Одна линия

Бета: Jenny
Рейтинг: R
Пейринг: ГП/СС
Жанр: романс, детектив, АU
Отказ: Все права принадлежат Джоанне Роулинг, наше сердце принадлежит Северусу Снейпу.
Аннотация: Желание соответствовать чьим-то планам и целям не всегда бывает оправдано.
Статус: Закончен
Выложен: 2012.10.08

 


Глава 10:

***

Меня проверили на оборотное зелье, просканировали самыми мощными чарами на нахождение под заклятьем, но палочку не забрали. Поттер несколько лет назад выдал мне разрешение посещать этот дом, если я вдруг захочу узнать, как выглядит настоящий психоз, а не тот, который у каждого из нас случается время от времени. Когда дежурные авроры задали вопрос о личном обыске, мое терпение кончилось и я попросил их связаться с главным надзирателем. Малфой спустился вниз с бокалом коньяка и сигарой. Кажется, его не волновало, что дом так напичкан охранными чарами, что в нем даже дышать неприятно, а волосы на руках встают дыбом из-за пристального внимания постоянно исследующих тебя чар.

– Это точно Снейп, – сказал он, всего пару секунд меня разглядывая. – Поверьте, сердитое выражение его лица вряд ли можно подделать. Чтобы так скептически изогнуть бровь, нужны годы упорных тренировок.

– Как скажете, сэр. – Аврор занес мое имя в журнал посещений. Насколько я мог видеть через его плечо, Поттер побывал тут трижды за последний месяц, других посетителей в списке не значилось.

– А Гарри – частый гость.

– Он общается исключительно со мной. Ты будешь так же брезглив или проявишь любопытство?

Минуту я сомневался, а потом кивнул:

– Хочу увидеть.

Он жестом пригласил меня следовать за собой. Когда мы поднялись на второй этаж, свечи вспыхнули при нашем приближении. Люциус открыл одну из дверей, используя не меньше десятка заклинаний. Я вошел следом за ним. Пока он так же надежно запирал нас в четырех стенах, я рассмотрел помещение. Комната огромна, ее явно перестроили, объединив несколько спален. Очаг горит обычным, а не зачарованным пламенем. Вдоль трех из четырех стен книжные шкафы, четвертая занята огромной заколдованной картой, в центре комнаты – стол для экспериментов, но котла на нем нет, только немногочисленные нарезанные куски пергамента и небольшая стеклянная ваза. Кровать была завалена книгами, игральными картами и изрезанными маггловскими газетами. На столике у кушетки – несколько открытых бутылок, бокалы и поднос с фруктами. Нотт сидел на львиной шкуре у очага и, не мигая, смотрел на шахматную доску. Я не видел его почти семь лет, с тех пор как ходил в Визенгамот, когда суд принимал решение о том, что делать с содержанием этого особо опасного психически нездорового преступника. В отличие от Гарри, который немного переживал, что его рост с семнадцати лет не изменился даже на сантиметр, Нотт заметно вытянулся и, несмотря на немного болезненную бледность, стал еще привлекательнее.

Малфой снова наполнил свой бокал, воспользовался пепельницей и лег на кушетку, лениво перебирая сигары в дорогой коробке.

– Бесполезно. Мат в три, максимум – в четыре хода, какой бы вариант собственной стратегии ты ни выбрал.

Нотт моргнул. Коснулся кончиками пальцев своей уцелевшей королевы, но потом отдернул руку и восторженно улыбнулся.

– Обман? – У него хриплый низкий голос.

– У нас гости.

Теодор бросил на меня совершенно равнодушный взгляд и, поднявшись на ноги, приблизился к Малфою. Склонился над ним и чуть развел нижнее и верхнее веки правого глаза. Я заметил на его шее тонкую полоску зачарованного серебристого ошейника. Значит, он неплохо научился колдовать без палочки, а для Люциуса это не осталось незамеченным.

– Ты не принимал зелье удачи.

– Нет. Еще варианты?

Нотт убрал руку.

– Везучий сукин сын.

Люциус отсалютовал ему бокалом. Сделал глоток и передал бокал Нотту. Тот выпил, потом поставил его на стол и поинтересовался у Малфоя:

– Что нужно профессору?

– Ты должен догадаться. Сам ведь сжег мое приглашение на вечеринку.

– Никуда не пойдешь. – Нотт сказал это с такой уверенностью, словно именно он в этих комнатах был тюремщиком.

– Что я за это получу?

Теодор встал. Он был босой, из одежды – только брюки и его мрачноватое нашейное украшение. Подойдя к столу, он взял вазу, полную бумажек. Подошел ко мне, вложил ее в мои руки и вернулся к Малфою. Я с любопытством перебирал листки. На каждом был написан ингредиент, точное количество и время закладки. Я попытался, сопоставив их в уме, спрогнозировать результат. Если я не ошибся, то в итоге должно получиться целебное зелье. За основу взят костерост, но принцип действия совершенно другой. К тому же я никогда не видел, чтобы в зельях пытались использовать не только сердце, чешую или кровь дракона, но и его кости с глазными яблоками.

– И какой должен быть эффект?

– Полное восстановление отсеченной конечности. – Нотт ответил скучающим тоном, как будто рассказывал надоевший урок. – Если я все правильно рассчитал, то может помочь даже при травмах, нанесенных темной магией.

Малфой небрежно погладил его щеку. Никакой нежности, в жестах – только легкая насмешка.

