лишь бы снова почувствовать, как медленно рассасывается в груди комок горечи.

— Сначала позабочусь о своем приятеле.

Жан забрал у него поводья.

— Сам почищу и овсу отсыплю больше обычного. А вы к своему больному идите, небось, он уже извелся весь, решив, что мы вас где-нибудь в пролеске камнями да пожухлой листвой присыпали.

Робер кивнул, понимая: скорее всего, адуан прав. Простуженный Ричард Окделл был вдвое тревожнее обычного. Вчера он так горячо возражал против его поездки на охоту, что свалился с приступом лихорадки, так что сегодня Робер постарался улизнуть пораньше, пока Дик спал. Беспокойство юного друга было понятным и даже приятным, но хорошая лошадь не должна простаивать из-за того, что люди, не зная своей или чужой судьбы, начинают паниковать. Насчет его участи Алва молчал, и Робер решил, что, скорее всего, будет доставлен в Олларию на суд, потому что Ворону было одинаково скучно и неинтересно как вешать его, так и выставлять вон. Рокэ вообще вел себя странно. Через пару дней после схватки ворона с орланом, о которой Роберу рассказал Дик, Алва распорядился встать лагерем в полуразрушенной деревне. Взял паузу, чтобы все обдумать, или даже вороны устают от слишком стремительного полета? Впрочем, в жизни самого Эпинэ эта задержка ничего не меняла: даже не ограниченный в своих перемещениях и вооруженный для охоты, он не мог сбежать от Клауса и Жана с их вездесущим Лово. Эта глупая попытка привела бы к весьма предсказуемому результату. Приблизь он своими руками смерть, Ричард расстроился бы и, возможно, еще больше запутался в своих и без того сложных чувствах к эру.

Отворив дверь в маленький домик, состоявший из кухни и крошечной спальни, он уже принялся сочинять оправдательную речь, когда понял, что произносить ее не перед кем. Походная кровать, установленная по приказу лекаря рядом с очагом, пустовала. Отсутствовал не только сам больной, но и ворох пошитых из шкур одеял, в которые тот обычно кутался. У Робера была только одна догадка, куда мог отправиться шальной от жара Дикон, если его не было в доме. Заглянув в спальню, он подошел к окну и понял, что не ошибся. От ставки Проэмперадора, расположенной в большом хозяйском доме, флигель, в котором поселили Робера, отделял только маленький садик с облысевшими к поздней осени яблонями. Окна двух спален подсматривали друг за другом, словно любопытные бесстыжие девицы. Робер не испытывал от такого соседства ни радости, ни неудобств. Домик, отведенный ему до того, как всем стало очевидно, что даже в бреду Окделл не отойдет от нового друга дальше, чем на два шага, тоже был неплох. В нем вполне поместилась бы вторая кровать, так что повода этого вынужденного переезда Робер не понимал. Теперь он еще больше путался в причинах поступков Алвы. Заподозрить его в желании если не выхаживать своего оруженосца лично, то хотя бы присматривать за тем, как это делает кто-то другой, было сложно. Особенно невероятной эта странная привязанность, в которую Эпинэ почти готов был поверить, казалась, если смотреть на то, как герцог, развалившись на стуле, насмешливо разглядывает краснощекого полуголого Дикона, вцепившегося в изножье кровати, чтобы не упасть. Дела обстояли хуже некуда. Бред — не самый лучший советчик в споре, а терзаемый жаром Ричард говорил слишком много, мешая правду с откровенными глупостями и своими домыслами.

Вздохнув, Робер решил пренебречь приличиями и, распахнув створки окна, перемахнул через подоконник. В спальню Алвы из сада вела маленькая дверца. Робер не задавался вопросом, был ли прежний хозяин романтиком, любившим ночные прогулки, или сбегал от заснувшей жены к любовнице, которую поселил в маленьком флигеле. Он просто воспользовался черным ходом, но, едва переступив порог, понял, что, возможно, этого не следовало делать.

— Вы уничтожаете все, что мне дорого!

Казалось, Дика лихорадило не от жара, а от мучившей его злости. Вот только гнев этот был беззубым. Ричард не мог никого искусать до крови, он просто бесился от неизвестности. Этот странный синеглазый безумец опутал его своей паутиной, совершенно не желая объяснять, из чего она соткана. Робер и сам не понимал, как можно так заботиться о ком-то ненужном и совершенно неважном, списывая любое проявление доброты на собственную гордыню или случайную прихоть. Зачем так жестоко отталкивать, стараться вразумить того, на кого смотришь с завистью именно потому, что он еще по-своему чист, наивен и не понимает природы человеческой подлости? Мальчика, чья слепая готовность отогреться от былых обид, прижавшись щекой к первой же ласковой ладони, не имеет ничего общего с домом Скал, чередой убийств или многовековой ненавистью. Ричард готов был поверить Алве, пойти за ним вопреки всему тому, что годами вбивали ему в голову. Но для этого ему нужны были не насмешки, а немного тепла и понимания, что он кому-то по-настоящему нужен.

Дикон медленно обернулся на шум открывшейся двери. Вместе с облегчением на него навалилась усталость. Он разжал вцепившиеся в изножье пальцы и рухнул на колени, пытаясь дотянуться до сброшенных с плеч одеял. Алва среагировал на его падение странно. Дернул плечом, словно собирался встать, но вместо этого лишь потянулся за стоящим на столе стаканом.

— Теперь, когда ваше утраченное сокровище найдено, надеюсь, вы избавите меня от своих истерик?

Утративший весь свой задор Ричард кивнул, но подняться на ноги даже не попытался, прекрасно сознавая собственную слабость. Похоже, он не желал выглядеть еще нелепее, ползая по полу на глазах у своего эра.

Робер почувствовал себя виноватым. Подобрав одеяла, он, не стесняясь недовольного взгляда хозяина комнаты, расстелил их на кровати и, схватив под руки вяло сопротивляющегося Дика, уложил его сверху, осторожно закутав в теплый кокон так, что из него торчал лишь красный, довольно сопливый нос. На все возражения: «Я сам дойду» — Робер не счел нужным обратить внимание. Альдо, перебрав вина, тоже капризничал как ребенок. Если твоя совесть молчит, когда ты таскаешь на плече короля, на какого-то там шипящего герцога не обращаешь внимания. Разумеется, пролезть в окно с этой строптивой ношей не представлялось возможным, и двери в сад Робер предпочел другую.

— Позовите мне Ринату, — приказал его спине Ворон, лениво отхлебывая из стакана. — Ваш юный друг умеет нагнать тоски.

Роберу ничего не стоило выполнить его желание. Девчонка была из числа местных жителей, вернувшихся в степь еще до заморозков. Этих людей пока было немного, но они предпочли положиться на своего прославленного в битвах Проэмперадора, доверить голодную зимовку пусть и разоренной, но родной земле, а не надеяться на милость заречных крестьян, не слишком радовавшихся незваным гостям.

Рината сидела на полу у двери, как верная собака, готовая броситься на зов хозяина. Робер не знал, сочувствовать ему этой девочке или завидовать ее решимости. Она была бы красива, если б не грубые шрамы на щеке и покрасневшие от стирки в холодной воде руки. Когда их разведчики набрели на караван возвращающихся крестьян, те ехали на юг, туда, где стояли брошенные, но не разоренные поселения, а девчонка, услышав, что они сворачивают на северный тракт, пристала к Курту как банный лист. Именно она привела их к полусожженной деревне и стала хозяйничать в доме, когда-то принадлежавшем ее отцу, стряпая для Ворона и его адуанов.

— Звал.

Рината резко выпрямилась, вскочив на ноги, как отпущенная вместе со стрелой тетива. Благодарно кивнула в ответ на переданное сообщение и исчезла в комнате.

Дик попытался что-то рассказать про какую-то вдовую бакранку, но его язык заплетался от усталости и болезни. Несмотря на свою худобу, Окделл весил довольно прилично, и, пробежав по пустующей узкой улочке, Робер не без удовольствия свалил его, как куль, на походную койку и принялся разводить огонь в давно погасшем очаге.

— Ты выпил настойку, что дал лекарь?

Дик не ответил на вопрос, закутываясь в сбившиеся одеяла.

— Где ты был, Робер? Эр Рокэ сказал, что не знает…

— Он и не знал. Я сам напросился на охоту с адуанами. Вчера ты меня не пустил, но Дракко — не из тех лошадей, которые легко переносят долгий застой. Ему нужно было хорошенько промять ноги и немного отяжелевшие бока.

— Я совсем позабыл о Соне, — сипло признался Ричард. — Ты не мог бы…

— Алва выезжает на ней каждый вечер после того, как немного погоняет Моро.

— Ну да, с лошадьми он добр. В конце концов, она принадлежит ему.

«С тобой тоже. Ты можешь стать его собственностью, Дик, если поймешь, что хочешь именно этого». Эти слова крутились у Робера на языке, но он не мог их озвучить. После признания, которое Окделл, захлебываясь кашлем, обрушил на него, казалось глупостью пытаться ему что-то объяснить. Мальчишка был уверен, что влюблен в королеву. Вот только о желанной женщине не говорят с таким же восторгом, как о мраморной статуэтке с каминной полки. Ему ли не знать, как мучит несбывшаяся мечта. Нет, о таком определенно молчат, а раз жар легко развязал Дикону язык, значит, переживать за бесчестие Катарины Оллар, в девичестве Ариго, еще рано. Хотя, по мнению Ричарда, скорее всего, уже поздно.

— Ты выпил настойку?

— Не хочу.

— С каких пор желания больного ценятся выше предписания лекарей? — Робер перелил остывшее лекарство в маленький котелок и повесил его на вертел над огнем. Эта горькая гадость будила в Диконе хоть какой-то аппетит, немного снимая жар. Проверив запасы съестного, Робер недовольно нахмурился. Третий раз за утро тащиться под дождь не хотелось, но сиротливый кусок сыра не оставлял ему выбора. — Я за провиантом.

Ричард сонно кивнул. Понимая, что за настойкой он следить не станет и та может выкипеть, Робер добежал до домика, отведенного под кухню. Толстый повар хорошо знал потребности больного. Он получил кастрюлю с наваристым супом из дичи, буханку еще теплого хлеба и мешочек пирожков с начинкой из сладких ягод. Так же бегом вернувшись к себе, Робер понял, что подопечный ему достался строптивый. Окделла на кровати опять не было, на этот раз он даже пренебрег защитой одеял, а значит, далеко уйти не мог.

Сняв лекарство с огня, Робер прошел в спальню. Ричард сидел на его кровати, отрешенно глядя в окно. Когда дверь скрипнула, он повернулся и тихо спросил:

— Как он может, Робер? Со всеми этими девками… Когда ему принадлежит лучшая женщина в мире? Пусть даже против своей воли, но…

Ответа на вопрос, Ричарду, судя по всему, не требовалось. Подойдя к окну, Робер хмыкнул. По крайней мере, картина, открывшаяся его глазам, была не слишком откровенной. Алва что-то рассказывал, смуглая Рината сидела у его ног, поглаживая проэмперадорское колено. Робер задернул штору.

— Дик, зачем тебе считать чужие грехи? Ты хочешь, чтобы Ворон вел себя как Человек Чести?

Ричард вздохнул.

— Если бы это было возможно.

— Когда любимая женщина тебе не принадлежит, мы, мужчины, склонны искать утешения в объятьях других, более доступных красавиц. Возможно, те, кто владеет своим сокровищем, относятся к добродетели с большим почтением, но я не могу знать наверняка, мне с дамами не слишком везло. А тебе, Дик?

Мальчишка вспыхнул, и это было хорошо.

— Я совершил ошибку. Наверное.

— Это был приятный промах? — Ричард кивнул. — Тогда не смей о нем сожалеть.

