Notice: Use of undefined constant cp1251 - assumed 'cp1251' in /home/magla/magla.name/docs/joom/read.php on line 2

Notice: Use of undefined constant cp1251 - assumed 'cp1251' in /home/magla/magla.name/docs/joom/read.php on line 23
Одна линия

Одна линия

Бета: Jenny
Рейтинг: R
Пейринг: ГП/СС
Жанр: романс, детектив, АU
Отказ: Все права принадлежат Джоанне Роулинг, наше сердце принадлежит Северусу Снейпу.
Аннотация: Желание соответствовать чьим-то планам и целям не всегда бывает оправдано.
Статус: Закончен
Выложен: 2012.10.08



Глава 2:

***

Дверь в кабинет министра тяжелая. Она будто спрашивает при входе: «Вы уверены, что хотите здесь оказаться?» и сомневается, стоит ли выпускать посетителя, когда он пытается переступить порог, прощаясь с могущественным обитателем этого, по сути своей, бедлама.

У Перси Уизли, сидящего за столом в приемной, всегда при виде меня появляется осуждающее выражение лица. Он никогда не грубит, но и чай, если мне приходится ждать больше десяти минут, как остальным посетителям, не предлагает. Это не ненависть. Он просто не знает, как относиться к убийцам, чьи действия были оправданы верховным судом. Наверное, я для него все еще зло, только теперь уже не совсем понятное, со странными червоточинами заботы о его друзьях, которые заставляют этого хулителя беззакония, затянутого в твидовый костюм, словно в рыцарскую броню, растеряться. Всякий раз, как я прихожу в эти стены, меня так и подмывает предложить ему ограничиться простой злостью и начать, наконец, плеваться мне в спину.

– Вы закончили?

Айсберги могут еще больше побелеть от зависти, услышав холод в голосе старшего секретаря.

– Да.

– Мистер Барахман, – обращается он к волшебнику в чалме, который курит трубку, сидя по-турецки прямо на диване в приемной. Тот вскакивает на ноги и, шаркая по паркету туфлями с задранными вверх носами, еще не достигнув двери, начинает репетировать свою страстную речь:

– Мамой клянусь, да? Отличная вещь. Семейное средство передвижения. Всем детям нравится, да? А что небезопасно, так это шайтаны в людях говорят. Моя фирма «Мустафа и сыновья» накладывает дополнительную защиту в виде невидимых бортиков. Ни один младенец на землю не скатится, оторви мантикора мне уши!

Персиваль Уизли раздраженно вздыхает, как человек, одновременно утомленный и очень довольный своими обязанностями.

– Эти представители компаний по производству ковров-самолетов все ходят и ходят, пытаясь выйти на наш рынок. Им бесполезно объяснять, что эти штуки летают слишком низко, плохо управляемы и то и дело будут врезаться в небоскребы, пугая магглов. А если накладывать на них чары невидимости, как на мантии, то ни одна среднестатистическая семья волшебников такую покупку не потянет. Нам хорошо и без их экзотики, пока каминные сети исправно работают.

Может, он так пробует завязать разговор? Попытаться понять, почему Гарри хочет видеть во мне друга и навязать свою привязанность окружающим? Жаль, но тема этой беседы была мне совершенно не интересна. Скорее всего, Уизли нажалуется на мое безразличие, а Поттер станет распинать меня за то, что я был груб…

– Люди, которые слишком уважают собственные традиции и совершенно не чтут законы и нравы страны, в которой оказались, не заслуживают внимания.

– Простите?

– «В Риме веди себя как римлянин».

– Извините?

– Этому типу нужно было оставить свой гашиш дома, размотать чалму и сесть хотя бы с подобием уважения к мебели. Тогда, возможно, он заслужил бы право быть выслушанным.

– Так нельзя, – возмущается Перси. – Все имеют право на национальные особенности и…

Меня утомляет политика.

– Никто не вынуждает мистера Мустафу торговать с англичанами. Если ему не нравятся наши порядки, он вправе довольствоваться внутренним рынком своей страны.