– Не обижайся, Северус. Теодор всех вокруг считает законченными идиотами. Споры с людьми ему уже давно не интересны, даже научные.

– Почему не дать ему попробовать с настоящими ингредиентами?

– Слишком легко. К тому же первое, что он попытается сделать, это создать зелье, которое поможет ему выбраться из комнаты и отравить двух авроров внизу. Лишние люди, он их не любит.

Я ухмыльнулся.

– Не тебя?

Люциус с некоторым любопытством взглянул на своего подопечного.

– Нотт?

Тот, кажется, удивился вопросу и налил себе еще выпить.

– Нет. Я даже потом вернусь в свою комнату.

Что ж, мы все были удивлены еще много лет назад, сначала тому, что Малфой решил навещать в отделении для магов с психическими расстройствами человека, едва не убившего его сына. Второе изумление вызвал тот факт, что, первый раз сбежав из клиники, что стоило мне, Гарри и министру нескольких бессонных ночей, Нотт не бросился в бега или строить заговоры против своих выдуманных врагов, а всего лишь похитил Люциуса. Через неделю благодаря предприимчивости Малфоя их обнаружили на заброшенном складе в Лондонском порту. Эти двое все семь дней вели одну-единственную партию в шахматы, причем Люциус в итоге отыграл свою палочку и спокойно вызвал авроров. После этого ситуация повторялась еще семнадцать раз. Несмотря на многократно усиленные меры предосторожности, Нотт ухитрялся превратить в средство собственного побега даже обычную табуретку и со временем выбирался из любых зачарованных пут. Едва оказавшись на свободе, он отправлялся на поиски Малфоя. Тащил его в ближайшее безопасное место и принимался с маниакальным упорством испытывать собственную удачу.

Сначала она была основополагающим фактором этих странных взаимоотношений. Люциус все еще оставался настоящим баловнем судьбы. В картах, шахматах, умении сохранять свою свободу ему везло даже больше, чем в любви. Получив право на первую встречу с человеком, которого имел все основания ненавидеть, он потребовал от того сыграть партию. Если выигрывает он, Нотт навсегда забывает о том, чтобы состязаться с роком в умении причинять людям неприятности, и оставляет в покое его семью. Что потребовал в качестве ответной ставки Теодор, мне было неизвестно. Знаю лишь, что в итоге Нотт получил вожделенное подтверждение тому, что в споре ума и везения чаще побеждает не расчет, а Мерлин, лично решающий, кому и сколько успеха в достижении целей стоит отмерить. Теодор стал одержим этим соперничеством. Люциус для него теперь больше чем просто враг. Тот признавал гений Нотта, восхищался им, немного насмешливо, но очень приятно. Малфой, конечно, притворялся, что победы давались ему легко. Нарцисса однажды призналась, что тот неделями практически не спал, изучая самые известные партии не только волшебников, но и магглов. Его расчет был верен: если приложить все усилия, чтобы упрямо бить в одну цель, твоя помноженная на знания и опыт удача станет практически непреодолимым барьером для чужого сумасшествия. Нотт больше не разменивался на мелочи вроде серии убийств, у него появилась единственная вожделенная жертва.

Кингсли не выдержал этой нервотрепки с побегами и практически приказал Малфою официально устроиться в аврорат в качестве личного тюремщика Нотта. Сначала в обязанности Люциуса входило три дня в неделю навещать того в клинике. Потом он, как любой расчетливый ублюдок, начал выносить из своих визитов пользу. По крайней мере, мы с Поттером не сомневались, что действия Малфоя спланированы. Под его руководством Теодор создал несколько заклятий, переадресовав патент на них в пользу министерства магии. Потом принял небезуспешное участие в раскрытии серии убийств, вычислив преступника раньше аврората, после чего почти открытым текстом потребовал: «Дайте мне место, где я смогу спокойно применять свой гений, и просите что хотите. В противном случае я снова убегу и сам добуду все, что нужно». Министр не собирался идти на поводу у сумасшедшего. Он усилил охрану больницы в три раза и созвал внеочередное заседание Визенгамота. Логичнее всего было бы отправить Нотта в Азкабан, но его многочисленные психические расстройства делали такое решение незаконным. Мой бывший студент доказал степень собственной опасности наиболее эффективно. В очередной раз сбежал и явился на заседание, практически беспрепятственно проникнув в министерство с помощью украденной у одной из очарованных им сиделок палочки. Решение суда Кингсли не устроило. Испуганные обыватели просто перепоручили Нотта заботам Малфоя, устало предложившего себя в качестве человека, способного контролировать чужое безумие. Люциус отстоял право распоряжаться домом Ноттов, перестроив его в персональную тюрьму для своего подопечного. Еще одна игра между двумя скучающими сумасшедшими. Нотт постоянно пытался взломать капкан, а добровольный тюремщик ежечасно усовершенствовал свою ловушку. Для меня сегодня стало откровением лишь то, что из нее никто на самом деле не жаждал сбежать.

– Я выгляжу такой дешевкой? – без тени иронии поинтересовался Малфой.

Теодор что-то проворчал и подошел к карте. Нажал рукой на Лондон, изображение города увеличилось. Он направился к кровати. Взял желтый маркер и несколько вырезанных из газет заметок, после чего со скучающим выражением на лице начал рисовать на городе яркие кружки.