— Думаешь, эр Рокэ так себя ведет, потому что понимает, что Катари его не любит?

Такие разговоры были не из числа тех, которые Роберу нравилось вести, но любопытство Дикона приходилось терпеть. Дома у Ричарда не было товарищей среди сверстников, а то, что говорили о герцогине Окделл и остальных обитателях Надора, не способствовало вере, что мальчик хорошо подкован в вопросах взаимоотношений полов. Робер в его возрасте благодаря стараниям старших братьев знал о женщинах больше, чем хотел. Но одно дело — разбираться в вопросах похоти, и совсем другое — любовные дела. Впрочем, с кем Дику еще о них говорить? Не со Штанцлером же…

— Я понятия не имею, что чувствует Катарина.

— Она любила отца, — тихо признался Дикон. — За это Ворон его и убил.

— Разве причина была не в восстании?

Ричард его не слушал.

— Оскар любил королеву. Его Алва тоже убил.

— За неподчинение прямому приказу.

— Эр Рокэ сам спровоцировал Оскара. Меня он тоже убьет, если поймет, как я нравлюсь Катари, как сильно люблю ее. Но мне не страшно! — запальчиво крикнул Дик. — Совсем не страшно, Робер, если это будет смерть ради нее!

— Пожалуй, пора пить лекарство.

— Я не брежу, — заспорил Ричард.

Робер кивнул.

— Вот это как раз, пожалуй, — самое неприятное.

***

Окделл, напившись настоя и проглотив несколько ложек супа, спал, и Роберу, выполнившему обязанности сиделки, было нечем заняться. Он пробовал читать, но найденная во флигеле книга принадлежала перу поэта, чей талант в рифмах сильно уступал многословию и тяге к громким фразам. Если раньше Робер просто не любил стихи, то сейчас, кажется, готов был их возненавидеть. Оставив Ричарду короткую записку, чтобы, проснувшись, тот не вздумал отправиться на его поиски, он вышел на улицу.

Дождь прекратился, даже свинцово-серое небо немного прояснилось, так что прогулке ничто не должно было помешать. Решая, куда направиться — к солдатским кострам или конюшням, он увидел Ринату, с трудом тащившую тяжелый рулон белого сукна и ведро с водой.

— Вам помочь?

Девушка была неразговорчива. Робер вообще не слышал, чтобы та обращалась к кому-то, кроме Алвы, вот и сейчас она, кивнув, молча отдала ему ведро и пошла в сторону оврага. Последовав за ней, Робер спустился вниз по неприметной тропинке и вздрогнул: вся земля была усыпана человеческими костями и остатками полусгнившей одежды. Рината так же молча отняла у него ведро. Раскатав ткань рядом с вырытой могилой, она принялась обмывать чей-то скелет, а потом, аккуратно замотав его в холстину, потащила к яме.


— Кто это?

— Родственник, друг с которым я играла в детстве, парень, что за мной волочился, или просто сосед. Разве теперь разберешь? — Голос у девушки был низким и хриплым. — Да и зачем мне знать? Все умерли.

— На них напали бириссцы?

Она кивнула, и Робер оглянулся по сторонам. Они стояли лагерем в деревне три дня, а девушка уже успела похоронить четверых. Наверное, прежде чем браться за лопату, стоило признаться:

— Я сражался на их стороне.

Рината пожала плечами.

— Они пришли ночью. Нас разбудил лай собак. Мужчины успели схватиться за оружие и погибли первыми, потом добивали стариков и детей, а женщин… Закончив грабить и насиловать, самых красивых увели, а остальных тоже прирезали. Я сопротивлялась, мне порезали лицо и руки, прежде чем скрутить, и красивой уже не сочли. Показывать рану под сердцем не буду. Не знаю, повезло мне или нет, но, пройди нож чуть выше, лежала бы я тут вместе с отцом и маленькими сестрами. На следующее утро приехал обоз с беженцами из соседней деревни. Там решили бириссцев не ждать, убраться за реку. Пока добрые соседи грабили то, что еще осталось в разоренных домах, сюда, в овраг, куда побросали тела, спустилась старуха. У нее дочка за нашим пекарем замужем была. Нашла она и зятя, и внучков, и кровиночку свою... Только им помочь уже ничем не смогла, а вот меня выходила. Я слышала, как адуаны говорили, что произошло с деревнями бириссцев. Тоже не позавидуешь. Мужчины всегда сражаются на той или иной стороне, для женщин война от этого не краше и не честнее. Война — это грязь. Мне жаль всех погибших — и своих, и чужих. Выживших, у кого теперь на сердце пустота и злость, еще жальче. — Она указала рукой на трупы. — Несколько барсов, которых нашим парням удалось убить, тоже здесь. Разве их теперь отличишь? Да если б и можно было, что бы это для меня изменило? Даже станцуй я на их костях, разве девочек этим вернешь? Пусть уж в земле лежат, как угодно Создателю.

Робер видел одну сторону войны, а теперь вынужден был разглядывать другую. Слова Ринаты не могли перечеркнуть то, что он видел в день потопа. Стало только больнее.

Когда девушка помолилась, он помог ей закопать яму.

— Пойду еще воды и ткани принесу. Вторую лопату тоже, — сказала она.

Рыть холодную землю было трудно, но он не жаловался и распрямил спину только тогда, когда в овраг следом за девушкой спустился Клаус.

— Нельзя тебе здесь оставаться одной. Зима, зверье степное бродит. Поезжай с нами. Епископ Бонифаций к даме какой-нибудь в служанки пристроит. — Для такого грузного мужчины краснеть не от выпитого казалось почти неприличным. — А можно и по-другому как. Я не красавец, как монсеньор, конечно, но он что… Натешится — и в столицу свою ускачет, а я — холостой, могу и жениться.

Увидев трупы и Робера, адуан нахмурился.

— Пойду своих парней позову.

Когда он ушел, Рината протянула Роберу флягу с касерой. Забирая ее, он случайно коснулся руки девушки, а та дернулась, будто от удара.

— Простите.

Рината только хмыкнула.

— Никуда я не поеду. Нечего мне, такой убогой, порядочному человеку кровь пить или чужих слуг ночным криком будить.

— А как же Алва?

Она пожала плечами.

— Хороший человек наш Проэмперадор. Красивый, добрый, но очень грустный. — Робер удивился, лично он ни разу не видел Рокэ тоскующим. — Думала, если рядом с таким побуду, попривыкну к мужчинам немного. Только не отпускает меня никак. Умом понимаю, что глупый это страх, а как кто за руку возьмет — до дрожи противно.

Роберу было жаль эту девочку, которой чужие войны сломали жизнь. Перед собой было не так стыдно, как перед ней. За себя, за Альдо и его амбиции, за Алву, Дикона, адуанов и бириссцев. За каждого, кто взял в руки оружие, чтобы пустить его в ход против чужих матерей, жен и дочерей.

— Простите, — повторил он.

— Давайте копать. Мне скоро стол к обеду накрывать нужно.

***

Адуан не обманул. С ним пришло много его солдат, так что лопат, найденных в домах, на всех не хватило. Уставшего Эпинэ от работы отстранили, он сидел на холодной земле, постелив плащ и согреваясь крепким пойлом.

Смотрел на мертвых, а думать приходилась о живых, потому что все сказанное Диконом в бреду тревожило. Робер волновался за Окделла. Создатель забрал слишком многих его друзей, а мальчишка нравился Роберу достаточно, чтобы счесть его близким человеком. Трудно не полюбить того, кто рискует, стараясь тебя защитить. О королеве он знал мало, но если слухи были правдивы, то приди Алве в голову шальная мысль стрелять в каждого, кто за ней волочился в юности или осмеливался вздыхать сейчас, в столице не осталось бы кавалеров. То, что рассказал Дикон, свидетельствовало: Катарина подарила этому юнцу какую-то надежду. Тайное свидание во дворике аббатства? Никому не нужные откровения, способные не отпустить на волю сердце влюбленного идиота, а лишь взволновать его еще больше? Добрые женщины так не поступают, несчастные и одинокие королевы не привязывают к себе покрепче поклонников, обрекая их на сердечные муки. И все же он слишком плохо знал Катарину, чтобы о ней судить, но зато неплохо разобрался в Эгмонте Окделле.

Грешно было так думать, но, возможно, Дикону повезло, что он не узнал отца лучше. Разочарование могло бы оказаться весьма болезненным. Робер слышал историю о печально закончившейся любви Эгмонта к некой прекрасной даме и, если честно, совершенно не понимал, зачем герцог поведал об этом Мишелю, который, перебрав вина, проговорился об услышанном. Никакого благородства в том, чтобы заявить невесте, что его сердце отдано другой, и потребовать назвать старшую дочь именем соперницы, Робер, признаться, не видел.

Алва вызывал у него уважение хотя бы тем, что, запутавшись в своих связях с королевской семьей, не пытался завести удобную герцогиню. Женщину, которая была бы вынуждена сохранять фальшивую надменность, прячась в фамильном замке от своего горя, чужих насмешек и сочувствия. Даже любя Мэллит, Робер понимал, что однажды должен будет жениться, чтобы продолжить род. Он отчаянно хотел взять ее в жены, несмотря на все условности и запреты, но знал, что она не пойдет за него, даже если ей придется залечивать сердце, которое Альдо однажды разобьет. Хорошие женщины так не поступают, они не награждают нелюбимых мужей собственным отчаяньем, а Мэллит была прекрасна в своих чувствах. Отчасти он был благодарен этой войне за то, что теперь у него нет будущего. Не придется лгать другой женщине, стараться ее понять и принять, даже если не удастся полюбить. Браки по договоренности — не редкость. Он бы взял дочку старого Лиса, если бы ему ее отдали, но наказывать женщину за то, что у нее не было выбора, подло. Он планировал стать верным и заботливым мужем той, с кем сведет судьба. Сделать все, чтобы она не чувствовала себя одинокой. А Эгмонт Окделл никогда не любил никого, кроме себя и раздутого чувства собственного достоинства. Такого же фальшивого, как его сердечные раны.

Катарина Ариго слыла умной женщиной, такая не пройдет мимо слухов, неужели она могла не заметить, что скрывается за блеском шпаги и рыцарской галантностью? Или они сошлись, рассказывая друг другу сказки, в которых все вокруг было черно, кроме их уверенности в собственной добродетели? В это Робер мог поверить, а в великую любовь — отчего-то нет. Эта откровенность королевы с Ричардом и его убежденность в непогрешимости эра Августа Роберу не нравились. Штанцлера он недолюбливал за изворотливость и лживость. Человек, который живет тем, во что верит, не станет прятаться за спинами таких мальчишек, как Окделл. Зачем ему было сближаться с ним? Бедный Дикон, выходило, что его все использовали в своих целях. Зачем Алве взбрело в голову держать в своем доме сына человека, которого он убил? Ворон так развлекается? Да, ему нравится шокировать всех, включая кардинала и собственную любовницу. Но что станет с мальчиком, когда эта забава ему надоест?

— Время обеда, — напомнила ему о себе Рината. — Идите к больному, я вам принесу еду, как только накрою Проэмперадору.

Он с благодарностью кивнул. Похоже, они снова остались в овраге вдвоем, солдаты, забрав с собой лопаты, уже поспешили к кухне. Со своей работой адуаны, впрочем, справились прекрасно. Он увидел больше двух десятков новых могил, не считая тех, что вырыл сам.

— Буду ждать.

— Завтра придете? — Она указала на два тела, отброшенных в сторону. У одного к безглазому черепу прилип клок седых волос, на другом скелете еще не до конца сгнила одежда бириссцев. — Этих они хоронить отказываются.

Он кивнул:

— Я приду.