– Вы рассуждаете как расист. Многие маги-иммигранты заслуживают…

– Хорошего пинка под зад? Бесспорно. Я, признаться, был бы чертовски раздражен нашим министром, не откажись он из уважения к стране, в которой живет, от своих по-дурацки ярких халатов. Однако пока Кингсли носит деловой костюм и мантию, не развлекаясь, как его далекие предки, каннибализмом, меня в нем все устраивает. Впрочем, если вы, Уизли, заявитесь в обуви в мечеть или станете нарезать лук чьей-то катаной, я сочту вас не менее глупым и невоспитанным моральным уродом, чем господина торговца коврами.

– Немыслимо, как человек с подобными взглядами мог долгие годы чему-то учить детей.

Кажется, этой светской беседой я только что удвоил число упреков, которые Гарри может на меня обрушить. Но ведь чтобы высказать их, Поттеру придется прийти в мой дом и терпеть мою любовь. Совершенно не сомневаясь в правильности выбранного пути, я молча толкаю еще одну дверь и выхожу в коридор. Здесь многолюдно. Рядом отдел уже упомянутой Уизли каминной сети и кабинеты комиссии контроля над применением магии несовершеннолетними. Повсюду толпятся мамаши, разгневанные претензиями министерства к их непослушным чадам, а также колдуны, желающие подключить свои очаги или наоборот заблокировать их. От меня предсказуемо шарахаются. Что поделать, я слишком неоднозначный ублюдок. Убийца величайшего волшебника современности, до этого почти год боровшийся за его жизнь. Я самый противоречивый из директоров Хогвартса. Как и обыватели, не до конца понимаю, почему Гарри Поттер готов за меня порвать на британский флаг почти любую задницу.

Иду быстро, не глядя по сторонам. Остановиться приходится только тогда, когда кто-то хватается за ворот моего слишком теплого свитера и тянет его на себя.

– Ублюдок! Из-за тебя моя доченька до сих пор заикается!

Жду предсказуемого удара в челюсть. В первый раз, что ли? Мне действительно почти жаль их, всех этих маленьких полукровок и магглорожденных, которым, воплощая в жизнь свои садистские замашки, ну или представления Волдеморта о достойном воспитании, мы с Кэрроу исковеркали детство. Наверное, я бы тоже не смог говорить связно, если б в юном возрасте на уроках ЗОТС на мне тренировали Круцио. Пусть бьет. У его девочки все не так уж плохо сложится в жизни, пока есть отец, готовый за нее постоять.

Привычной боли нет. Я почти разочарован, когда слышу вежливый голос:

– Мистер Макферсон, вы ведете себя, по меньшей мере, неприлично. Прошу, займите свое место в очереди.

Волшебник пытается вырвать свою уже занесенную для удара руку из захвата Нотта. Тот легко удерживает его, несмотря на свое худощавое телосложение и кучу папок, зажатых под мышкой. Толпа в коридоре возмущена и, скорее всего, она отнюдь не на стороне молодого чиновника.

– Да лучше бы вы все сдохли, чертовы слизеринцы! От вас всем одни неприятности. Чванливые ублюдки! Гребаные маньяки!

И меня еще кто-то смеет обвинять в расизме? Мир нелепо устроен: для ненависти по факультетскому признаку пока не нашли определения.

– Советую уйти, сэр, – говорит мне Теодор, не обращая внимания на крики взбешенного волшебника и глухой рев его доброжелателей. – Прошу.

Мне всегда было нелегко понять этого студента. Он немногословен и замкнут. После смерти матери его воспитывал отец, одержимый идеями Темного Лорда, но когда родитель оказался заточен в Азкабане, в мальчишке ничего не изменилось. Он все так же продолжал жить, относиться к окружающим неизменно ровно, но без фальшивой доброжелательности. Мне лично Нотт всегда вежливо кланялся как ученик учителю, и это заслуживало ответной любезности.

– Хорошо. – Я не расспрашиваю его про траурную повязку на рукаве. Не потому, что это неудобно, просто существует тип людей, которые настолько безразличны друг другу, что не желают обсуждать что-либо.

