Корни

Бета: Jenny, kasmunaut, mummi, tiger_black
Рейтинг: R
Пейринг: Салазар/Годрик
Жанр: драма/романс
Отказ: Роулинг – необходимый минимум, а наша фантазия максимально безгранична
Аннотация: Путешествие длиною в тысячу лет к тому, кто рядом. Примечание автора: Фик является фантазией на историческую тему, но опирается и на реальные факты. Примечание: Фик написан на игру «Размер имеет значение» на «Астрономической башне». Тема задания: Авторский фик 5 – Пинта.
Статус: Закончен
Выложен: 2012.04.17



Глава 6:

***

Жар нещадно терзал его тело, в горле пересохло, бок жгло огнем, каждую кость ломило от озноба, но он не тяготился своей хворью. Обычно всю постель уже разметал бы в гневе, что ни час звал бы братьев-госпитальеров, требуя немедля вернуть ему утраченную силу, а нынче лежал спокойно. Может, оттого, что виделось ему в бреду всякое… Словно был он наг, как едва рожденное дитя, и так же чист. Годрик лежал, вжавшись спиной в лесную траву, и глаз не отводил от крон огромных старых дубов, что, укрыв от солнца, наполняли его тело незнакомой силой, а грудь – живительной прохладой. Она была не похожа на ту мертвую дрожь, что пробирала его в каменных стенах. Этот отрезвляющий озноб, полный вздохами весеннего ветерка и перешептыванием листвы, был иным. Он не награждал его сердце сонливым чувством покоя, наоборот, будоражил кровь, заставлял расправить плечи, сесть, обхватив руками собственные колени, и устремить свой взгляд туда, где меж широких, покрытых морщинистой корой стволов бродила рассветная туманная дымка.

Они вышли из нее такие же нагие, как он, как сам лесной дух – мужчины и женщины, старики и дети. Кружа в неудержимом танце вокруг деревьев, пели они странные, незнакомые, тягучие, будто мед, песни, и было в их голосах дивное многообразие чувств – от истинной радости до истовой скорби. Годрик слушал эту песнь, понимая: столько не вместить в себя ни одному разуму. Сколько бы лет ни шагал ты по земле, одному такое богатство не нажить. Оно приходит к потомкам от предков, обретается в поиске новых знаний и не утрачивается перед лицом невзгод.

Он протянул руку в надежде коснуться чужой мудрости, но поймал пальцами лишь ветер. Деревья зашелестели кронами, осыпав его ворохом листвы, порождая рвущийся из груди смех, и Годрик захохотал – до слез, во весь голос, памятуя о той веселости, что была когда-то им утрачена, поминая былое, понимая тем самым, что делает шаг к чему-то новому. К этим вольным духам, таким прекрасным не в райском благоденствии своем, а в простой искренности, что не таила ни пережитой ими радости, ни затаенной скорби. Гриффиндор ощутил желание встать и присоединиться к их хороводам, но злодейка-земля держала крепко. Он с досады даже кулаком по ней ударил, а та зашипела, словно змей:

– Не твой это час – в Ромову идти. Бей, не бей – все одно не пущу.

Годрик рассердился, как недовольное дитя. От досады или вновь настигшего его жара едва слезу не пролил, но только тогда развеялось видение, когда в нос ему ударил зловонный запах. Рыцарь открыл глаза и потер их кулаком: уж больно дикая предстала перед ним картина. Колдун, что лежал рядом, потирал скованными руками ушибленную челюсть. Он был грязен, покрыт спекшейся кровью, да и синяков на его теле заметно прибавилось. На этом окаянном Салазаре живого места не было! Там, где руки, плечи и локти опутывала веревка, одежда выглядела так, словно подпалил кто, а на белой коже виднелись воспаленные кровоточащие рубцы.

Брезгливо отодвинувшись от язычника, Годрик с сожалением посмотрел на волчьи шкуры на ложе. Не одну ночь нужно висеть им на ветру, чтобы запах немытого тела выветрился.

– Долго я хворал?

– Пятый день пошел.

Маг и не думал покидать уютное ложе, а может, у него просто не осталось на это сил? Гриффиндор оглядел освещенную очагом комнату и заметил у сундука на полу деревянную миску с какой-то заплесневелой похлебкой. Та явно стояла на полу не первые сутки.

– Тебя не кормили все эти дни?