— Спасибо. — Немного замявшись, она протянула ему руку. Робер лишь на мгновение сжал липкие от пота пальцы, поднимаясь с плаща. У девушки задрожали губы, но она сдержалась и не отшатнулась. Кажется, это ее обрадовало. Рината слабо улыбнулась ему и убежала по тропинке, на ходу отряхивая перепачканную в земле юбку.

Подняв плащ, Робер пошел следом за ней. Во фляге еще оставалась касера, он пил ее мелкими глотками, чувствуя, что хмель начинает брать свое.

— Может, наконец-то я высплюсь? — спросил он у одинокой яблони с облетевшей листвой и кое-как уцелевшим плодом, болтавшимся на ветке. Неужели тот ждал, чтобы стать именно его добычей? Глупость, конечно, но, сорвав яблоко, Робер до блеска натер рукавом его кожуру, пытаясь сделать этот плод еще красивее. Он подбросил его в руке, решая, в какой бок вцепиться зубами.

— Отличное яблоко. — Алва и впрямь умел подкрадываться к людям, словно одна из приспешниц Леворукого. Перехватив в полете добычу Робера, он откусил кусок и недовольно поморщился: — Кислятина.

Впрочем, возвращать украденное он не стал, так и хрустел им, разглядывая ровные ряды могил.

— Любите яблоки?

— Ненавижу, — легко признался Рокэ. — Особенно поздние сорта.

— Тогда зачем вы забрали его себе? Потому что оно последнее? Потому что приглянулось мне?

— Понятия не имел, что вы так им дорожите или что в моем лагере есть что-то принадлежащее маркизу Эр-При, включая его собственную персону.

— Тогда прикажите вырыть еще одну могилу, герцог.

— Этого мне не хочется так же, как есть яблоко.

— Пусть другие мараются?

Алва изобразил на лице искреннее удивление.

— Так вот от кого мой оруженосец нахватался таких пафосных сравнений. Или это он на вас так пагубно влияет?

— Мне нравится Окделл.

Рокэ пожал плечами.

— Такая чудовищная глупость просто не может не быть обаятельной.

— Наивность.

— Мы говорим об одном и том же, только вам по вкусу лестные для Повелителя Скал слова, а я предпочитаю называть вещи своими именами. Ричард Окделл — наивный и доверчивый дурак, который бесславно погибнет, если не изменит этот прискорбный факт.

— Нет, если его будет кому защитить.

— Это вы на себя сейчас намекаете? — усмехнулся Ворон. — Очень самонадеянно для человека, чья жизнь и свобода зависит от других.

— Я говорил о вас. — Робер понимал, что ступает на тонкий лед. Увы, но от интриг двора Ричарда мог защитить лишь Алва. Вот только кто спасет его потом от самого герцога? Алве так нравится уничтожать наивность своего оруженосца и его веру в людей, о которой в зрелости так грустно сожалеть. Ричард должен повзрослеть сам, тогда, когда придет его время, и гнать его к здравомыслию — все равно что отнимать у ребенка его первую игрушку. Он за это не поблагодарит, не сможет подарить привязанность в обмен на издевку. Строгих и насмешливых наставников никогда не любят, даже понимая, что от ласковых и снисходительных учителей пользы намного меньше. Вот только Ворон не выглядел человеком, который нуждается в чужих привязанностях настолько, чтобы утомлять себя объяснениями принятых решений.

— В глубине души вы все еще молоды, Эпинэ, и тоже невероятно глупы. Во мне уже нет ни юности, ни присущей ей блаженной дури. Была ли она вообще? Да, к моему великому сожалению, и мне не понравились ее последствия. Было интересно узнать, можно ли выбраться из клоаки собственных надежд без существенных потерь, но пример герцога Окделла красноречиво свидетельствует о том, что глупость порывов не излечить ни деньгами, ни женской лаской. Даже получая пощечины от судьбы, наивный идиот будет отмахиваться от полученных уроков, как от ненужного мусора. Я устал от предсказуемости, а Ричард Окделл так постоянен в своем непостоянстве чувств, мыслей, а главное — стремлений, что меня от скуки уже тошнит. — Рокэ протянул ему остаток яблока и хитро прищурился: — Советую вам его выкинуть.

А что, если он не желает? Казалось бы, Алва признал, что он просто развлек себя, пусть даже не так, как хотелось, но его выбор кандидата на роль игрушки говорил о многом. Почему именно Дик? Неужели в этом мире было мало обиженных Вороном, осиротевших по его вине? Так какого Леворукого? Он чувствует, что Окделлу задолжал больше, чем остальным, или все несколько иначе? Алва был слишком непредсказуем с этой своей ленивой ухмылкой на губах, но Робер почти убедился в том, что ему можно доверять. По глупой причине, в которой была виновата странная Рината и выпитая касера. Ему пришлось едва ли не вырывать яблоко из пальцев, до последнего сжимавших черенок. Может ли такое быть, что Рокэ уже по-своему привязан к Ричарду, и привязан достаточно сильно, чтобы хоть немного сожалеть? Если не о ненависти, от которой он так легко отказывался, то о той искренней любви, которую сам Окделл не замечал. Ее ведь постоянно гнали прочь, а вспышки этого чувства были слишком скоротечны, чтобы победить все то, что отрицало саму возможность подобной привязанности. Но все же…

— Кислое, — признался он, попробовав яблоко.

— Выбросьте, — еще раз посоветовал Алва.

— Ни за что. Я его доем.

— Зачем? Потому что иначе это никому не нужное яблоко сгниет?

— Причин множество. Я не люблю разбрасываться огрызками, даже если мне тоже не нравится кислятина. Этот вкус честнее приторной сладости и очень недолог. Плоды спеют быстро и неотвратимо. Если любите яблоки слаще, вы могли бы положить его в тепло, но вы его уже надкусили. Не знаю, кому и чему назло. Мне это даже не слишком интересно. Возможно, у меня мало времени, может, вообще нет, если вы сейчас кликнете своих верных адуанов или потянетесь к пистолету за поясом. Я ничего не могу сделать для того, чтобы это яблоко стало вкусным. Только доесть, чтобы совсем не пропало.

Алва хотел что-то сказать. Судя по ухмылке, кривившей губы, он намеревался высмеять одновременно его самонадеянность, всех оруженосцев вместе взятых и великое множество яблок, но Робер не собирался его слушать. Он шел к дому и думал, что короткая фраза, брошенная ему в спину на певучем языке южан, не могла быть ничем, кроме проклятья, а значит, у него еще есть немного времени, чтобы… Дальше этих мыслей он не заглядывал. Дикон сам решит, что ему делать со своей правдой, когда Робер откроет ему на нее глаза.

***

Лгать он умел. Все постигают эту нехитрую науку, когда хотят защитить кого-то от боли или разочарования, а также самим защититься от подобных чувств. Он не стал объявлять больному мальчишке, что тому нравится Алва, вместо этого попытался поискать причины, как такая странная связь возможна, и обнаружил, что их множество. Дикон совершенно не умел скрывать свои чувства. Когда он рассказывал о дуэли или об истории с фамильным кольцом, его глаза горели юношеским восторгом. Даже сам факт, что он был выбран для службы не кем-то, а самим Первым маршалом, вызывал у него странную смесь эмоций. Дикон был всего лишь живым, непосредственным и непоседливым ребенком, который очень не хотел возвращаться в сырые мрачные стены фамильного замка. Зачем его отдали в Лаик на растерзание Арамоне? Чтобы опозорился, наделав глупостей? Чего добивался Штанцлер, внушая растревоженному переменами мальчишке, что он непременно должен быть как все? Это все равно что подрезать крылья птенцу, который вывалился даже не из гнезда, а из стальной клетки.

— Близнецы мне сразу понравились, — запальчиво говорил Дик, отворачивая потное лицо от ложки с супом. — Но я не должен был ни с кем сближаться, чтобы не навредить ни себе, ни другим. Странно, но тогда я немного надеялся... Казалось, Придд должен меня понять. Мы оба с ним — Люди Чести, но он оказался таким холодным, что даже многие приспешники Олларов вызывали большую симпатию. А еще постоянные придирки Арамоны, которые приходилось терпеть! Ну а потом меня обвинили в том, что я — Суза-Муза. Эр Август сказал, что я должен молчать и терпеть, но меня бы выгнали из Лаик, если бы не друзья. А Придд — просто трус, даже стыдно вспоминать, как я хотел с ним подружиться.

— Ты что-то для этого предпринял?

Ричард махнул рукой на его вопрос.

— Он тоже не очень-то старался.

— Его семье и так хватало проблем. Возможно, Валентину тоже велели проявлять осмотрительность. У всех еще был свеж в памяти шумный скандал в Доме Волн, который у Олларов и так в не слишком большом почете.

— И это единственное, в чем Оллары правы! — ершился Ричард.

— Ты бы вышел вперед, обвини Арамона во всем его, а не тебя? Пошел бы против данных тебе наставлений?

— Да! — Ричард немного успокоился и признал свое решение поспешным: — Не знаю.

— Тогда постарайся не судить других.

— Его предки — трусы, а я не стал бы позорить святого Алана. Да! Я бы вышел!

Робер не удержался и погладил его по макушке.

— Дикон, ты даже сейчас тратишь время на раздумья, а тогда мог просто растеряться.

— Вряд ли… — не слишком уверенно заспорил Дик. — Ладно, я не злюсь на Придда, но не проси меня его уважать.

Ну кого он мог осудить? Робер был взрослее Дика, когда его позвали на никому толком не нужную войну. Он на нее пошел, в глубине души прекрасно осознавая тщетность этого восстания. Не потому, что у Олларов уже тогда был Ворон. Просто все эти осанистые Люди Чести напоминали ему стадо гусей, каждый из которых мог идти в заданном направлении, лишь повинуясь прутику в руке, что их пасла. Одни ругали высокие налоги и притеснение старой знати, другие через слово поминали времена королевы Алисы и вспоминали Ракана, а третьи перечисляли, каким унижениям подвергается Создатель, которому запрещает молиться насаженная правящим домом ересь. Только очень умелый интриган мог свести все эти чаянья к единому бунту. Штанцлер бесил его своей хитростью, тем, что, оплатив свои амбиции чужой кровью, ухитрился остаться в тени. Был «вынужден» оставаться при дворе, «терпеть» власть, выпрошенную для него королевой, которой Сильвестр позволил добиться своего, потому что предпочитал держать опасных врагов на коротком поводке.

— Я сражался не потому, что считал это своим долгом. Не пытался доказать, что я чем-то лучше братьев, которых дед, отец и даже мать всегда любили немного сильнее. Мне было бы легко и дальше считаться худшим из Эпинэ, останься они в живых. Но люди, которых я любил, даже считая их неоправданно порывистыми и отчаянными, пошли умирать, и мне оставалось только отправиться следом. Тогда я не понимал причин своего выбора, сегодня мне сказали, что непонятно, кого жалеть сильнее — тех, кто умер или кто вынужден жить с пустым от злости сердцем.

— Робер… — Ричард растерялся. Наверное, его не учили уважать чужую слабость. Не говорили, что война — не всегда идеалы, а зачастую — глупость и грязь.

— Мне не жаль, что я жив, потому что здесь больше не пусто, — он ударил себя в грудь и улыбнулся. — А ведь когда-то тут было холодно. Черно от зависти к братьям, ладившим между собой и обласканным родителями, от неумения любить кого-то вопреки, а не за что-то. Ты тоже повзрослеешь, Дикон. Научишься ценить поступки выше льстивых слов.

— Я так и делаю. Разве я кого-то обижаю неверной оценкой? Если ты вступаешься за Придда, то…

— Я говорю об Алве.

Окделл нахмурился.

— Он убийца!