***

Подойдя к лифту, я нажимаю на кнопку. Двери открываются, мое сердце падает вниз, потом резко взлетает вверх, заняв положенное ему место в груди.

– Что ты здесь делаешь? – Гарри берет меня за руку и тащит в кабину, словно опасаясь, что я скроюсь от его любопытства. Ну не дурак ли? Видеть его – слишком большое удовольствие, чтобы не разменять его на удобную полуправду.

– Заходил к министру.

– Зачем?

– Думаю стать твоим коллегой.

Он тихо чертыхается себе под нос. Двери съезжаются. Кроме нас, в кабине только три десятка служебных записок, и мне от этого хорошо.

– Опять врешь?

– Снова. – Так хочется сжать в ладони горсть его волос. Можно даже просто аккуратно их потрогать. Я не отказываю себе в удовольствии, заправляя за ухо жесткую прядь. Поттер тут же немного отстраняется.

– Прекрати, я серьезно.

Я тоже не шучу, но упоминание об этом его, скорее всего, не обрадует.

– Мне нечем заняться, пока не вернут лицензию на изготовление зелий и проведение экспериментов, так что я просто надоедаю твоим новым друзьям.

– Может, своим? Нотта навещал? – Почему-то Гарри нравится думать, что я лучше, чем есть. – Ужасная история. Думал, после того, как из Азкабана убрали дементоров, заключенные перестанут сходить с ума, но этот человек покончил с собой.

– Может, дело не в отсутствии радости? Без нее прожить можно. Особенно когда горе не оставляет времени на раздумья о собственной глупости или ничтожности. Несчастным быть намного легче, чем счастливым, Гарри. Мне ли не знать?

– Не говори так. – А как мне рассуждать? Я знаю о нем слишком мало, так что, даже поклоняясь своему солнцу, по-настоящему угождать ему все еще не умею. – Все имеют право быть счастливыми.

– Даже те, кто приговорен к пожизненному заключению?

– Конечно. У них больше шансов узнать самого себя, чем у кого бы то ни было. Им не запрещены свидания, а из-за вынужденного одиночества любые встречи становятся только значительнее, воспоминания о них – ярче и острее. Думаю, они ценят жизнь куда больше, чем мы, и в следующий раз уже не протрахают ни одно ее важное мгновение.

Мне нравятся его нелепые попытки быть и философом, и матерщинником. Гарри – совершенно изумительное существо. Почему я раньше не замечал, как с ним весело?

– Ты говоришь прекрасные глупости.

– Значит, я идиот.

– Точно. Но прекрасный.

Мне нравится его смущать. Ведь доказывая, что он не выбит из привычной колеи моими словами, Гарри хватает меня за руку, крепко сжимая пальцы.

– Хочешь, пообедаем вместе? Я предупредил Малкольма, что ненадолго отлучусь в «Дырявый Котел».

– Хочу. – Очень хочу вместе с ним… Все, что угодно. Есть, злиться, смеяться и даже терпеть недоумевающие взгляды окружающих. С Лили я все время боялся выглядеть нелепо. Мое чувство к Гарри само по себе такое невозможное и глупое, что больше не осталось права на стыд или сомнения.

***

Как же с Поттером тепло… Тонкая горячая кожа запястья, которое я поглаживаю большим пальцем, пока он не отнимает руку, кажется более мягкой, чем дорогой шелк скатерти. Конечно, быть на публике вместе со мной – для него слишком. Гарри всерьез верит, что, выпросив у Ханны Аббот свободный номер, он защищает меня от злых взглядов других посетителей, но это не так. Я все готов вынести ради его тепла, это он стыдится того, что теперь мое отношение к нему такое нежное. Иногда, когда мне особенно одиноко, я тешу себя мыслью, что мы прячемся, потому что нам есть что скрывать. Что ему действительно нравится краснеть и оставаться со мной в пустых комнатах. Только все это ложь. Гарри просто не умеет быть жестоким. Ему хочется, чтобы я стал не тайной, а его настоящей жизнью. В ней мы были бы друзьями, они ведь тоже иногда греются друг о друга рукопожатьями. Я знаю, он на самом деле желает видеть меня счастливым. Хочет смеяться вместе со мной, а не только с грустью обходить вопросы о прошлом, которые разрывают изнутри его и теперь уже почти безразличны мне. Он ведь почти не умеет притворяться, а я больше не хочу. Мне важно говорить о том, что я чувствую. Так легче дышать его дыханием.