– Вот тут семь месяцев назад произошло самоубийство одинокой старухи. Она наполнила дом бытовым газом и подожгла спичку. Женщина разлетелась на куски. – Он нарисовал еще одну метку. – В июне в доках было обнаружено тело молодой стриптизерши. Труп обглодали рыбы, причина смерти – вода в легких. У девицы были проблемы с банками и кредитами, она часто говорила подругам, что хочет свести счеты с жизнью. – К следующей точке он прикрепил заметку. – Июль, за городом на велосипедистку напала стая бродячих собак, среди которых выявлено несколько зараженных бешенством. Тело женщины практически съедено. Август. Обрыв тросов в лифте многоэтажного дома. Ночью кабина упала с девятнадцатого этажа, в этот момент в шахте находился рабочий-ремонтник, вызванный кем-то из владельцев офисов. Описывать труп, думаю, нет необходимости. – Еще кружок и заметка. – Сентябрь. Пропал школьник. Тело до сих пор не найдено. Октябрь. В зоопарке в вольере с волками обнаружены останки смотрителя. И наконец, ноябрь. Двое полицейских отправились на вызов и исчезли.

– Что объединяет все эти случаи и делает их интересными мне?

Нотт пожал плечами.

– Полнолуние. Все тела обезображены, скорее всего, для того чтобы скрыть следы укусов и не вызывать интереса у полиции. Похоже, полгода назад кто-то не удержался и укусил маггла. О магах он ничего не знает. Живет новообращенный оборотень где-то по соседству или состоит в родстве с первой жертвой, старуху убил случайно, но повезло со временем, почти сразу перекинулся обратно и инсценировал самоубийство. Потом вошел во вкус и дальше действовал уже обдуманно. Дополнительную информацию нам может дать случай с шахтой лифта. На территорию таких центров, насколько я знаю, не так легко проникнуть, особенно ночью и в служебные помещения. Вывод напрашивается сам собой: он там работает или работал временно. Учитывая, что тросы оборваны так, что полиция не заподозрила намеренное убийство, он связан с лифтами и знает, как должны выглядеть такие поломки. На этом все. Дело раскрыто, можете обрадовать Поттера, пусть ловит ликантропа.

Малфой улыбнулся.

– Давно ты догадался, что происходит?

Нотт вернулся к кушетке, сел на пол рядом с Люциусом и откинул голову на его живот.

– Два раза – случайность. Три – закономерность. Четыре – все довольно очевидно.

– Четыре – это август, сейчас декабрь. Плохой мальчик Теодор.

Нотт ухмыльнулся.

– Скучный попался убийца, мне стало лень наблюдать за ним. Ты же простишь меня?

Малфой погладил Нотта по волосам.

– Как можно не извинить такой талант. – Глаза его подопечного вспыхнули болезненной гордостью. Он по-детски заулыбался, словно выиграл главный приз. – Что ж, я передам информацию аврорам. Снейп, у тебя ко мне еще какое-то дело?

– Нет. – Если честно, я не испытывал удовольствия, находясь в этой прокуренной комнате.

Малфой встал, что вызвало недовольство Нотта.

– Ты обещал остаться!

– Разве такого человека, как ты, можно обмануть?

– Нельзя.

Люциус пожал плечами.

– Тогда почему ты ждешь, что я уйду? Расставляй фигуры.

Теодор встал и послушно пошел к камину. Едва мы оказались в коридоре и Малфой запер дверь, я поинтересовался:

– Что будет, когда он у тебя выиграет?

– Он уже выигрывал дважды, – признался Люциус. – Первый раз я утратил право покидать этот дом чаще, чем на двенадцать часов один раз в неделю. Второй раз он потребовал право называть меня папочкой.

– Сумасшедший.

– Однозначно.

– Какие чувства ты к нему испытываешь?

Малфой удивился.

– Снейп, а что ты сам способен чувствовать по отношению к человеку, который едва не погубил самое дорогое, твоего ребенка? Разумеется, я ненавижу его. Без всяких оговорок.

– И Нотт знает это?

– Конечно. Для него дело не только в исследовании теории удачи. Он хочет получить меня в свое безраздельное пользование, чтобы было кому гладить его по голове, хвалить и слушать. Тут ему не всякий папочка сгодится. То, что дешево, не ценится. Завоевать, заслужить, получить в обмен на свои достоинства – вот это ему интересно. Мне тоже по-своему весело. Этот как владеть собственным Темным Лордом, только нацеленным не на завоевание мира, а на покорение тебя. Кому, кроме него, я еще нужен?

– Нарциссе и Драко.

Он хмыкнул.

– Ты совершенно не понимаешь мою жену. Когда я был заточен и не способен развлекать ее своими эгоистичными выходками, Нарцисса утратила ко мне всякий интерес. Если спросишь, когда я был любим ею сильнее, тогда или сегодня, она ответит: сейчас. Насчет Драко тоже не заблуждайся. На этом этапе я совершенно лишний в его жизни. Каким должен быть его брак, сколько вложить в собственного ребенка, он выберет сам, не оглядываясь на мои суждения, а это проще всего сделать, признав их ошибочными. Спятивший отец – куда меньший авторитет, чем вменяемый. Я слишком привязал его к себе. Сейчас приходится обрезать эти путы, чтобы мой мальчик взлетел.

Я вздохнул, мне стало невыносимо грустно находиться в этом доме.