— Так может говорить ребенок, а не солдат, который прошел войну. Если хочешь больше узнать о смерти отца, почему бы тебе не спросить Алву? У любой правды всегда две стороны.

— Он не скажет. Только на смех подымет.

— Спроси еще раз. Сильные люди должны добиваться своей цели, а не отступать. Я понимаю, что приятнее слышать мнение твоих доброжелателей, но и поворачиваться спиной к тому, кого считаешь врагом, не стоит. Он ведь заботится о тебе.

— Тоже мне, забота, — надулся Ричард. — Подачки. Для него это мелочи.

— Но для тебя — нет. Не придумывай, что думают другие, верь тому, что сам чувствуешь. Он спас тебе жизнь во время неравной дуэли, вернул фамильное кольцо, которое ты проиграл. Ты ни в чем не нуждаешься в его доме. Тебя не унижают.

— Еще как унижают!

— Поверь мне, нравоучения или насмешки не имеют ничего общего с издевательством. Ты сам говорил, что Алва спас тебя в Фабианов день от позора…

— Возможно, его попросила королева?

— Чтобы герцог прикончил тебя из ревности? Ты же сам приписывал ему склонность к подобным варварствам. Алва — не тот человек, который станет потворствовать чужим прихотям. Он поступает только по собственной воле. Тебе есть о чем подумать.

Ричард не хотел признавать поражение и вцепился в свой самый веский аргумент:

— То, как он обходится с Катари… с Ее Величеством, — низко! Ни один Человек Чести не согласился бы на подобную мерзкую сделку.

— Ты говорил, что он любит ее. Что же отвратительного в том, чтобы быть с любимой женщиной?

— Но она не хочет быть с ним, ее это унижает!

— Униженные девицы выбрасываются из окон.

— Королева не располагает собой! Она — защитница всех Людей Чести.

— Ну, стоять на страже их интересов она могла бы и подурнев, располнев или изуродовав себе лицо. Даже без этих крайностей любая женщина знает, как отвадить от себя мужчину, которого не желает принимать в своей спальне.

— Ее Величество слишком возвышенна для таких мещанских выходок!

Робера уже начало раздражать упрямство Дикона.

— Ну да, крутить шашни с любовником на глазах у всего королевства может только возвышенная эрэа.

— Как ты можешь, Робер! Ты плохо знаешь королеву, не говори так о ней!

— Моя вдовствующая королева в Агарисе, и ее вряд ли уложит в постель с нежеланным любовником что-то кроме собственной глупости.

Дикон обиженно нырнул в ворох одеял, давая понять, что отныне и навеки они в ссоре. Кажется, Робер начинал понимать желание Алвы вбить в голову Повелителя Скал хоть толику житейской мудрости. Некоторым взрослеть просто необходимо. Мириться с мальчишкой он не собирался. Пусть сопит от злости, хорошенько обдумав его слова.

***

Обиды Дикона хватило до вечера. Выспавшись и напившись отвара, он принялся притворяться увлеченным чтением, бросая на уставшего после похорон двух барсов Робера сердитые взгляды. Эпинэ старательно их не замечал, попивая вино, которое где-то раздобыла для него в знак благодарности Рината. Оно было местной кислятиной, но во времена, когда даже Проэмперадор вынужден был довольствоваться касерой, он чувствовал себя важным, по меньшей мере, как казарон.

— Я тоже хочу выпить, — подал голос Дик. Робер мотнул головой в сторону пыльных бутылок. — Нальешь мне?

— Сам справишься.

— Робер, не злись, — Дик подсел к столу. — Я готов признать, что лично мне Алва не сделал ничего плохого, но о королеве мы говорить не будем, пока ты не узнаешь ее поближе. Знаешь, она такая…

— Ты сам хотел поговорить о чем-то другом.

— Но с кем мне ее обсуждать?

— С подушкой. Расскажи мне лучше о даме, которая приобщила тебя к любовным утехам.

— Баронесса — красавица... — Дик замялся и покраснел: — Эр Рокэ… отправил меня к ней после дуэли с Эстебаном.

Похоже, Ворон сделал все возможное, чтобы уберечь Ричарда от глупостей, и не его вина, что тот продолжал упрямиться.

— Может, по возвращении тебе стоит уделять ей больше внимания?

— Это будет неправильно по отношению к королеве. Я останусь ей верен! Хотя неприятно, когда к тебе ревнует такой человек, как Ворон.

Выслушивать еще порцию бредней усталому Роберу не хотелось.

— Может, не к тебе, а тебя? Заботится по-своему, не хочет, чтобы ты лишился головы.

Серые глаза Дикона стали огромными от удивления. Потом он тихо прошептал, наклонившись над столом:

— Я тоже сначала немного опасался всяких непристойностей. Королева сказала, что боится за меня... Ты слышал про эту историю с Джастином Приддом? Но эр Рокэ ни разу не дал мне повода для волнений.

Робер нахмурился. В какой момент привязанность, которой он намеревался добиться в ответ на щенячьи восторги Дика, превратилась в разговор об «этом»?

— Ричард...

— Нет, я рад, что не во вкусе монсеньора. Мне бы вряд ли удалось скрыть свое отвращение к таким вещам. Кстати, а почему ты считаешь, что он меня ревнует?

— Я имел в виду не совсем ту ревность. Речь шла о влиянии, которое оказывает на тебя королева.

Дик его не слушал.

— Эр Рокэ говорил, что спать с собственным оруженосцем — пошло. Неужели на самом деле он так не считает?

Отыскав новую тему для волнений, Дик скрылся в спальне с книгой и бутылкой. То, что он разбудил зверя, который оказался намного страшнее чудовища Раканов, Робер понял на следующий день.


***

Окделлу стало лучше, и на завтрак им велели явиться в дом Проэмперадора. Рокэ принимал их в одиночестве. Вейзель со своими канонирами покинул лагерь, отправившись вперед, о чем им и сообщил Алва:

— Не желаю тащиться с пушками, господа. Мы выезжаем через три дня налегке.

Герцог отложил книгу и потянулся к стакану. Щедрость Ринаты Робер переоценил: вино уже добыли и для Рокэ.

— Что вы читали, монсеньор? — вежливо поинтересовался Ричард, не отрывая взгляда от куска прожаренного мяса.

— Книгу.

— Интересно?

— Вполне.

— Вы не могли бы потом дать ее мне?

— Вы вряд ли читаете на гайифском, юноша.

— На гайифском… — протянул вспыхнувший, как утренняя заря, Окделл. Если бы в этот момент можно было с сердитым рычанием побиться головой об стол, Робер бы с радостью это сделал. Может, тогда бы в ней проснулось понимание, о чем, а главное — каким местом его юный друг думает. Тем самым, особенно ценимым в Гайифе?

— Ричард, давай поедим.

Алва, видимо, привык к своеобразному поведению своего оруженосца, потому что только пожал плечами.

— Она о стратегии и тактике, а не о тех забавах, о которых вы подумали, юноша. Эти гайифцы, знаете ли, недурно воюют, а не только мужеложствуют.

— Я ни о чем таком не подумал, эр Рокэ! — запротестовал Ричард. — Это же грех…

— Многие ваши ровесники с вами не согласились бы, — ухмыльнулся Алва. — В молодости хочется взять от жизни все, так почему бы не вкусить и любви по имперски?

— Вы же не хотите сказать…

Герцог перевел взгляд с совершенно малинового Окделла на сердитого Эпинэ. Судя по хитрому прищуру синих глаз, ему уже стало любопытно, к чему приведет этот разговор.

— Пробовал ли я? Разумеется. Юности свойственно любопытство.

— В-вам понравилось? — нервно сглотнул Ричард.

— Чем, позвольте узнать, вызван ваш интерес к этому вопросу?

Окделл замотал головой.

— Ничем. Просто спросил.

— Желаете услышать подробности?

— Н-нет.

— Ну что ж, это был занимательный опыт, но я пока не испытывал желания его повторить. Хотя, чем Леворукий не шутит, если мне однажды надоедят вино и женщины и я начну предпочитать касеру с мужчинами, то вы узнаете об этом первым.

— Касеру… — Дик в ужасе взглянул на графин на столе и вскочил на ноги. — Нет, не надо мне говорить. Зачем? Я не интересуюсь… Я все равно не смогу ответить на ваши чувства. Мое сердце уже занято! Прошу меня простить…

Дикон пулей вылетел из комнаты.

— Эпинэ, если вы немедленно не объясните мне, что тут происходит, я вас действительно пристрелю.

— Стреляйте, — кивнул Робер, полностью уверенный, что он это заслужил.

Ну кто знал, что Ричард воспримет все так буквально и с ходу возомнит себя жертвой готовящегося совращения? Еще вчера он верил, что Алва собирается его убить, а сейчас думает, что герцог к нему как-то даже слишком привязан. Непоследовательность настолько абсурдная, что это не укладывалось у Робера в голове. Перед Вороном было стыдно. Кажется, он лучше оценил недозрелый плод, что сейчас пугал солдат своими маковыми щеками.

— Что вы сделали с моим оруженосцем? Раньше он был лишь немного невыносим, а сейчас смахивает на умалишенного.

— Смена обстановки, война опять же, странные пророчества, болезнь…. Успокоится. Наверное.

От дальнейших расспросов Робера спасло появление Жана. Воспользовавшись тем, что у того к Проэмперадору был серьезный разговор, Робер трусливо сбежал, на ходу дожевывая мясо.

Рината, прибиравшаяся в одной из комнат, показалась ему просто утренним чудом.

— Вам нужна помощь? В чем угодно. Я готов копать могилы, стирать простыни и даже выбивать пыль из матрасов, лишь бы быть достаточно занятым, чтобы не прикончить одного юного идиота.

— Убитых уже похоронили, а с уборкой и стиркой я сама справлюсь. — Она немного смутилась. — Верхом меня ездить научите?

— Конечно.

На прогулку за ними увязался Клаус со своим Лово — не столько следить за пленным, сколько вздыхать, глядя на трусящую на смирной кобылке девушку. Когда Рината освоилась достаточно, чтобы Робер мог отпустить повод ее лошади и позволить ей немного проехать вперед, адуан нахмурился:

— Может, я и не из благородных, но своего никому не отдам.

— У меня уже есть любимая девушка, в Агарисе. Даже если я не доживу до встречи с ней, это еще не повод заводить романы. Тем более — заранее обреченные на провал. Вы не могли не заметить, что ваша избранница сторонится мужчин.

— Вот и господин Прымпердор говорил то же самое… Но ничего, оттает она. Девка сразу видно, что с характером, такие красотки долго на луну не воют. Оправится.

— Что ж, желаю вам удачи. Ваш пес не набросится на меня, если мы продолжим урок?

Адуан улыбнулся, потрепав Лово по затылку.

— Не набросится. В седле отсюда все приятнее уезжать будет, чем в повозке с провиантом трястись.

Прогулка затянулась почти до обеда, а учитывая испорченный Окделлом завтрак, Робер прилично проголодался и заглянул на кухню. Поесть он предпочел там, с солдатами, во избежание визита к Проэмперадору. Ричард, кажется, тоже не горел желанием видеться с Алвой. Он сидел без мундира в натопленной комнате и читал книгу, которую при появлении Робера шустро сунул в стопку на столе.

— Ужасно глупо вышло сегодня утром.

Робер кивнул. Если Дик это понимал, то у нелепой ситуации был шанс разрешиться без последствий.

— Рад, что ты так думаешь. — Он сел к столу и налил себе немного касеры. К счастью, потребление им этого напитка у Ричарда смущения не вызвало.

— Я не должен был так себя вести. Все ведь знают о Придде, понятно же, что у эра Рокэ были мужчины.