– Я люблю тебя.

Больше нет права на «наверное». В первый раз я добавил это слово. Он ведь несколько дней просидел у моей постели, кажется, даже боясь моргнуть. А потом, когда колдомедики вернули мне способность говорить, тихо спросил:

– У меня действительно ее глаза?

Ему кто-то сказал такую глупость? Наверное, недостаточно внимательный человек, не способный отличить друг от друга два оттенка зеленого. Дело было даже не в цвете, не в медных или черных ресницах. Они смотрели по-разному. Лили – всегда взволнованно, словно пыталась проникнуть взглядом в суть вещей, разгадать интереснейшую загадку. Иногда у Поттера появлялся такой взгляд, но это было крайне редко. Намного чаще его глаза напоминали болото. Они затягивали в себя, как и положено трясине. Если открытость его матери смущала, вызывая желание не смотреть на нее слишком долго, чтобы не чувствовать так остро собственное несовершенство, то с Поттером хотелось играть в глупые гляделки. Это было как бросать вызов судьбе: «Выплывешь, Северус, или тебя все же утопит в себе его неправильный внутренний мир?».

– Ничего общего.

– Тогда я и в самом деле не могу тебя понять. Почему ты хотел тогда, чтобы я на тебя смотрел?

Иногда только вопросы делают ответы очевидными. Пока они не заданы, люди просто ползут по своей накатанной колее, а потом вдруг останавливаются. «Зачем я творю с собой все это?»

Я никогда не считал себя мужественным человеком. Не думал о том, что стану делать, когда расплачусь со своими долгами, потому что строить планы означало на что-то надеяться, а зачем вера кому-то, давно закопавшему свое сердце в чужой могиле? Мне легко было ходить и дышать ради цели, а когда и ее отняли, осталась только пустота. Больше всего на свете я желал защитить сына Лили, даже если бы мальчишку пришлось спасать от его наследственного безрассудства, но вместо этого своими воспоминаниями должен был отправить его на смерть. Почему? Дамблдор считал, что иного выхода нет, а я привык доверять директору. Когда-то, будучи абсолютно уничтоженным собственной ошибкой, позволил старику найти для меня спасение, до последнего надеялся, что и для Поттера у того найдется запасной план.

Только лежа на дощатом полу в Визжащей хижине, когда тело перестало чувствовать боль и начало коченеть, а зрачки застыли, разглядывая разводы сырости и густую вуаль паутины на потолке, я впервые понял, что не хочу знать, каким будет рассвет следующего дня и кто его встретит.

Мое будущее никогда не могло существовать без Лили. Мне удавалось дышать ради нее семнадцать долгих лет, но, умирая, я отчего-то больше не хотел вспоминать свою самую любимую мечту. Ее улыбка для меня померкла. Только по одной причине – Гарри как-то незаметно стал важнее. Мое солнце сменило свои цвета, из растерянно-пурпурного закатного светила оно переродилось в по-настоящему золотой зенит. Личный апокалипсис для одного заблудившегося в своем недостаточно искреннем покаянии волшебника. Я больше не нуждался в сказках о красоте. Мне не нужны были призрачные слезы, превращавшиеся в сияющих патронусов. Я желал нечто осязаемое, трясину чужих глаз, из которой никогда не захочу выбраться!

Гарри Поттер дал мне очень много чувств. Всю их неблагозвучную какофонию – от ненависти до веры. Он вручил мне боль, подарил слезы и кровавый дурман схватки. Гарри возродил во мне умение чувствовать. Так, как он, меня никто и никогда не выводил из себя. Даже воспоминания о Джеймсе Поттере меркли на фоне этой новой, горячей и жгучей, как чилийский перец, неприязненной приязни. Если, умирая, человек должен думать лишь о самом желанном… Что ж, Гарри заслужил, чтобы я смотрел только на него. Делал это с рвущей на части сердце настоящей, горячей от льющейся из ран крови мукой. С любовью и презрением, которые он завоевал, вытянул из меня, как и последние ошметки давно истрепавшихся нервов.