– Ты такой же псих, как Нотт. Никогда не задумывался, что станет, если этот злой джинн однажды вырвется из бутылки, в которой ты его запер?

– Волнуешься за Поттера? Не стоит. В качестве личного одолжения тебе я его уже отыграл.

– Жертвы печальны не только когда это люди, которых мы любим.

– А ты стал мягче, Снейп… Что ж, тебе я, пожалуй, скажу. – Люциус улыбнулся. – Мы оба никогда не покинем этот дом. Я был прав тогда, несколько лет назад, предполагая, что кармические долги – это весело. Не зря же ты всю жизнь будто на раскаленных углях сатанинские пляски пляшешь, Снейп. Никогда не думал о судьбе? О том, что люди вокруг именно такие, какими мы сами их делаем?

– Собираешься убить его?

Люциус пожал плечами.

– Да, если не получится изменить.

– И Нотт, полагаю, догадывается об этом?

– Он не глуп. Смерть повышает ставки в нашей с ним игре. Что ни говори, а она действительно захватывающая.

Мы как раз подошли к лестнице. Он крикнул аврорам, чтобы меня выпустили, и с улыбкой на лице отправился обратно в свою клетку. Когда я грущу, то всегда хочу находиться рядом с Гарри. Это уже привычка – опускать тяжелую от лишних мыслей голову на его плечо.

***

– Ваш муж считает такое отношение к детям гуманным? – спросил я, глядя на трех мальчиков и двух девочек, усыпленных чарами и уложенных на диване в гостиной.

Джинни Уизли, собравшая волосы в пучок на затылке, только рассмеялась, закатывая рукава красивой блузки.

– Он пробовал учить меня воспитывать детей. Из Хогвартса, конечно, просто раздавать советы, поэтому полгода назад я пригласила его на выходные домой, а сама собрала вещи и отправилась в Италию, чтобы пройтись с Луной по магазинам. Сутки и одиннадцать сов спустя смилостивилась и вернулась. Теперь он не кричит, что детьми надо наслаждаться, когда я говорю, что иногда хочу хотя бы три часа отдохнуть от этого бедлама.

Я невольно улыбнулся.

– Вы расчетливая женщина.

Я, как выяснилось после того, как все вокруг принялись плодиться и размножаться, боюсь маленьких детей. Они шумные, непоседливые и при этом ужасно хрупкие. Повысишь голос – рыдают, схватишь за руку, чтобы голову не разбили, понаставишь синяков – и вот они уже снова плачут. Сюсюкать, временно деградируя до их уровня, как это делает Гарри, я совершенно не умею и быстро дохожу до состояния паники. Худшие дни в моей жизни – битва за Хогвартс, ночь смерти Лили и когда меня, как переболевшего ветрянкой в юном возрасте, на трое суток заперли наедине с Джеймсом Лонгботтомом. Его маменька и бабушка ухитрились своевременно эту заразу не подцепить, а прочие дамы в семье Уизли опасались за собственных отпрысков. У меня до сих пор трясутся руки при одном воспоминании о везде ползающем и норовящем почесаться о ножку дивана маленьком засранце. Последнее замечание, к сожалению, не метафора, так что я совершенно поддерживаю его мать: сонные чары – это выход.

– Что будем готовить?

– Понятия не имею. Поттер не составил список, я купил мясо, вино и все, из чего можно быстро сделать закуски.

– Ничего, справимся. В первый раз, что ли.

Джинни Уизли всегда меня выручает. Когда я вышел на кухню с двумя бокалами вина, там уже стоял грохот. Ножи что-то резали сами по себе, лопатки помешивали в сковородках, а Джинни сидела на подоконнике и рассматривала растение, которое выглядело так, будто погибнет со дня на день.

– И давно Гарри увлекся травологией?

– Летом. Ваш муж подарил ему «это», сказав, что оно почти не нуждается в уходе.

– Оно и не нуждается. «Это» – кактус. Все, что ему требуется – светлая комната и пара столовых ложек воды раз в месяц. Гарри его, можно сказать, утопил в заботе. Спрошу Невилла, что можно сделать.

– В школе вы тоже не увлекались растениями.

– Зато теперь практически живу в оранжерее.

Джинни – отличная жена для человека, увлеченного своим делом, потому что братья научили ее с уважением относиться к мужскому упрямству и глупости. Лонгботтом поступил довольно мудро, решив привлечь ее внимание к своей персоне, раз уж Поттер сошел с дистанции. Конечно, характеры у этих двух людей не слишком совпадают: Уизли – взбалмошная и деятельная, ее муж – спокойный и сдержанный. Впрочем, надоесть друг другу они не успели, сначала Джинни тратила все свободное время на спортивную карьеру, теперь Невилл большую часть года проводит в Хогвартсе. Летом эти двое спешат насладиться обществом друг друга и на ссоры из-за расхождения взглядов на жизнь времени нет. Скорее всего, став домохозяйкой, она посвятит себя детям и работе Невилла. Поможет писать научные трактаты, будет ездить с ним в экспедиции и в итоге сделает из Лонгботтома прекрасного директора Хогвартса. Молодого, успешного, деятельного, как нельзя лучше соответствующего новому изменившемуся миру, способного воспитать выдающихся волшебников из детей, что сейчас спят на диване.