— Алва говорил о юности, речь не могла идти о Джастине. Впрочем, это не наши заботы. Я не думаю, что он хочет тебя совратить. Его беспокойство больше похоже на дружеское участие.

Последнюю часть фразы Дик пропустил мимо ушей.

— Только плохо, что для него подобные романы в порядке вещей. Теперь, зная, что я осведомлен о его тайных желаниях, он будет мстить мне за отказ. А возможно, и тебе — как свидетелю его порочности. Робер, как же хорошо, что ты обо всем догадался. Если бы случилось непоправимое, я никогда не смог бы смотреть в глаза королеве и эру Августу.

В голове Робера мелькнула шальная мысль, что если таковы будут последствия грехопадения Ричарда Окделла, то лучше бы ему состояться. Стало даже жаль, что герцог Алва, скорее всего, категорически откажется принимать участие в совращении своего оруженосца.

— Ричард, твои страхи совершенно необоснованны. Алва не станет принуждать тебя к чему-то против воли.

Дик вздохнул.

— Дело ведь не только в силе. Если бы он пообещал мне оставить в покое Ее Величество, я бы, не задумываясь, принес себя в жертву. — Подтверждая свои слова, Дикон дернул себя за тесемку у горла, и рубашка съехала с его влажного от пота плеча.

Что-то подсказывало, что Катарина, лишившись по вине Окделла красавца любовника, не в благодарностях будет рассыпаться, а глаза ему выцарапает. Поняв, что ему в голову лезут еще более глупые мысли, чем мальчишке, Робер пощупал свой собственный лоб. Увы. Списать все на начинающуюся болезнь у него не вышло. Оставалось надеяться, что плохо хотя бы его юному другу.

— У тебя опять начался жар?

— Наверное.

— Я принесу воды. Тебе надо вымыться, принять лекарство и лечь в постель. Перед долгой дорогой ты должен полностью поправиться.

Ричард понюхал свое запястье и, поморщившись, кивнул. Робер с помощью двух солдат быстро натаскал воды и, помимо настоя от простуды, выпросил у лекаря сонную микстуру для себя. Где взять деревянную лохань для купания, подсказала Рината, она же принесла мыло и отрез мягкой ткани, которым можно было вытереться. Завесив окна одеялами, чтобы не выходил теплый воздух, Робер подбросил в очаг дров. Он любил воду так же сильно, как если бы родился спрутом. В армии он с удовольствием сбегал с утра из лагеря на реку или обливался у колодца, чувствуя прилив бодрости. Впрочем, понежиться в теплой водичке он бы тоже не отказался.

Не менее довольный предстоящим купанием Дикон разделся и забрался в лохань до того, как Робер успел наполнить ее хотя бы наполовину. Чтобы не замочить одежду, Робер снял ее, прежде чем начать поливать Дика согретой водой. Мыло Ринаты хорошо пенилось. Дик мылся, как и положено ребенку: фыркал, плескался, словно жеребенок, а когда у него потекло из носа от пара, потребовал касеры.

— А ну, прекрати, — не выдержал Робер, когда ему снова плеснули в лицо. — Мы уже весь пол залили. Мне воды на купание почти не осталось, придется опять по холоду к колодцу тащиться.

Воспользовавшись тем, что лохань им досталась огромная — в ней при желании можно было растянуться в полный рост, — Ричард подвинулся, сделав глоток из стакана:

— Залезай ко мне.

Между прогулкой на улицу и небольшими неудобствами Робер выбрал тепло и тесноту, подтащив поближе котел с остатками горячей воды и два полных ведра. Сев за спиной Дикона, он быстро намылился и даже Ричарду немного потер худую спину.

— Щекотно, — фыркал Дик. Сочетание горячего пара и крепкой выпивки сказывалось на нем плохо: глаза пьяно блестели, а язык начинал заплетаться.

— Друг мой, поставь-ка стакан на пол, давай смоем с тебя мыло и отправим в постель. Спать будешь крепко…

Ричард послушно кивнул, но, пытаясь подняться, пошатнулся. Касера пролилась на пол, и, откинувшись на грудь Робера, Дик виновато улыбнулся:

— Голова кружится.

— Ты просто несчастье какое-то ходячее… — Обняв его за талию, Робер перегнулся через бортик лохани, чтобы смешать холодную и горячую воду, и вылил полный черпак на голову Дика. Тот фыркнул, отплевываясь, и рассмеялся так заразительно, что Робер расхохотался вместе с ним.

Разумеется, именно в этот момент дверь во флигель открылась, и носок сапога герцога Алвы врезался в одно из пустых ведер. Глядя на открывшуюся его глазам картину, Ворон усмехнулся. Робер убрал руки, а Дик сполз в воду по покрасневшую от смущения шею.

— Мы моемся, — отчитался Дикон.

— Всегда считал, что этому занятию стоит предаваться в одиночестве. Ну, или, в крайнем случае, в компании сговорчивой женщины, но никак не с приятелем.

— Воды было мало, эр Рокэ.

— Забавно, мне казалось, два колодца на деревню — более чем достаточно. — Он подошел к столу. — Позаимствую у вас книги, юноша. Мои воинственные гайифцы были хороши, но коротки. А вы, Окделл, вытирайтесь и одевайтесь, я намерен до ужина проверить, не забыли ли вы напрочь, как держать шпагу.

Длинные пальцы Алвы быстро перебирали книги. Одна из них вызвала у него такое искреннее любопытство, что он углубился в чтение, не отходя от стола.

— Эр Рокэ, может, вы выйдете? — взмолился Дикон.

— Зачем? Вы прямо сейчас демонстрируете, что мужское общество не вызывает у вас никакого стеснения, а я не отличаюсь от господина Эпинэ ничем, кроме наличия ума и снисходительности, которая так дорого мне обходится. Выполняйте приказ, Окделл. Вы сначала — мой оруженосец и лишь потом — причина недоумения.

— Я не могу встать, — простонал Ричард, у которого от смущения покраснели даже уши.

— По каким же причинам?

— Мне нельзя… Потом. Я скоро приду.

— У него от жара голова закружилась. — Робер не собирался позволять Алве высмеивать Дика, даже если тот заслужил это своими глупостями. Подхватив юношу под мышки, он поднялся, заставляя его встать на ноги. — То, что я должен домыться, надеюсь, никому не помешает?

Ричард охнул, прикрывая руками будущее наследие Скал, причем сразу двумя ладонями, одной для этого оказалось недостаточно. Робер обругал себя последними словами, ему и в голову не могло прийти что-то подобное. Минуту назад, до появления в комнате Ворона, когда они плескались и дурачились, Дик был совершенно спокоен, а сейчас у него подгибались колени, и он от отчаянья кусал губы, пытаясь справиться с неуместным возбуждением. Робер посчитал нужным его отпустить, позволив рухнуть в воду.

— Уходите, — взмолился Дикон, закрыв руками лицо. — Я оденусь и сразу приду… Я…

По тому, как сузились зрачки Алвы, невозможно было понять, злится он или готов расхохотаться. Впрочем, его слова все же кое-что прояснили:

— Даю вам на сборы ровно пять минут, юноша. Сегодня вы ночуете в моей гостиной на диване. Пока я по воле Леворукого несу за вас ответственность, вы, Окделл, будете совершать глупости лишь по моему прямому приказу или получив на это соответствующие разрешение. Если ваше состояние того требует, можете кашлять хоть до рассвета. На этом все. — Алва бросил на стол книгу и шагнул к двери.

— Нет! Я не могу спать с вами, я хочу с Робером!

Более двусмысленную и неуместную фразу трудно было себе представить. Дикон боялся не Ворона, а своего желания, проснувшегося под насмешливым взглядом синих глаз и мешавшего прятаться от правды. Дик мечтал стать добровольной жертвой этого тирана не потому, что кого-то от чего-то защищал, ему просто очень хотелось быть любимым. Не бледной королевой или покладистой баронессой, а кем-то сильным, противоречивым и сумасшедшим достаточно, чтобы рядом с ним хотелось гореть и жить, а не мылить пеньковую веревку. Самое странное, теперь Робер понимал, что у Алвы тоже была потребность беречь этого искреннего в своей глупости мальчика, достаточно сильная, чтобы не обернуться, произнося насмешливые слова:

— Спите хоть со зверем Раканов, юноша. — Ворон тихо рассмеялся. — С кем угодно, на самом деле. Мне безразлично, что с вами станет. Путь это волнует маркиза Эр-При. Дозревайте где хотите и с кем хотите.

Он хлопнул дверью до того, как Робер нашел какие-то слова оправдания. Все это было такой величайшей глупостью, что просто не укладывалось у него в голове. Дикон бочком, цепляясь за него, выбрался из купели и, шмыгнув носом, бросился в спальню, схватив со скамьи ворох одежды. Робер растерялся, чувствуя, что ступил на хрупкий лед чужой, такой невозможной, неправильной, но все же существующей привязанности и, по обыкновению, все изгадил. Где сейчас взять Матильду с ее мудрыми советами? Взглянуть бы в глаза Мэллит, чтобы поверить: любовь бывает всякой, даже такой безумной.

Ричард вовсе не был идиотом, он просто надеялся, что его можно принять. Со всем ворохом накопившихся сомнений, с отчаяньем, ненавистью, благодарностью и страхами. Он же сам шептал в бреду: «Хочу, чтобы эта война длилась вечно». Только начав поправляться, он заговорил о королеве, а тогда шептал другое: о какой-то крысе и вскрытой ране, о боли, готовности умереть и сменившей ее злой отчаянной надежде. Там, на площади, когда вчерашних однокорытников, словно товар, выставленный на продажу, разглядывали знатные господа, просчитались все. Штанцлер с его интригами, равнодушная ко всему Катарина, Люди Чести, что услышали и приняли волю Сильвестра, и даже Рокэ Алва. Выиграл только мальчик, который больше не хотел оставаться в холодных стенах Надора. Ему было больно и страшно. Но он почувствовал себя счастливым, оказавшись кому-то нужным. Понимание всего, что с ним случилось, того, как сложно будет жить с этим выбором, пришло потом, но в тот момент он был просто счастлив и не одинок. Недоверие и страхи нового дня оказались сильны, но даже они не изменили ту странную благодарность, что Ричард против воли почувствовал к своему эру. Эту шальную, нелепую и никому не нужную влюбленность в дарованную свободу, старательно отрицаемую, потому что она, неуместная и глупая, казалась предательством по отношению ко всему, во что мальчика учили верить. Конечно, в такой правде не признаешься и самому себе. Даже Робер спорил бы со своей привязанностью до хрипоты, а что взять с Дикона, для которого любовь — не колотящееся в груди сердце, а вирши Дидериха и рассуждения эрэа Мирабеллы о чести и нравственности.

— Ну и как мне теперь все исправить? — Ответа на вопрос Робер не нашел, только домылся в остывшей воде и, повязав вокруг бедер сухую ткань, подошел к столу. Хотелось выпить, но, взглянув на книгу, он позабыл о касере.

— Дикон, где ты это взял? — вкрадчиво спросил он уже полностью одетого, но еще смущенного Окделла, появившегося на пороге спальни.

— Создатель… — простонал мальчишка, снова закрывая лицо руками. — Как я мог про нее забыть?

— Где? — повторил свой вопрос Робер.

— Один офицер… В общем, я заметил ее у него в палатке, когда передавал распоряжение монсеньора. Еще давно. Потом его убили, я увидел, что генерал Вейзель собирается осматривать его вещи, чтобы передать их родным, и, когда он отвлекся, забрал из палатки книгу. Не хотел, чтобы об этом человеке после его смерти говорили гадости. Вот только позже я все время был с монсеньором и не мог сжечь ее, не вызвав любопытства. Потом я заболел, а утром вспомнил о ней, когда заговорили о Гайифе, и хотел уничтожить, но пришел ты. — Он побледнел. — Я объясню эру Рокэ…

В самой книжке, похоже, ничего зазорного не было, обычные короткие стишки. А вот гравюры, украшавшие страницы, могли вогнать в краску самого заядлого распутника.