– Да кому я сдался? Нет, сам видишь, в первый день хромой твой прислужник еду принес, но от миски так разило отравой, что я попросил его больше не утруждаться. Хотя мальчишка – бездарь, конечно. От такого зелья разве что в животе забурчало бы. Хорошо хоть вода в купели не стухла, так что насчет еды распорядись уж, будь добр.

Годрик попробовал оценить свое состояние и понял, что, несмотря на легкий озноб, чувствовал он себя почти хорошо. От долгого сна или обморока немного путались мысли, но это было легко поправить крепким травяным отваром, что дарил бодрость.

– Почему никто из госпитальеров его не осадил? – Он встал с ложа и поднял рубаху, повязка на его боку была свежей, но выполненной неумело. – Коновал узлы вязал, что ли?

– Обожатель твой хромой. Тебя как в замок принесли, так он все причитал, руки заламывал да к лекарям вашим мудреным бегал. Только ни один из них не пришел. Одни занятостью сказались, другие врачевали ублюдка благородного, которого ты приложил, а третьи и вовсе от греха подальше в деревню ушли. Там у сельчан сыпь какая-то пошла, она всяко интереснее, чем сакс, что вот-вот дубам душу отдаст.

Похоже, воины Ордена на сей раз серьезно против него ополчились. Одно дело – правду о себе слышать. Раны, нанесенные словом, следов на теле не оставляют, а значит, и забываются легче. Теперь же он, пришлый, переступил черту, оскорбив одного из благородных тевтонцев ударами своего меча, послужившего защите язычника. Комтур всегда был достаточно мудр или жесток, чтобы не пытаться изменить людские сердца. Сам он мог быть по-прежнему расположен к Годрику, но не запрещал своим воинам ненавидеть того, чьи решения они сочли для себя оскорбительными. А вот Дусмер никогда его не жаловал. Наверное, на многое насмотрелся во время своих скитаний, раз в глубине души всякого иноземца готов был наречь иноверцем. Гриффиндора никогда не волновало, приходится ли он ко двору комтура. Но, глядя на раскинувшегося на постели язычника, понял: впервые он несет ответственность не только за свою судьбу. Злоба – она ведь не всегда ранит того, на кого направлена. И жалкое состояние Салазара было тому лучшим подтверждением.

– Значит, сакс? Больше не пес тевтонский?

Сероглазый улыбнулся. На фоне его растрескавшихся опухших губ полоска белых зубов сверкнула как-то особенно ярко.

– Долг не тяготит, пока его выплатить можно… С псом какие счеты вести, а тебе, сакс, я больше не невольник. Жизнь за жизнь.

Не без гордости он показал раны под веревками. Гриффиндор почувствовал горький привкус во рту.

– Ворожбой меня исцелил?

Ничуть не стыдясь своего дара, Салазар кивнул.

– Если бы не это, сдох бы ты, как брошенный хозяином пес. Не забивай себе голову сущей ерундой, рыцарь. Одним грехом больше отмаливать, одним меньше... Кто же их считает?

– Я, – признался Годрик и, несмотря на огромное желание отвесить магу тяжелую оплеуху, лишь вздохнул. Слишком слаб был волшебник, чтобы кулаком учить разуму. – Больше ворожбы никакой не твори. Дурной из тебя выйдет сын моему Господу, раз с силою своей справиться не можешь.

Салазар хмыкнул.

– Может, повременишь с проповедями? А то ведь помру, до конца их не дослушав.

С трудом поднявшись с постели, Гриффиндор натянул сапоги. Несмотря на то, что штаны его имели вид измятый и неопрятный, а мокрая от пота рубаха липла к телу, он достал из сундука самый дорогой из своих плащей. К нему Гриффиндор надел перчатки из толстой дубленой кожи, которые уберегли бы его руки от ссадин, уж слишком щедро саксонский рыцарь собирался нынче раздавать оплеухи. Бог с ними, с рыцарями, но уж челяди-то не стоило забывать о том, что приказы благородного Людольфа игнорировать не стоило. Меч, с которым он привык сражаться, так и остался в ножнах, а к поясу рыцарь приладил боевой топор. Оружие это он не любил, несмотря на то, что управлялся с ним недурно. Зато для демонстрации силы оно подходило лучше других.

– Здесь жди.