Стук в дверь отвлек меня от общения с Уизли. Нарцисса, которой я сообщил, что Люциуса ожидать не стоит, все же решила предложить и свою помощь. Пока ее эльф накрывал на стол, леди Малфой ввязалась в спор с мадам Лонгботтом о количестве сахара, которое стоит класть в клюквенный соус. Пришедшая вместе с ней невестка привела сына и взмахом палочки уничтожила чары, гарантировавшие гостям тишину. Через пять минут за ней по гостиной с гиканьем носились странноватые феи, украшенные наколдованными крылышками. Астория выглядела совершенно счастливой, выполняя обязанности няньки. Хорошо, что Лавгуд в отъезде и не придет вместе со своим не менее безумным мужем. Обычно юная госпожа Малфой, как зачарованная, слушает их сказки и даже в большинство из них верит, так что мы теряем добровольного мученика, готового принести себя в жертву маленьким Лонгботтомам и Уизли.

Следующий гость – Драко. С бутылкой хорошего вина, как и положено вежливому визитеру. Он занял кресло, достал блокнот с какими-то выписками по работе и старался не мешать занятым ужином, а в большей мере – спорами о нем дамам, но время от времени бросал взгляд на свою жену. Думаю, он любит ее, даже слишком сильно, и, в отличие от своих лицемеров-родителей, совершенно не пытается скрыть свою нежность. Астория в ответ улыбалась немного смущенно, восхищаясь умом и блестящими знаниями собственного супруга. Это была такая сладкая робость, что я по глазам Малфоя понял: он попытается увести жену домой, едва это позволят правила приличия.

Лонгботтом вызвал целую бурю негодования Джинни перепачканной в земле мантией. Впрочем, пока она гневно отряхивала его рукав, запыхавшийся Невилл начал, оправдываясь, рассказывать про какого-то Джейсона Корбири, ухитрившегося забраться в загон к гиппогрифам, которых привезли для Турнира трех волшебников.

– Это какая-то напасть, а не ребенок. То он постоянно теряет своего хомяка и во время его поисков ухитряется свалиться между лестничных пролетов. То пароль от башни забудет, а спать лезет почему-то в Запретную секцию, позабыв о чарах охраны, которые будят весь замок. Теперь вот шел к озеру, а заблудился в Запретном лесу – и все это за несколько месяцев пребывания в школе! Ты когда-нибудь встречала такого неудачника?

Уизли, забыв о раздражении, рассмеялась.

– Ну, одного точно знаю. Не ты ли, господин декан, вчера жаловался, что утром шел на урок, а потом неожиданно обнаружил, что сидишь за столом у Хагрида и съел уже три его опасных для здоровья кекса? Профессор Слагхорн до сих пор на пушечный выстрел не подпускает тебя к своему классу, потому что в твоем присутствии даже крысиные хвосты в банках отчего-то начинают взрываться.

Я был вынужден констатировать:

– А старик не так глуп, как я о нем думал.

Уизли пришли последними. Рональд притащил с собой со двора собаку, ему нужно иметь подле себя существо, которое относится ко мне так же неодобрительно. Правда, последние пару лет они оба делают это молча.

– Холодно на улице, – пробурчал аврор себе под нос, очищая мохнатые лапы пса заклинаньем.

– Вообще-то, будка с подогревом.

– Ему одиноко.

Я ненавижу этого кобеля. Он большой, как теленок, совершенно черный, вредный, похотливо гоняющийся за каждой сучкой в округе и уничтожающий дорогие ботинки, стоит забыть убрать их в шкаф. Я кормлю его, выгуливаю, вожу к ветеринару, когда он ломает лапу, преследуя белок, чиню испорченную мебель, вычесываю колтуны, борюсь с блохами, регулярно получаю жалобы от соседей, а любит эта скотина почему-то Поттера! Объяснение всему этому только одно.

– Хороший мальчик Блэкки, – сказала Уизли, потрепав лохматый загривок.

Отвратительный пес, уже из-за одного этого имени. А ведь я сказал Гарри, что повешусь, если в нашем доме появится Блэк. Мы даже вместе выбрали вполне сносную собачью кличку Терри, но пес категорически отказался на нее отзываться. Терри с подачи Уизли трансформировалось в Блэкки, и вот теперь я – обладатель пса с самым дурным характером во всем Южном Уэльсе.

«Мальчик» тут же потрусил в гостиную, устроил свой пушистый зад у камина, всем своим лживым видом показывая, что замерз адски, и начал с вожделением присматриваться к ботинкам Малфоя. Я вряд ли уговорю Уизли снять сапоги, а вот его перчатки, покидая прихожую, незаметно скинул на пол. Потом бросил тоскливый взгляд на дверь. Предсказуемо, в общем-то.

***

Все люди, собравшиеся за столом, по-своему похожи на планеты, за которыми мы намерены наблюдать этой ночью. Поттер был прав тогда: некоторые – определено больше, чем просто песчинки. Хмурому Уизли, который искренне верит, что я не вижу, как куски мяса с его тарелки отправляются под стол, я бы сегодня уступил роль воинственного Марса. Расчетливого Драко можно записать в Меркурии. Шлема и сандалий, присущих древнему божеству, не хватает, но в полноте его мешочка с золотом я не сомневаюсь. Нарцисса говорила, что в прошлом году он очень удачно инвестировал средства в недвижимость в центре Лондона. Нелюбовь к магглам ведь не мешает на них зарабатывать? Сейчас он спорит с Юпитером, в глазах которого уже сверкают молнии раздражения. Грейнджер слишком миролюбива, чтобы быть символом войны, но свое мнение способна отстаивать до хрипоты. Жаль только, что принципиальность и честность не позволят ей стать министром магии. Я бы за нее искренне порадовался.