— Делай что хочешь. — Думать о том, как его собственное поведение выглядело в глазах Алвы, Роберу было противно, но, представив, как он будет рассказывать Ворону о том, кто в действительности возбуждает Дикона, и что интерес к мужеложству, похоже, проснулся у Дика довольно давно, он вздохнул и махнул рукой. Он бы пристрелил себя еще на первой фразе. Лучше самому выглядеть растлителем оруженосцев, чем дать Алве повод высмеивать и оскорблять Дикона. Пусть Алва защищает от него юношу, если ему этого хочется. Так у Дика будет больше времени и шансов что-то для себя прояснить. — Иди и выполняй приказ своего эра.

— Не хочу, — признался совершенно несчастный Ричард.

— Увы, у нас тут только Проэмперадор волен поступать так, как ему вздумается. А злить его — не в твоих интересах.

К разумным доводам Ричард все же прислушался. Вырвав из рук Робера книгу, он швырнул ее в очаг и перевел дух, пытаясь справиться с волнением, прежде чем исчезнуть за дверью.

Робер пожелал ему удачи, хотя что-то подсказывало, что одной ею все исправить уже не получится.

***

— Нам будет позволено уехать в Агарис. — Робер с удивлением взглянул на бледного Дика. Казалось, за два часа, что юный герцог отсутствовал, он осунулся сильнее, чем за время болезни. — Эр Рокэ сказал, что раз бог козопасов вас оправдал, то по их законам вы свободны, а лично он вас не арестовывал. Меня он тоже готов отпустить. Я ему больше не нужен. Эр Рокэ сказал, что устал покровительствовать глупцу, а мои выходки его больше не развлекают.

Новость была отличная. Робер даже надеяться не мог, что все так удачно сложится. Матильда сумеет немного отогреть и развеселить Ричарда, с Альдо они непременно поладят, а вареная морковка становится не такой противной на вкус, если тому, кто ее ест, больше ничего не грозит. Штанцлер со своими интригами не дотянется до Дикона, а королева забудется. В Агарисе найдутся веселые кухарки и сговорчивые вдовы. Вот только Дик, похоже, готов разрыдаться, а не рассмеяться от облегчения.

— Ты не рад?

— Я счастлив, — прошептал мальчишка бледными губами. — Матушка поймет, что долг Человека Чести — находиться рядом со своим королем, и эр Август тоже будет гордиться моим выбором.

— А почему тогда ты грустишь? Ты не хочешь покидать королеву?

— При чем тут… — Ричард осекся. — Ах да, конечно. — Он обрадовался, найдя себе оправдание: — Конечно, я не могу оставить Ее Величество! Даже если эр Рокэ меня прогонит, я не обязан ехать с тобой. Мне можно будет вернуться в столицу, эр Август и Ее Величество будут рады. Возможно, я смогу стать порученцем графа Ариго.

Робер вздохнул. Сколько он проживет там, в водовороте чужих интриг, без защиты такого могущественного и одновременно бескорыстного покровителя, как Алва?

— А как же служение истинному королю?

— Возможно, в Олларии я пригожусь вам больше? — покраснев, спросил Дикон.

— Нет, — отрезал Робер.

— Но как же королева? Ей нужно служить, о ней нужно заботиться…

— Ее Величество и без твоего участия справлялась со своей хандрой и одиночеством.

— Эр Август…

— Про Штанцлера я даже слышать не хочу.

Ричард решил продемонстрировать наличие характера и скрестил на груди руки.

— Я вообще обязан оправдывать свое решение?

— Конечно. Иначе с позволения Алвы увезу тебя силой.

— Я сбегу, — пригрозил Дик.

— Если сбежишь, то без денег и оружия пойдешь на корм ызаргам.

Дикон вздохнул.

— Почему ты так говоришь, Робер? Я на самом деле не могу ехать с тобой.… Это трудно объяснить, но мне нельзя.

— Я приму только одну причину.

— Какую?

— Ты поклянешься, что хочешь остаться со своим эром, и сделаешь все возможное, чтобы снова заслужить его расположение.

Ричард упрямо сжал кулаки.

— Как ты можешь такое говорить! Он убил моего отца, он губит честь королевы, он постоянно меня унижает. Между нами невозможно ничего, кроме вражды, и если ты думаешь, что я стану умолять его о позволении остаться, то ты ошибаешься. Я сам справлюсь, Люди Чести милостей не выпрашивают!

— Может, потому и мрут как мухи? Иногда умнее попросить, чтобы тебя поняли, а не топиться в болоте собственной гордыни. — И почему для самого себя у Робера таких мудрых слов никогда не находилось?

— Я не отступлюсь от всего, что для меня свято! Честь превыше жизни. Если я вернусь к эру Рокэ, у меня ее скоро совсем не останется.

— Ты одержим ею сильнее, чем своей королевой и попытками соответствовать надеждам матушки. Просто смирись с этим, раздери тебя Леворукий! У меня слишком мало друзей, чтобы еще и тебя хоронить!

Все. Он сказал главное, и добавить было уже нечего. Робер сел на скамью у стола и малодушно потянулся к бутылке. Ричард накрыл его кисть своей рукой.

— Я справлюсь сам, Робер. Просто поверь в меня, пожалуйста.

— Не могу. Даже не проси. Твой эр пытался поверить, что из тебя что-то выйдет, но, кажется, уже смирился с неудачей.

— Почему вам всем нравится думать, что я ничтожество? Матушка говорила, что я не стою памяти об отце, а вы с Алвой наперебой твердите, что я безмозглый юнец. Только Ее Величество и эр Август…

— …Равнодушны к тебе достаточно, чтобы лгать.

— Ты отвратительный друг, Робер!

— Но друг. Те, кто заботятся о тебе, лгать не станут.

— Да не нужна мне, к Леворукому, такая забота! Я сам, понимаешь, сам хочу наделать ошибок и повзрослеть. Если я останусь с Алвой, то всегда буду для него: «Подайте вино, юноша. Молчите, юноша, вы все равно в этом ничего не смыслите. Идите спать, юноша, ваши зевки нагоняют на меня тоску». А я, может быть, хочу говорить с ним обо всем, что мне интересно! Задавать вопросы и получать ответы, а не насмешки. Хватит распоряжаться моей судьбой! — Дикон замолчал, поняв, что именно наговорил, и, ругнувшись от досады, убежал в спальню. — Я не поеду в Агарис.

Упрямец. Робер вздохнул. Значит, придется не оставить ему выбора. Возможно, у Алвы еще сохранилась хотя бы толика интереса ко всему происходящему. Он встал и направился в хозяйский дом. В гостиной убирала со стола тарелки и пустые бутылки Рината. Кивком головы она указала на дверь в спальню:

— Монсеньор не в лучшем расположении духа.

— Как ты это определяешь?

— Когда он злится, он просит карту, грифель и вина, а потом начинает бить бутылки.

— Он с картой?

— С вином, и битого стекла у кровати уже предостаточно.

Подойдя в двери в спальню, Робер постучал.

— Жан, идите к закатным тварям, я не в настроении обсуждать отданные вам приказы.

— Это я, — Эпинэ вошел в комнату до того, как оказался бы послан куда подальше.

Алва лежал на кровати в одних штанах, осколки бутылок валялись на полу повсюду. На столе белело несколько листков писчей бумаги, по которым расползалось пятно пролитых чернил. Дик опрокинул? Они ссорились? Вряд ли. Ворон был не из тех, кто позволит объясняться, если твердит, что ни в чем не заинтересован. Судя по его ленивой ухмылке, волноваться в этой комнате мог только Ричард.

— Я не нуждаюсь в ваших благодарностях, маркиз Эр-При, если вы явились затем, чтобы рассыпаться в них. Вы получите лошадь, немного денег и герцога Окделла в свое полное распоряжение.

— Как раз на это я и надеюсь, — кивнул Робер, прислоняясь спиной к стене. Сесть ему не предложили, и он предпочел стоять.

Алва немного удивился:

— Он не в полной мере выразил вам свои восторги по этому поводу? Я думал, не понять мое обещание освободить его от клятвы невозможно, но герцог Окделл всегда являлся образцом человека, который в состоянии по-своему истолковать даже прямой приказ. — Алва немного приподнялся на локтях, заглянув в окно чужой спальни. Робер тоже обернулся. Дик нервно мерил шагами комнату, а потом, рухнув на кровать, принялся от досады кулаком пинать подушку. Алва хмыкнул, снова потянувшись за бутылкой. — Что ж, объясните ему доходчиво тот факт, что разлучать вас или как-то иначе мешать его гайифскому счастью я совершенно не намерен. Можете заодно заверить, что я не стану делать его сердечные тайны достоянием двора и писать о них непристойные сонеты. Создатель, к счастью, не наделил меня талантом поэта. Со стороны его героические порывы будут выглядеть вполне благородно.

«Ревнует?» Эта догадка заставила Робера усмехнуться. Она казалась нелепой, как и план, вмиг созревший в его голове, совершенно абсурдный, еще более неприличный, чем мелькнувшая догадка или гравюры, которые разглядывал в его отсутствие Окделл.

— Ваше обещание было прекрасно понято и, смею заверить, оценено по достоинству. Но, получив свободу, герцог Окделл намерен вернуться в столицу.

— Вы пугаете его своим напором? — хмыкнул Ворон, чуть сощурив глаза. — Признаться, я его понимаю. Даже меня поспешность ваших ухаживаний несколько удивила, маркиз. Впрочем, я не менее шокирован уступчивостью своего оруженосца. Хотя в подобных делах я не слишком сведущ, так что вряд ли помогу вам обоим советом или своим благословением.

Не высказать ничего в ответ на насмешки дорогого стоило, но Робер сдержался, прикусив щеку. Памятуя о том, что чем больше гадостей наговорит Алва, тем, должно быть, сильнее его странная забота о Дике. Если он действительно намерен осуществить свой чудовищный план, разыгрывать оскорбленное достоинство не стоит. Ведь это может сработать. Именно это, раздери его Леворукий, а не доводы и увещевания, от которых эти гордецы так легко отмахиваются.

— Мы оба понимаем, что ждет Ричарда в столице. Наивность приведет его к гибели. Юнцам, особенно таким растерянным и одиноким, свойственно назначать на роль дам сердца особ, до которых нельзя дотянуться рукой, чтобы разочарование от первого отказа было не столь острым. Но Ричард, к моему великому сожалению, слишком деятелен, чтобы принять свою тоску как должное. Особенно если ему дали надежду. То же самое могу сказать о его слепой вере в людей, которые щедро демонстрируют ему свою привязанность. Герцогу Окделлу не чужда благодарность, но в его случае она с отрочества отягощена вбитыми в голову представлениями о том, что месть свята, а союзничество всегда честно и неизменно. Не будь их, возможно, он больше ценил бы свое место подле вас и меньше доверял бы Штанцлеру. У него был бы хоть крохотный шанс понять, что иногда стоит пожимать ту руку, которая честно бьет, а не обманчиво гладит, убеждая его в собственной силе.

Ворон сел. Кажется, разговор начал вызывать у него неподдельный интерес.

— Мне любопытно, что вы еще скажете, Эпинэ. С таким отношением к яблоку я никак не могу понять причин, по которым кто-то с вашими принципами заставляет себя, как вы изволили выразиться, его доедать.

— А вы оставили мне иной выбор, отказавшись от Ричарда?

— Полноте, он легко найдет себе новых покровителей, — пожал плечами Алва. — У него их будет такое множество, что и не сосчитать.