Причина, по которой Дамблдор спас меня и по-своему проклял Поттера таким вот корыстным и упрямым обожателем… Остается лишь пожать плечами.

Старик просто был странным человеком. Сначала бережно вынимал из вас душу, как будто она была такой же сладкой, как его конфеты, а потом не мог бросить на произвол судьбы того, кого пригвоздил к этому миру липкими от прикосновения его пальцев оковами отчаянья и одиночества. Мне иногда нравилось думать о том, что стоило бы не оправдать ожидания директора. Попытаться простить себя, найти силы дезертировать с этой чужой, давно опостылевшей мне войны, но горечь держала надежнее оков. Немного веры в то, что прощение можно заслужить, и я стал бы отвратительным слугой, поэтому никто особенно и не нуждался в моем раскаянии.

«Нет! – Именно это хотелось кричать, заметив подле себя яркий всполох ало-золотого оперения. – Чертова птица, не отнимай мое неведение, мою единственно возможную сейчас свободу!»

Фениксу, разумеется, не было дела до моего мнения. Он плакал по совершенно никчемному человеку, орошая его раны своими слезами, грел щеку горячим гладким клювом и выглядел возмущенным, когда я отогнал его, едва к рукам вернулась подвижность.

– Зачем? – Голос хрипел, из-за клокочущей в горле крови собственные слова напоминали мне рокот болотного газа, вырывающегося из вязкой трясины. – Я убил твоего хозяина. Тупая тварь, тебе незачем выполнять приказы покойника. Если хочешь кого-то спасти – лети к замку или к черту. Даже у того найдутся более достойные души, заслуживающие твоей заботы.

Фоукс взглянул на меня грустно, но без ненависти. Словно хотел донести: «Для умирающего человека ты слишком много болтаешь». Не его птичьим умом стоило оценивать, как я стану распоряжаться своей жизнью. Он просто выплатил долг старому другу. Я чувствовал, что своим решением Дамблдор выдал мне, наконец, последнюю индульгенцию. Наверное, стоило если не насладиться свободой, то хотя бы почувствовать ее. Я сделал все, что мог. Наверное, теперь нужно осознанно откланяться, но мне некуда идти, да я и не хочу... Давно отказался от надежды кого-то спасти, а без нее с мечтами как-то не складывается.

– Если Гарри Поттер умрет, все это не имеет значения.

Взлетев к потолку, феникс исчез в яркой огненной вспышке, а я так и остался сидеть на полу. Рана больше не кровоточила, но Фоукс не смог вернуть мне силы. В голове не было ни одной мысли. Если бы не слабость, не позволявшая даже дотянуться до волшебной палочки, наверное, встал бы и пошел в лес. На сколько бывших друзей меня бы хватило? Двоих, возможно, троих я бы прикончил, до того как смерть снова запустила бы руку в мое нутро. Жаль, что сбежать на войну не всегда просто. По крайней мере, в моем состоянии, когда даже два метра не проползти, да и с кем сражаться в Визжащей хижине? С крысами?

Через несколько часов такого странного существования, без ожиданий или страха, я услышал голоса. Взглянул на дверь, понимая, что мне все равно, кто войдет в комнату, но когда разобрал знакомые интонации, сердце забилось учащенно. Так гулко, что я даже прижал ладонь к груди, дабы его хоть немного унять.

– Это здесь. – Девчонка Грейнджер вошла в дверной проем боком, обращаясь к кому-то за своей спиной. – Гарри потом вам все объяснит. Достойные похороны – самое малое, что этот человек заслужил.

Гарри, все еще способный с кем-то говорить, казался мне не меньшим чудом, чем то, которым мое собственное воскрешение показалось лохматой гриффиндорке. Обернувшись, она изумленно моргнула, а потом бросилась через всю комнату. Одежда девушки была в грязи и крови не меньше, чем моя собственная, а от усталости у нее тряслись руки. Ей бы отдохнуть, вымыться, может быть, поцеловать своего парня, но она зачем-то водила экскурсии по местам чужих поражений.