Лонгботтома хочется сравнить с Сатурном, в нем много непредсказуемого и туманного. Человек, насчет которого мое мнение долгие годы остается неоднозначным. Иногда он нелеп и смешон, а порой восхищает своим мужеством и какой-то особой рассудительностью, граничащей с мудростью. Я знаю, почему мне так грустно на него смотреть. Невилл напоминает мне об Альбусе Дамблдоре. Наверное, Лонгботтом, даже не став долгожителем, успеет воспитать больше порядочных людей и сделает это лучше, но я все равно буду в глубине души скучать по старому сукиному сыну. Тому ведь всегда немного нравились негодяи, он не умел их исправлять, зато по-своему искренне любил.

Разумеется, ни один пантеон не может обойтись без красавицы. За этим столом целых три Венеры. Одна еще совсем юная, как весна, вторая – зрелая покровительница цветущих садов, украшенных мраморными статуями и населенных белыми павлинами, а третья… Джинни Уизли больше всего подходит слово «плодородная», рядом с ней просто обязаны шуметь дети и расцветать даже утопленные другими кактусы.

Ну вот, все титулы, кажется, роздал, для себя в итоге ничего не оставил, а солнце, которое собрало парад планет, как назло, где-то шляется! В такие минуты я начинаю злиться, потому что без него не могу найти свое место в этой цепочке. Грейнджер поймала мой взгляд и по привычке начала оправдывать друга.

– Наверняка что-то важное.

Не удивила. Для Поттера практически не существует мелочей, и с этим я уже как-то свыкся, вот только из-за его привычки называть чету Уизли самыми любимыми друзьями, Джинни – самой замечательной бывшей девушкой, а Малфоя, с некоторой ухмылкой, – лучшим соперником, я перестал понимать значение этих слов, когда они обращены ко мне. Если они самые, то любимый, замечательный и лучший я – это как? Чем меряется? Ведь должно же? Хотя бы единственным своевременным приходом на вечеринку, которую он так хотел устроить. Чтобы я был не один, тоже сжимал под столом чью-то руку и было кому поругаться на испорченную скатерть, которую Роза Уизли с молчаливого согласия отца украшала рисунком, изображая его проклятым клюквенным соусом. Я посмотрел на часы. Нет, я не ждал долбаный парад планет, мне была нужна одна конкретная, но время безжалостно.

– Думаю, самое время устанавливать зачарованные телескопы. Уизли, Малфой, займетесь?

***

Взмахом палочки я погасил свечи и остался стоять у окна. Мне совершенно не хотелось выходить на улицу. Драко и Рон уже установили треноги и теперь не отказывали себе в удовольствии пить из серебряных стаканчиков виски и переругиваться. Грейнджер надоело их подгонять, и она наколдовала безопасные костерки, чтобы дети не замерзли, но, похоже, ее старания были совершенно излишни. Астория во главе своей маленькой армии охотилась за псом, или это тот бегал за ними. Нарцисса и Джинни сидели на скамейке с бокалами и почти мирно общались, правда, похоже, скоро их супругам грозят финансовые потери. Слишком уж с большим интересом миссис Лонгботтом разглядывала меховую накидку мадам Малфой, а та, в свою очередь, не сводила взгляда с поблескивающих сережек с рубинами, которые Джинни, от имени рассеянного мужа, презентовала себе на грядущее Рождество. Невилл настраивал линзы уже собранного телескопа.

Все они совершенно не нуждались во мне. Это не вызвало ни горечи, ни разочарования. Да, я привык к этим людям, некоторые из них мне даже нравятся, но их присутствие не способно избавить от чувства одиночества. В этой крошечной толпе оно становится лишь сильнее.

Входная дверь скрипнула, но этот звук не заставил меня обернулся. Я не злился, раздражение ушло, едва на плечи легли холодные руки, просто не хотел видеть его улыбку, по-прежнему мальчишескую и теплую.

– Прости. – Я молчал, стараясь понять, отчего он шепчет. – Я все пропустил?

– Нет, иди во двор.

Он провел пальцами по моему позвоночнику. Медленно, словно желая забраться под кожу и поглаживаниями попросить прощения у все еще напряженных от обиды косточек.

– Не хочу. Помнишь ту медную штуку, что разбил Блэкки?

– Твой первый подарок?

– Да, я еще пытался починить, но Меркурий был весь исцарапан и она больше не работала.

– Точно. – Он ненадолго отстранился, а потом нашел в темноте мою ладонь и вложил в нее крохотный сверток. Я улыбнулся, хотя голос прозвучал недовольно: – Только не говори мне…

– Надо было встретиться кое с кем в Косом переулке, и когда увидел ее, подумал: даже если я мудак, то, по крайней мере, приду мудаком с собственным парадом планет, раз уж прогуливаю общий. Хозяин, правда, смотрел, как на психа, когда я начал тарабанить в закрытую лавку, но все же продал мне ее. Давай вместе посмотрим?

Вместе с ним я давно готов делать все, что угодно. Взмахом палочки сдвинул диван, освобождая центр комнаты, развернул и увеличил модель, запуская ее. Поттер уже сидел на ковре прямо в пальто и зачарованно смотрел, как я шагаю к нему по звездам. Едва я опустился рядом, обнял за плечи.