Приказ был довольно глуп. Маг не выглядел готовым немедля броситься в бега. «Почему он вообще остался? – спросил себя Годрик. – Когда я хворал, мог бы легко скрыться. Разрезать путы о клинок на стене – дело нехитрое. Или и впрямь лишил его Господь разума, или держит что-то мага в замке». Насчет благородства или чувства благодарности пленника Гриффиндор предпочитал не заблуждаться. Ну, исцелил тот его раны, только, скорее всего, из опасения самому от голода помереть. И чего эта мысль так его взбесила? Впрочем, сейчас Годрик не собирался усмирять собственное негодование. Оно ему пришлось как нельзя кстати.

Выйдя из своих покоев, он оказался на крошечной площадке, где и двум слугам с ведрами было бы трудно разойтись, и по крученой лестнице спустился в широкий коридор. Другие рыцари в башнях жить не любили и предпочитали не создавать лишних препятствий на пути к своим покоям. Коридор был щедро освещен факелами, отчего своды потолка давно почернели. Годрику холодный камень был больше по сердцу, чем хлопья сажи, падавшие на плечи, а потому ничем, кроме очага, он свои покои не освещал. Благодаря отводу воздуха, что он соорудил, как это было принято в замках франков, в его покоях не плавал удушливый чад, от которого вечером в замке было не спастись. Вот и сейчас, не успел он еще спуститься к трапезной, а в горле уже запершило. Может, поэтому, когда он распахнул дверь и оглядел рыцарей и челядь тяжелым взглядом, первые же звуки собственного голоса показались ему глухим собачьим лаем.

– Трапезничать изволишь, комтур?

На него тут же уставились десятки глаз. Благородный Гектор встал, покачиваясь от выпитого вина. Его улыбка показалась Годрику искренней.

– Вижу, ты оправился от ран. Так не томи, присоединяйся к нашему славному пиру.

Прочие рыцари от изъявления восторгов воздержались. Вслед за комтуром встали с поднятыми кубками только фон Рабе и Снейп, и если улыбка старика была кислой, как перестоявшее молоко, то хмурое лицо советника на миг выразило подобие удовольствия. Но больше всего обрадовался ему Людольф. Вскочив со своего места, он, хромая, поспешил через зал и без стеснения бросился на шею рыцарю. Тот отстранил руки юнца, больше удивившись восторгу, что выразил слуга по имени Гарри. Мальчишка едва кулаком себя в грудь от радости не ударил. Рыцарь даже смутился. Старыми приятелями они не были, так почему этот норманн радовался так, будто доброго друга встречает?

– Приглашения я твоего не приму, комтур, и за один стол с тобой трапезничать не сяду, пока Господу нашему долг свой не выплачу. Приняв мой выбор, окажи своей милостью, помоги донести в целости крест, данный мне Создателем.

– Так разве кто мешает твоему усердному служению?

– Разве не донес до тебя сын, что за все эти дни ко мне в башню не было прислано ни одного госпитальера? А того, чье обращение в истинную веру угодно Господу, не просвещали, а голодом морили?

– Сам в этом бою ты победу взял, сам и тяготы ее сноси.

Именно таких слов Годрик и ждал. Взяв в руку боевой топор, он легко метнул его в один из щитов, украшавших стену, да так, что тот раскололся надвое и со звоном повалился на каменные плиты пола.

– Тем, кто мешает исполнению моего долга, другом я отныне быть не намерен. С челяди ответа за их действия требовать не стану. – Он бросил взгляд на слуг и усмехнулся. – Но дури выбью достаточно, чтобы узнать, чьими приказами мой пленник был оставлен без еды, а я вынужден был пять дней лежать в горячке. – Он обернулся к Дусмеру. – Если в моих покоях нынче же не будет госпитальера, завтра извольте ожидать меня во дворе замка, будучи в полном вооружении. Это же касается господина фон Рабе, у которого не нашлось куска солонины для будущего христианина. Всякий, у кого есть что мне возразить, пусть не тратит время попусту и делает это с мечом в руке.

В зале зароптали, но комтур по-прежнему улыбался.

– Нынче ты особенно дерзок, Годрик. Никак, жар твой еще не прошел. Против меня тоже с мечом выйдешь?.. Разве не говорил тебе язычник, что в первый же день я посылал сэра Северуса справиться о твоем здоровье? Он ведь, как всем тут известно, тоже сведущ во врачевании. Он и сказал, вернувшись из твоих покоев – более всего страждущему сейчас тишина да одиночество потребны. И фон Рабе с Дусмером, с которыми ты мечи скрещивать собрался, то же подтвердят. Причины не верить Снейпу у меня нет, советы его до сего дня Ордену только на пользу шли. Людольф-то после того все равно к тебе заглянул, говорил мне, что и поесть строптивцу твоему предложил, да тот отказался.