– Поттер. – Это единственное, на что меня хватило. Даже как вопрос не прозвучало, я слишком боялся снова начать интересоваться чем-то в этой жизни.

У изможденной Гермионы Грейнджер улыбнуться не получилось.

– Он победил, сэр. – Словно догадавшись, что из-за отсутствия у нее нормальной человеческой мимики и интонаций я могу предположить, что исход битвы оказался одновременно и радостным, и печальным, она зачем-то бодро заорала на всю хижину: – Гарри жив!

Двое авроров, следом за ней вошедших в комнату, удивились, почему после этих слов Гермиона возмущенно ойкнула. Я просто не мог поверить, что все происходящее – не галлюцинация, вот и ущипнул ее за руку, так и не дотянувшись до собственного бедра. Реакция мне понравилась. Даже самая больная фантазия не могла так визжать от боли.

Потом откуда-то возникли наколдованные носилки, на которых меня доставили в замок и отнесли в Большой зал. Грейнджер, как могла, прятала от посторонних взглядов антигероя, но, даже находясь под защитой ее спины, я чувствовал злость окружающих. Не ненависть, пока на нее ни у кого не хватало сил. Люди слишком радовались тому, что пережили эту страшную ночь, или оплакивали свои потери. Среди стонов, слез и смеха недоставало только одного звука. Без него я никак не мог поверить в происходящее, и даже когда боль вернулась, разрывая тело на части, цеплялся за ускользающее сознание. Мне хватило бы и секунды...

– Здесь! – крикнула кому-то Грейнджер и замахала рукой.

Через мгновение она посторонилась и я совершенно спокойно закрыл глаза. Одного короткого взгляда действительно оказалось достаточно, чтобы понять: больше нельзя отменить будущее. Оно есть, по крайней мере, у Гарри Поттера.

– Я люблю тебя. Наверное. – Когда я сказал это в первый раз, он исчез из палаты со скоростью, превосходящей законы аппарации, но я не испытывал смущения из-за сказанного. Это была правда. Та самая, которую Лили не хотела слышать. Только ведь ее сыну я никогда не потакал. Не провоцировал Гарри на удобное решение проблем с ненавистным учителем, и меняться уже не собирался. Я любил его так же искренне, как когда-то ненавидел. Не из-за того, что он сидел рядом несколько ночей подряд, стараясь не моргать. Наверное, моя благодарность выглядела бы иначе, она оказалась бы более сдержанной. Но я любил его... Похоже, с той холодной ночи в Динском лесу, когда, глядя на худого озябшего мальчишку, раздевшегося, чтобы с головой уйти под лед, я, тщательно подготовивший для Гарри очередное неприятное испытание воли, захотел удержать его. Просто согреть в полах своей мантии и ударить по рукам, едва он снова потянется за оружием. Вот только я всегда слишком долго думал. Позволял кому-то опережать собственные стремления. Больше так не будет. Свое право умереть, защищая его, я теперь никому не уступлю.

– Люблю тебя.

Он пытается выбраться из захвата моих рук:

– Мерлина ради, отстань ты, наконец, я хочу есть.

Для него любовь – все еще загадка. Он сам не понимает, что и к кому чувствует. Иногда говорит: «Девушек лучше, чем Гермиона, не бывает», – но при этом ему совершенно комфортно понимать, что его идеал спит с Рональдом Уизли. Его отношение к рыжеволосой бестии, кажется, смущает самого Поттера. Гарри нравится быть чьим-то. Он искренне верит, что в мире нет ничего более ценного, чем преданность и верность. Попытки спорить с этим он воспринимает как детские глупости. Мой любимый помешан на долговых обязательствах. Как мне это знакомо…