– Как же все-таки красиво. И хорошо, что в этот раз ничего не приходится передвигать самому. Естественное всегда лучше надуманного, так что можешь на меня немного позлиться.

Я опустил голову ему на плечо. Холодная шерсть колола щеку, но это было даже приятно. В нем все устроено как будто для меня, но есть один глупый вопрос. Я ведь тоже имею право на глупости.

– Не хочу. Можно спросить кое-что?

– Конечно.

– Помнишь, много лет назад ты рассказывал мне о планетах и как представляешь себе их значение.

Он погладил мою щеку.

– Столько лет прошло… Знаешь, в жизни все меняется. Я повзрослел.

– Вряд ли.

Он фыркнул.

– Сейчас за нос укушу.

– Что и требовалось доказать. Но я не об этом. Где мы?

– Конкретно сейчас? Сидим на полу, и ты вредничаешь.

– Нет. В этой твоей вселенной – что значим мы? Ты и я.

Гарри поцеловал меня в висок. Провел рукой вектор от Солнца до Земли. Мне стало немного грустно.

– Ну и самомнение.

– Ты не так понял. Мы с тобой – одна линия, понимаешь? Не пересекаемся, не крутимся каждый по своей оси, а по-настоящему неделимая черта. Как чернила. Они ведь из чего-то сделаны. Вот так и мы с тобой – необъяснимая фигня, которой судьба рисует в небе линию. Можем навешать на самих себя какие угодно небесные тела, мысли, чувства или желания. Они, конечно, будут время от времени меняться… Ничто не стоит на месте, мы – не исключение, вот только линия всегда одна, мне не решить без тебя, к чему дальше тянуться, а тебе не свернуть, если я этого не захочу.

Черт. У Гарри всегда были дурацкие слова, немного нескладные, не вполне логичные, но очень подходящие для меня. Я чувствовал так, как он говорил, просто не был достаточно честен, чтобы признаться себе в этом, так что у нас он отвечал за формулировки.

– Поцелуй меня. – Я притянул его к себе за скользкий шелковый галстук. Раньше мне казалось, что за четырнадцать лет я могу изучить вдоль и поперек любого человека, но Гарри всегда удавалось меня удивлять, может быть, именно своим стремлением меняться и менять все вокруг. Вчера он мог отказаться заниматься сексом, пока я не выгоню собаку из спальни, потому что пес, видите ли, осуждающе смотрит на то, как я беру его член в рот, и это отвлекает от процесса, а сегодня, едва поцеловав, принялся расстегивать мою рубашку.

О том, что в доме полно гостей, я забыл секунды через три, когда, освободив себе немного места для маневра, он губами, согретыми нашими поцелуями, нашел мой сосок. Выгнул спину, прижимая его голову к груди. Поттер явно не собирался останавливаться на достигнутом эффекте и дернул за ремень на моих брюках. Тот легко поддался, а дальше Гарри шумно вздохнул, укоризненно взглянув из-под растрепанной челки.

– Опять эти долбаные пуговицы. Никак не пойму, что тебе нравится больше: носить свои викторианские тряпки или дразнить меня.

Я взял его лицо в ладони и признался:

– И то, и другое. – Это правда. Но он считает мою манеру прямо выражать свои мысли ужасно соблазнительной.

– Черт!

– Нет, это была первая.

Я награждал его поцелуем за каждый успех, мне нравились сбившееся дыхание Гарри, его немного колючие щеки, чувствительные мочки ушей, сильная шея. На пятой и последней пуговице с его губ сорвался немного сердитый стон, я приподнялся, позволяя ему стянуть с меня брюки вместе с бельем и находя в темноте его ширинку. Вынужден признать: молнии – это действительно очень удобно.

– Давай я сам. – Его хриплый голос не позволил мне вспомнить о здравомыслии. Мы отстранились друг от друга и поспешно разделись, бросая одежду, где попало. Он был чуть быстрее: пока я возился с запонками, Гарри уже нетерпеливо поглаживал мои бедра, и едва рубашка полетела куда-то по направлению к Урану, потянул меня вниз. Через мгновенье подо мной было шерстяное колючее пальто, надо мной – он и целая вселенная в придачу. Гарри медленно развел в стороны мои ноги, так же неторопливо облизал свои пальцы. Когда он потянул руку к моему паху, я перехватил ее за запястье и направил к его собственному члену. Сегодня я никого и ничего больше ждать не намерен. Он склонился надо мной. Поцелуй был нежен, толчок – предсказуемо резок. Гарри замер, я старался выровнять собственное дыхание, медленно прижимая его к себе, лаская спину, чуть царапая ногтями лопатки, пока он полностью не оказался внутри. К этому ощущению невозможно привыкнуть. Его руки, губы, дыхание, горячая кожа – и все это мое. Сейчас он больше никому не принадлежит – ни друзьям, ни работе, ни мерзкой черной псине. Я владею им полностью, вбираю в себя, порабощаю… Как же это хорошо, правильно и не оставляет места даже для тени моих извечных сомнений.

– Сейчас?

Путем многочисленных экспериментов, которые время от времени все еще случаются в нашей постели, мы выработали почти идеальную формулу удовольствия: сначала просто почувствовать друг друга и только потом свести с ума своей бешеной, никогда не исчезающей потребностью быть вместе.

– Да.