— Бескорыстных?

— Вы сейчас себя высмеиваете или меня?

Робер был вынужден напомнить себе о выбранной роли.

— А разве в вашей опеке была какая-то корысть? Я готов признать собственную небезупречность. Мне нравится Ричард, но нет времени ждать, когда он достаточно ко мне привяжется. Если для того, чтобы уберечь от беды, нужно подтолкнуть его в спину, навязать свою заботу и тепло, на которое он так падок, я это сделаю. Не оставлю ему выбора, даже если он отчаянно не хочет разлучаться с вами. Мне ведь не изменить того, что вам эта забава наскучила, а больше защитить его некому. Значит, я должен увезти его в Агарис. Пусть даже силой и против воли, чтобы дать время научиться отличать правду от лжи и самому понять, где и с кем его место. Могу лишь попросить не пускать по нашему следу своих адуанов, но озвучить каждому, кто станет вас слушать, что я похитил герцога Окделла, принудив его уехать со мной.

— Разве он не будет счастлив это сделать?

— Я предприму для этого все возможное, но отнюдь не уверен в своих силах. У него должен быть шанс вернуться. К собственным глупостям или к тому, что действительно окажется ему дорого.

Алва потянулся за гитарой.

— Вы смешны в своей наивности, Эпинэ. Этот юноша действительно деятелен, но он ненавидит делать выбор, предпочитает, чтобы решали за него. Можете считать, что исполнили его прихоть.

— Это вы ее исполнили, но он предпочтет остаться, даже если его будут мучить сомнения.

— Глупости.

— Наивная вера в собственные силы. Сложно довериться тому, кем восхищаешься против воли. Юный оруженосец, приносящий своему эру шпагу и вино, не вправе спорить, когда его называют дураком. Он не может преодолеть свое недоверие и робость, задавая мучащие его вопросы. Обязанность эра — наставлять и учить, и никто, кроме вас, не в силах перекинуть мост через пропасть, выдуманную Ричардом. Как он может научиться слушать, не стесняться собственного любопытства, если вы не считаете нужным с ним говорить?

— Какой я, к Леворукому, вам обоим эр? — спокойно поинтересовался Рокэ.

— Простите, герцог Алва, не хотел вас задеть. Просто мне действительно нужно было услышать, что вы отпускаете Ричарда. Я не испытывал бы угрызений совести, если бы силой увозил его от придворных интриг и навязывал ему себя как источник поддержки и защиты. Но разлучать его с человеком, который ему бесконечно дорог, несмотря на то, что он не готов признаться в этом даже себе… Я не буду чувствовать себя подлецом лишь в одном случае — если он вам совершенно не нужен.

Ворон задумался.

— Откровенность за откровенность, Эпинэ. Сначала это был всего лишь способ одновременно задеть и кардинала, и Штанцлера. Знаете, тем, кто мнит себя вершителем чужих судеб, полезно изредка напоминать, что не все и не всегда будет происходить по их воле. Сильвестр принял свой урок не слишком смиренно, но с моей выходкой спорить не решился. Что касается его известного оппонента, тот возомнил, будто заполучил в свои руки пусть тупой и дурно заточенный, но кинжал, которым меня время от времени можно будет тыкать. Я дал ему понять, что таких забав не потерплю. Как? Правдой. Мне не было дела до Ричарда Окделла. Я завел злую комнатную собачку не для того, чтобы развлекаться, шлепая ее по носу, дабы утихомирить или, наоборот, заставить лаять еще громче. Никто не мог понять причину моего поступка. Ее очень забавно пытались постичь и прощупать многие, чем совершенно извели ребенка, на роль защитника которого вы теперь претендуете. В чем меня только не пытались подозревать! На чем только старательно не ловили… — Алва усмехнулся. — Манрики видели в моем поступке желание им насолить. Взять под защиту владетеля Надора и тем самым помешать захвату весьма достойных земель. Штанцлер тем временем лил елей в уши вашего незадачливого друга, мечтая рано или поздно сделать его знаменем нового мятежа. В этом ему помогала королева, стремившаяся очаровать Окделла, как и всех остальных юнцов, принадлежащих к старой знати. Вашему юному другу повезло, что он стал покорной добычей. В противном случае его судьба была бы незавидна. Я хорошо убиваю и караю, но не умею защищать даже тех безумцев, что этого заслуживают, не говоря уже о глупцах, которые не желают ценить мою помощь или просить о ней. Забирайте своего приятеля, я устал от его глупости. Даже если признать, что до сих пор он выживал только благодаря ей.

Робер почувствовал пробежавший по спине холодок. Без Алвы Дикон действительно погибнет, отпусти он его ко двору. Скорее всего, из-за жадности Манриков, от которой его кое-как спасали стены Надора, но, отправившись в Лаик, он подписал приговор и себе, и даже своему незадачливому кузену.

— Оказывается, в Агарисе совсем не так плохо, — усмехнулся он.

— Как говорят, везде, где нас нет, довольно весело и приятно.

Значит, он должен добиться, чтобы Алва защитил Дикона от кансилльера и королевы. Ричард, с его больной рукой, сероглазой наивностью и пересохшим от жара горлом, казался идеальной жертвой. Верить в то, что такое нелепое существо выживет, выкарабкается из плена собственных иллюзий, мог только настоящий безумец.

— Агарис — не самое веселое место. Оно даже гнетет, серые стены храмов все время давят чем-то не до конца пережитым, непонятым. Но вы сказали, что объясняться с Ричардом не желаете, бросать вызов навязанной ему судьбе не хотите, а значит, я просто обязан хотя бы попробовать его уберечь. От чужих войн, в которых он ничего не смылит, от ваших врагов, ваших друзей и ваших женщин.

— Вопрос в том, как далеко вы готовы зайти в своей заботе.

— Очень далеко, особенно теперь, когда вы расписались в своем безразличии. Прошу меня простить, я вынужден вас покинуть. Если вы желаете освободить герцога Окделла, мне надо многое успеть до отъезда.

Алва кивнул, прикрыв глаза руками, и провел ими к вискам.

— И все же мне интересно, что вы намерены предпринять?

Робер искренне надеялся, что Ворону действительно интересно, поэтому и покинул комнату, оставив вопрос герцога без ответа.

Рината уже закончила с уборкой и сидела в углу комнаты, штопая одежду. Подняв на Робера глаза, она улыбнулась, словно почувствовав, что у него будет к ней просьба. Все же женщины всегда понимали его лучше мужчин.

— Вы не могли бы достать мне к вечеру восковых свечей, сладкого вина и шадди?

— Шадди не смогу. В лагере не найдется всего необходимого для того, чтобы его приготовить.

Он вздохнул. Значит, придется надеяться лишь на собственное, а не дымящееся в кубке здравомыслие.

— Ничего. Могу я обратиться с еще одной просьбой?

— Конечно.

Он наклонился к ее уху. Девушка вздрогнула, но, сжав кулаки, сдержалась, не отпрянула, даже ненароком коснулась его плеча.

— Донесите Проэмперадору, что я просил вас померзнуть ночью у флигеля, не подпуская к дому солдат, чтобы те не услышали или не заметили ничего подозрительного.

— Мне и впрямь покараулить? — Рината была замечательным созданием, она даже не стала расспрашивать, что он задумал.

— Так было бы достовернее. — В конце концов, Ричард мог начать слишком громко отставить свою честь, на которую никто, в общем-то, покушаться не собирался.

— Хорошо, я выполню вашу просьбу. Могу я еще что-нибудь для вас сделать?

Он вздохнул.

— Разрядить пистолеты герцога Алвы? Спрятать его шпагу? Нет, об этом просить не буду, он слишком осторожен, чтобы подпустить кого-то к своему оружию. Просто пожелайте мне удачи, Рината.

Девушка кивнула.

— Удачи, сударь.

Робер чувствовал, что ее доброе пожелание лишним не будет.


***

— Приказал, ну как не приказать, — хмыкнул Жан. — Скажу я вам, в рубашке вы родились, маркиз, не иначе. Таких дел натворить и целехоньким остаться — это уметь надо.

— Просто хотел убедиться, что посты будут предупреждены о том, что я могу покинуть лагерь, а на конюшне мне дадут лошадь.

— Дракко берите. Монсеньор сказал — сразу видно, что конь к вам привязался.

— Герцог Алва очень щедр.

Адуан улыбнулся.

— Великий человек, как ни посмотри.

Покончив со всеми приготовлениями и вернувшись домой, Робер обнаружил на столе бутылки вина, горячее рагу в котелке и связку свечей, но не нашел Дикона. Это было даже к лучшему. Воспользовавшись отсутствием Окделла и тем, что в окне спальни напротив было темно, он расставил несколько свечек так, чтобы, будучи зажженными, они освещали постель, но не мешали тому, кто будет наблюдать за запланированным им представлением со стороны сада. Разыгрывать пьесу Роберу не хотелось совершенно. Чем больше он думал о своем плане, тем более нелепым и бесчестным он ему казался, но отступать было некуда. В последний раз убедившись, что обзору ничего не мешает, он отнес в спальню несколько бутылок вина и, поставив их рядом с кроватью, отправился ужинать.

Настроенный крайне воинственно Ричард вернулся, когда уже стемнело. В этот раз мириться он не желал.

— Поешь? Еще не остыло.

— Я не в настроении.

Юный герцог скрылся в спальне, сердито хлопнув дверью. К несчастью для него, книги Алва конфисковал, и оставалось только пить щедро предложенное Робером вино, а это у Повелителя Скал не слишком хорошо получалось.

Когда Робер переступил порог комнаты и нарушил его уединение заранее заготовленной речью, Дик быстро сдался его лжи и своей скуке.

— Прости, что был так резок с тобой. Разумеется, ты вправе сам распоряжаться своей судьбой.

— Ты очень расстроил меня, Робер. Я понимаю твое желание познакомить меня с Альдо Раканом, но сейчас это было бы несвоевременно. Мне еще слишком много нужно сделать здесь.

— Я все уяснил. Когда ты решишь к нам присоединиться, будешь встречен с радостью. Выпьем за примирение?

Он лихо вытащил пробку из бутылки зубами. Ричард улыбнулся и поднял стакан:

— За дружбу.

Вот как раз с этой благородной привязанностью Робер и собирался распрощаться. Дик вряд ли простит ему сегодняшнюю выходку.

— Давай обойдемся без грустных историй и разговоров о политике. Сейчас я расскажу тебе о годах своего ученичества в Лаик и веселых солдатских попойках, а ты развеселишь меня своими забавными историями.

— Но я их все тебе рассказал, Робер.

— Пойдем по второму кругу.

Заставить Дикона смеяться до слез оказалось нехитрым делом. Не прошло и получаса, как Дик катался по залитой вином кровати, хохоча так, что на длинных ресницах выступили слезы.

— …пришло в голову украсть рясу. Представляешь, этот негодник почти неделю ходил к даме под видом ее духовника прямо под носом у ревнивого мужа, а тот не только сам его впускал, но и был щедр на пожертвования, на которые Мишель потом устраивал пирушки.

Робер, глядя на захмелевшего Ричарда, лишь улыбался. Дик был обаятельным мальчиком. Яркие от вина пухлые губы, прямой нос и удивительно красивые глаза, поблескивающие в свете свечей. Возможно, он был слишком молод, чтобы женщины воспринимали его всерьез, но успех был уже не за горами. С таким стройным телом и тонкой талией найти возлюбленную и даже богатую невесту ему не составит труда, так какого Леворукого он намерен вручить все это Ворону? Потому что иначе юность и свежесть Ричарда вообще никому не достанутся? Веский довод. Сомневаться в своем выборе не время. Но, несмотря на эти увещевания, Робер был печален. Ну не любил он распоряжаться чужой судьбой.