– Я тоже хочу. – Никогда не целую его в губы. Если сделаю это, могу забыть о том, что на этот раз мои чувства не имеют права на корысть. Он все еще ребенок. Теперь уже только мое дитя, потому что остальные сумели разглядеть в нем здравомыслящего человека. Это не так. Вынужденное и естественное взросление – разные вещи. Гарри хочет быть обласканным. Я сам всегда желал именно этого. Простых прикосновений, такого нужного тепла… Конечно, он старается казаться мудрым и сдержанным, но моя нежность начинает смущать его с небольшим опозданием, он всегда пьет ее несколько секунд, прежде чем отпрянуть. Говори я о чем-то другом, кроме любви, он бы сбежал, но пока не может. Потому что не понимает, как люди вообще отказываются от чего-то такого важного. Он и не сможет разобраться. Я сразу сказал, что не в его силах пока принять решение, способное изменить мои чувства. Он должен просто оставить меня с ними, как это сделала его мать, но ведь настоящие герои так не поступают… Я шантажирую его, все дальше загоняя в плен мнимой порядочности. Ничего нового. Ублюдки не перерождаются в мирных агнцев даже под влиянием большого и светлого маразма.

– Все. – Ладонь становится препятствием между моими губами и его лбом. Она была бы сама по себе хороша, если бы не пальцы, перепачканные в горчице. Ненавижу горчицу за ее резкий запах, но люблю Поттера. Что же мне выбрать? Он радуется моей задумчивости. – Если ты прекратил свои домогательства…

– Просто размышляю, вытереть ли твои пальцы салфеткой, прежде чем поцеловать, или и так сойдет.

– Гарри!

Как же хочется раздосадованно потянуться за волшебной палочкой. Ну почему я не запер дверь? Ах да, двум джентльменам, не состоящим в интимных отношениях, замки не так уж необходимы. Хотя со стороны мы, наверное, выглядим неприлично. Поттер полулежит на диване рядом со столом, уставленным всевозможными кушаньями, а бывший учитель навис над ним, поглаживая плечи своего студента, хорошо хоть совершеннолетнего и бывшего.

Глупый Гарри начинает брыкаться так, будто не знает, что застигнутым на месте преступления лучше всего изображать невозмутимость. Но все это неважно, его глаза так хороши, когда полыхают гневом… Я даже позволяю себе не заметить удара кулаком в грудь и продолжаю стряхивать с пиджака Поттера несуществующие пылинки.

– Эрни… – Когда герой магического мира выбирается из моего захвата, челюсть его напарника выглядит так, будто вот-вот коснется ковра на полу. – У меня просто плечи затекли.

И давно я стал колдомедиком и личным массажистом? Неважно. Наверное, я соглашусь, даже если Поттер назовет меня своей собакой, правда, не уверен, что обязанность носить домашние туфли в зубах полюблю так же искренне, как его. Мне все еще не нравится, когда надо мной измывается кто-то, кроме меня самого.

– Э-э… Ладно... Дело не в этом вашем… – Ну, сколько еще пауз можно сделать в бессмысленной фразе? Макмиллан медленно, но все же собирается с мыслями. – В аврорат сейчас пришла одна пожилая ведьма. Сказала, что навещала своих родственников-магглов в поселке Элиок и видела там неподалеку от заброшенного дома, на окраине, Стэна Шанпайка. Она сразу его узнала, потому что раньше часто пользовалась услугами «Ночного рыцаря», а вот наш беглец ее, похоже, не заметил. Я обещал Глоссеру, что мы с тобой проверим эту информацию.

– Тогда за дело. – Поттер пытается сбежать от меня, на ходу засовывая в рот булку с маком. – Увидимся, Снейп. Скажи Ханне, пусть запишет все на мой счет.

– Я отправлюсь с вами.

– Нет. – Звучит довольно категорично. – Ты превращаешь в хаос мою жизнь, так хотя бы работе не мешай.

Мне остается только вздохнуть. Поттера без его фамильного упрямства не существует.

– Не ввязывайся в неприятности.

Он пожимает плечами.

– Мы только все проверим. Если будет необходимость – вызовем подкрепление.

Мое нервное отношение к его безопасности заставляет Поттера демонстрировать, что он ценит свою жизнь? Надеюсь, все действительно так... Может, дружбы без доверия и не бывает, но моя любовь совершенно не умеет полагаться на слова Гарри.