Одним коротким словом я отказался от контроля над собственным телом, теперь уже не Гарри принадлежал мне, а я ему – до закушенных губ, чтобы унять рвущийся из горла крик, и разметавшихся по полу волос. Мои шрамы, по которым он провел языком, оставшиеся без внимания родинки, костлявые коленки и красивые пальцы – все его, и я больше не спрашивал себя, зачем Гарри это нужно, достаточно было того, что он хочет меня. Так сильно, что от толчков, сотрясавших мое тело, звезды над головой превратились в сверкающие линии, и каждая из них – это, наверное, мы. Сейчас не просто нужно, сейчас можно в это поверить.

Едва мышцы живота свело сладкой судорогой, я перестал думать. Подавался навстречу Гарри, обхватывал руками его шею, ловил губами глухие ругательства, которыми он из-за отсутствия возможности подобрать другие слова пытался выразить, как много мы для него значим. Он уперся лбом в мою шею, его рука проскользнула между нами, пальцы на моем члене уговаривали не сдерживаться, потому что он уже забыл значение слова «контроль» и хотел только одного: чтобы мы вместе его потеряли.

– Ну же.

Я закрыл глаза. Всего один прыжок в темноту – даже сжав веки, я мог точно представить выражение его лица. Оно рассредоточенное, удивительно красивое, и я убью любого, кто захочет узнать, что оно бывает таким.

– Северус… – Я кончил, едва его губы произнесли мое имя. Через секунду внутри меня разлилось уже привычное тепло, Гарри опустился сверху и прошептал: – Как же хорошо.

Вот же оно! Верное слово. С другими ему может быть весело, интересно, отлично, но это мое. Никогда не слышал, чтобы он говорил кому-то «с тобой хорошо», а ведь это и есть наша главная правда. Злимся ли мы друг на друга, счастливы, переругиваемся, грустим – все это наша одна на двоих линия, а значит, нам хорошо.

– Черт, ну хоть бы заперлись, что ли. – От суицидальных мыслей спасло одно: Поттер закрыл меня собой, а значит, хмурый Уизли познакомился с анатомическими особенностями его, а не моей задницы. – Нет, ну что за нафиг, а? Мне теперь неделю кошмары сниться будут.

Едва он вышел, хлопнув дверью, Гарри начал смеяться. У него это получилось так заразительно, что я невольно присоединился.

– Переживет?

– Куда денется. Вряд ли он думал, что мы с тобой четырнадцать лет в одной спальне играли в подрывного дурака.

– Не люблю карты.

– Я тоже.

– Думаю, надо встать и одеться. Получилось как-то невежливо.

Он вытянул из-под нас свое пальто и накрыл обоих.

– Представь, как сейчас выглядят наши вещи. Можем, конечно, их натянуть, а заодно я напишу на лбу: «Мы только что потрахались и он больше на меня не злится», чтобы даже у наивной жены Малфоя не осталось никаких сомнений. Поверь, Рон найдет что сказать.

– Например, что я придушил тебя в гостиной и туда лучше не ходить, чтобы не стать соучастниками преступления?

Гарри поцеловал меня в висок.

– Зря ты о нем так. Хотя, скорее всего, именно что-то подобное он и ляпнет, но Гермиона нас прикроет.

Мне совершенно не хотелось шевелиться, так что я согласился с его словами. Мы прижались друг к другу под коротким пальто. По тому, как ровно дышал Гарри, я понял, что за день он, скорее всего, устал, а потом еще и набегался в поисках подарка для не нужных мне извинений. Я ведь люблю его, несмотря на то, что всякий раз, когда мы вместе путешествуем, он сначала по три дня отсыпается в гостинице. Потом говорит, что готов отдыхать, но вместо прогулок по узким улочкам старинных городов и походов в музеи тащит меня в ближайший ресторан, есть местные деликатесы, а после суток непрекращающегося кулинарного разврата виновато сообщает: «Я получил письмо и мы должны срочно возвращаться». После этого он несколько дней – сама покладистость. Обещает, что этого больше не повторится и в следующий раз все у нас будет так, как я хочу. Приходит вовремя, дарит мне кучу подарков, находя совершенно потрясающие редкие книги или невероятно глупую красоту, как та, свет звезд которой сейчас освещает его лицо. После отвратительной поездки в Рим этим летом он даже стал носить мне цветы, которые выпрашивал у Лонгботтома, а потом собственноручно упрямо губил, пытаясь доказать, что умеет быть заботливым. Пока мы на стадии горшков, но скоро докатимся до букетов. Тогда меня начнет мутить от наших отношений, я снова стану напоминать Гарри, что его собака без меня давно бы сдохла от голода, и он относится к своей бесценной жизни совершенно безответственно. Когда во время последнего расследования Поттер не ночевал дома пять дней, мне так хотелось напомнить о себе, что я готов был стащить с него штаны в морге, куда Гарри заглянул за отчетом. Потом ненавидел себя за несдержанность, сейчас – прощал. Потому, что это мой Гарри. Несмотря на все свои недостатки, проваливаясь в сон, он всегда говорит только одно:

– Я люблю тебя.

В последние дни все чаше я, обдумывая это признание, лежу, слушая тишину, лай собаки во дворе или, как сейчас, тихие шорохи в прихожей, когда гости забирают свои вещи, спеша покинуть наш сумасшедший дом, и ни о чем не жалею. Просто ему верю.


Конец