— Здесь жарко. Давай откроем окно?

— Не стоит, ты не до конца выздоровел. Может, мундир снимешь?

Дик кивнул, избавляясь от лишней одежды. Мелькнувшие в вороте рубашки тонкие ключицы не вызвали у Робера ничего, кроме тоски. Все же, подавшись в качестве наемника в Гайифу, Робер был бы совершенно несчастен. Придвинувшись к Ричарду, он открыл для него еще одну бутылку.

— Твоя очередь.

— Ох, Робер… Боюсь, Суза-Муза — не такой затейник, как твой брат. Я так счастлив, что тебя встретил.

— Давай за нашу удачу.

— За Людей Чести. — Дик вскочил на ноги, сочтя, что подобные тосты заслуживают торжественности, и почти залпом опустошил половину бутылки. Закашлялся, вино потекло у него по подбородку и шее алой струйкой. Стерев ее рукой, Дикон рассмеялся, облизав пальцы. Роберу показалась, что за его спиной в окне мелькнула темная тень. Поймав тонкое запястье Дика, он рванул его на себя. Юноша не устоял на ногах, рухнув ему на колени. Ласкать это ясноглазое чудовище, как даму, совершенно не хотелось, и Робер принялся его щекотать.

— Ты чего? — фыркал Ричард, но, кажется, выходка друга у него ни отвращения, ни возражений не вызвала. Хохоча, он ужом извивался в руках Робера, пытаясь добраться до его ребер и отомстить. Понимая, что такими действиями он никого не спровоцирует прервать их веселье, Робер, тихо выругавшись, поцеловал Дика в губы. Те оказались немного обветренными и сладкими от вина, но совершенно не вдохновляющими на дальнейшие подвиги. Зато он заработал удар кулаком в грудь, довольно болезненный и неожиданно сильный. Все же взбешенные мальчишки — это не игривые девицы.

— Робер, что ты творишь?

— Чем я хуже твоего монсеньора? — хрипло — воздуха в легких после пинка категорически не хватало — задал он вопрос, на который совершенно не желал знать ответа, и повалил Дикона на кровать. Тот шипел, царапался и кусался, словно подружка Леворукого.

— Прекрати сейчас же! Иначе я никогда тебя не прощу!

— Простишь, ты у нас покладистый. Я же видел во время купания… Ты этого хочешь.

— Нет! — Просить Ринату покараулить было отличной идеей. Дикон, отстаивая свою честь, орал так, словно его жевали ызарги. — Ты все не так понял! Ты мне не нужен!

— Да ладно. — Робер решительно перехватил запястья, глядя в разгневанные глаза своей жертвы. — Своему эру ты, кажется, готов был отдаться в обмен на пару одолжений.

— Это другое.

— Потому что мне нечего тебе дать?

— Все не так! — Дикон попытался ударить его коленом. — Я люблю его! — От обиды за вырванное у него недостойное признание Дик закусил губу, сражаясь с начинающейся истерикой, зато перестал брыкаться. — Люблю… А тебя ненавижу, слышишь, ненавижу…

Робер отпустил его запястье, и Ричард тут же спрятал в ладонях пылающее лицо.

Окно, ведущее в сад, разлетелось осколками. Герцог Алва перемахнул через подоконник и вежливо попросил:

— Эпинэ, вы не соизволите слезть с моего оруженосца?

Робер выполнил бы это указание с превеликим удовольствием, но Дик успел спихнуть его с себя раньше и, бросившись к своему эру, вцепился в его рубашку, пытаясь что-то объяснить заплетающимся языком. Рокэ ласково взъерошил его растрепанные волосы.

— Я солгал, чтобы он меня отпустил! — Звучало крайне неубедительно, учитывая, что рука юного глупца держалась за Ворона так крепко, что вырваться можно было, лишь разорвав ткань сорочки.

— Все это, бесспорно, очень интересно, юноша, но сегодня я не настроен выслушивать ваши глупости. До утра вы будете молчать и повиноваться.

— Но…

Герцог заткнул ему рот поцелуем. Кажется, Алве такие выходки доставляли больше удовольствия, чем Роберу.

— Пристрелить бы вас за ваши представления, маркиз, — сказал Алва, оторвавшись от своей вмиг притихшей добычи. — Но судьба к вам благоволит, иначе почему порох в моих пистолетах оказался сырым? Что насчет шпаг?

— Не надо, — взмолился Дикон.

— Что ж, благодарите своего спасителя, Эпинэ. — Подняв Дика на руки, он перенес его за окно и сам выбрался в сад тем же путем. — Рекомендую вам спать в другом месте. Во-первых, вы простудитесь, а во-вторых — обогатитесь совершенно ненужными знаниями о чужой личной жизни. — Схватив под локоть Дикона, он потащил того к двери черного хода в собственную спальню.

Робер, поднявшись с кровати, со вздохом потушил порядком оплывшие свечи. Только пожара ему этой ночью не хватало. В комнате напротив, наоборот, вспыхнул свет. Толкнув своего раскрасневшегося оруженосца на постель, Алва пригвоздил его глупую голову к подушкам гневным взглядом и сбросил мундир и рубашку. Дикон встретил его не слишком ласково, короткие ногти скользнули по спине Алвы, оставляя свежие розовые борозды поверх старых шрамов. Он пытался что-то объяснить, увернуться от поцелуев, но, в отличие от Робера, Ворон предпочитал не рассуждать о грехах, а совершать их. Движения рук Дика стали плавными и ласковыми, теперь они гладили и разминали чужие мышцы, лаская плечи. Когда обтянутые штанами стройные ноги обхватили бедра Ворона, в сторону окна, предостерегая от дальнейшего неуместного любопытства, полетела сорванная с Дика рубашка. Эпинэ с облегчением вздохнул и уже собирался уйти в другую комнату, когда услышал тихий грудной смех:

— Может, я и не способна незаметно извлечь пули из пистолетов, но мне ничего не стоило опрокинуть на них кувшин с водой.

В лунном свете кожа прятавшейся за яблоней Ринаты выглядела сверкающей, словно первый снег, а темные глаза казались не менее хмельными, чем взгляд Ричарда. Подойдя к подоконнику, она подолом юбки стряхнула осколки, прежде чем протянуть руку.

— Я могу войти или вы предпочитаете наблюдать за чужими забавами?

Он взял чудь подрагивающие пальцы и поднес их к губам.

— Здесь сыщутся более достойные поклонники.

Она освободила ладонь и погладила его колючую щеку.

— Но мне нет до них дела… Только ты. Другой не нужен.

Он сжал в ладонях тонкую талию, поднимая девушку над подоконником. К Леворукому всех эров, оруженосцев и их гайифские страсти. Она была чудо как хороша, пахла слаще вина, робкими прикосновениями к плечам кружила голову сильнее касеры.

— Идем в другую комнату, — Рината прикоснулась теплыми губами к его лбу. — Замерз весь.

— Согрей, — попросил он.

— И ты меня. За тем и пришла.


***

Он не знал, рад ли своему одинокому пробуждению. На столе дымилась горячая каша, щедро политая мясной подливой, среди разбросанных одеял на постели затерялась шелковая лента. Иногда жаль, что безумные страсти и забота — еще не любовь. Что порой чего-то не хватает даже самой ласковой руке, если сердце не сжимается от грусти, предчувствуя скорое расставание.

Он быстро позавтракал и собрал немногочисленные вещи, которые могли пригодиться во время путешествия. Задумался, не написать ли Ричарду письмо с искренними извинениями, но решил, что не стоит, и вышел на улицу.

Земля сверкала от первого снега. Он приветливо хрустел под подошвами сапог, игривой поземкой кружа по дороге.

— Знала, что уйдешь, не простившись. — Закутанная в шаль Рината улыбнулась ему, выскользнув из калитки тихо, словно кошка. — Конюхов на завтрак позвала, чтоб не задержали лишними расспросами.

— Извини, — оторвать взгляд от ее сочных зацелованных губ было трудно.

— Даже не взглянешь, как все устроилось? Пойдем, — она взяла его за руку, потащив в сад.

Ричард Окделл не постеснялся использовать своего эра как подушку и сладко сопел, уткнувшись носом в его шею. Лица Ворона за спутанными волосами рассмотреть было нельзя, но то, как собственнически его рука сжимала бедро Дикона, свидетельствовало, что он намерен защищать своего оруженосца не только от раннего холода.

— Не знаю, к лучшему оно или нет.

— Только время покажет, — кивнула Рината. — Позволь, провожу.

— Идем.

Она так и не выпустила его руку. Стало стыдно, что он не смог найти нужные слова для прощания.

— У меня впереди длинный и непростой путь.

— Знаю. В попутчицы проситься не стану, но мы еще свидимся.

— Мне бы хотелось, — не стал лгать он. Даже если теплой руки мало, с ней как-то проще.

— Значит, положимся на время. У меня его много. Я ждать умею.

Они подошли к конюшне. Он принялся запрягать Дракко, а она стояла в дверях, разглядывая его так жадно, словно хотела запомнить навсегда. Роберу от ее взгляда стало приятно и немного грустно.

— Идут. — Рината снова подкралась и, обняв его за талию, поцеловала в шею. — Прощай.

Когда она выбежала из конюшни, он пошел следом, ругая себя за грубость. Нужно было отыскать слова благодарности, сказать, что он тоже будет очень надеяться на встречу. Вот только увиденное у ворот заставило его застыть на месте. К конюшне вели их следы, а вот обратных не было. Словно красавица растворилась в воздухе, едва переступив порог.

— Я понимаю, что вам стыдно смотреть мне в глаза, Эпинэ, но придется.

Он выпрямился и прямо перед собой увидел Алву.

— Да дело не в вас, герцог…

Ворон заметил следы.

— Странные создания ходят за вами по пятам. Впрочем, они настроены крайне благосклонно, и вреда от их покровительства не будет.

— Как герцог Окделл? Ненавидит меня?

Алва хмыкнул.

— Ему было не до порицания вашего безнравственного поступка. Он изволил дважды принести себя в жертву моей распущенности, а сейчас крайне обижен, что я пренебрег его утренним растлением, отправившись куда-то ни свет ни заря.

— Избавьте от подробностей. Хватит их с меня…

— А для чего вы тогда заглядывали в чужие окна?

Робер вскинул голову.

— Теперь он что-нибудь для вас значит?

— Скажем так: не будь ваша постановка такой убогой и сумей вы зайти в ней немного дальше, шпагой я бы все-таки воспользовался. Что касается дальнейшей судьбы герцога Окделла… Он категорически отказался меня покидать и намерен впредь стать единственным, кто будет вынужден страдать от моей похотливой натуры. Чем это обернется, ума не приложу, но я заставлю его соблюдать осторожность. Поверьте, справиться с его выходками мне не составит труда, с любовником я буду более строг, чем с оруженосцем. — Герцог достал кошелек и швырнул его Роберу. — Вам предстоит долгое путешествие. Хотите проявить гордыню — бросьте его в первый же овраг.

— Не хочу. Спасибо.

— Вы, оказывается, менее безнадежны, чем кажетесь. — Ворон подошел к стойлу и, потрепав Дракко по гриве, направился обратно к воротам. — Я бы хотел сказать: прощайте, Эпинэ.

— Увы… Мы ходим одними дорогами, хоть и с разными целями. Берегите Ричарда.

— Непременно.

Оставшись в одиночестве, Робер спрятал кошелек на груди. Как же он устал от этой войны… Соскучился по Матильде, Альдо и даже по вареной, чтоб ее, моркови. Нужно возвращаться в Агарис. Там Мэллит, а значит — и дом… Он ведь не там, где тепло, а с теми, кого сам хочешь согреть.


Конец