– Поесть, значит?.. – Но Людольф метнул на него умоляющий взгляд, и Годрик осекся, не договорив. Негоже было выдавать парня, ведь тот о нем беспокоился. А вот какие были у советника причины ввести братьев в заблуждение – один Господь ведает. Хотя язычник, что ни словом не обмолвился о Снейпе, тоже мог всего не сказать по каким-то своим мотивам…

Например, чтобы без помех врачевать его своей ворожбой, от которой сам чуть не помер. Вот ведь, лекари ему достались! Один готов отравить человека, но верит, что действует во благо, другой пользует христианина богопротивной магией – и тоже во благо… И ведь вылечил, паршивец, в тишине и покое.

Ярость отступила, как отступает море в час отлива, но выходки своей Годрик не стыдился. Пусть знают – случись что с его подопечным, возмездие не замедлит себя ждать. Он прошел через зал, спиной чувствуя тяжелые взгляды – ничего, не камни из пращи, выдержит. Поднял с пола топор и вспомнил почти такой же, только более грубой работы, висевший на поясе у язычника в памятный теперь уже навсегда день. Усмехнулся – крест, возложенный Создателем, оказался тяжелым. Ну, по вере и служение. Он еще усмирит строптивца – но сделает это сам, без помощи братьев, как уже обошелся без нее в эти пять дней благодаря пруссу. И Снейпу. Но благодарить или проклинать советника – с этим он позже разберется. Сейчас пора о своем непрошеном целителе подумать.

– От слов своих о поединке, если кто захочет за дерзость меня проучить, не отказываюсь. – Он обвел молчащих рыцарей спокойным взглядом. – И помочь мне с моей ношей никого просить отныне не буду. Мой это был выбор, мне и отвечать перед душой своей.

– Веришь, что Создатель вознаградит тебя за то, что дьявольское отродье твоим попечением в живых осталось? – проговорил Кано фон Рабе, его морщинистое лицо подергивалось, в сиплом голосе закипал гнев.

– Не моим попечением, а Господней волей. – Голоса Годрик не повысил и не мог взять в толк, почему старик отшатнулся от его взгляда, точно от летящего топора. Он ведь не на фон Рабе злился, а на себя, что ввязался в бесплодный спор. – Что Создателю угодна не смерть язычника, а жизнь, это не я, это Божий суд доказал. А я докажу, что даже отравленная ведьмовством душа способна бесовское начало свое отринуть и к чистой вере обратиться.

Он вспомнил про Магдебург – поговаривали, что окрещенный там недавно Геркус Монте из знатнейшего прусского рода, владевшего чуть ли не всей Натангией, в молодости был не чужд колдовству. А теперь, говорят, в самом Мариенбурге[sup]8[/sup] Великий магистр его как дорогого гостя принимает. Что ж, судя по враз перекосившимся лицам фон Рабе и капеллана, этот спор он, пожалуй, выиграл. Прихватив со стола блюдо с кабаньим окороком, истекавшим жирным соком, Годрик вышел, не вслушиваясь в поднявшийся за спиной гул голосов. Поморщился, когда уже в коридоре услышал торопливые шаги – Людольф, что ли, спешит покаяться? Видеть дурня сейчас не хотелось. Но догонял его – и наконец догнал, запыхавшись, ведь шаг у рыцаря был широкий, – другой мальчишка, еще более несуразный, чем комтуров сынок. Где это видано, чтобы слуга, чья первейшая обязанность – неотлучно находиться при господине, покидал его вот так запросто, по собственной прихоти? Разве только сам Снейп и послал. Но по первым же словам норманна стало ясно – распустил советник своего слугу, раз тот обращается к рыцарю без приличествующего его положению «господин».

– Я тоже к вам заходил, – горячо зашептал парень в своей обычной странной манере. – Принес Салазару кашу – как раз пятница была, а может, среда, я тут совсем счет дням потерял – ну, в общем, принес ему еду, но он и у меня взять отказался. Сказал, что это может помешать… – Тут слуга почему-то осекся, но собрался с духом и решительно закончил: – Помешать вашему исцелению. И Снейп… то есть сэр Северус мне тоже потом подтвердил, что да, помешать может.

– Не пойму, выгораживаешь ты язычника или к костру хочешь его подтолкнуть? – Годрик не знал, радоваться ему нежданным союзникам или огорчаться тому, что потворствующих богопротивному делу он уже и союзниками считает. – Если так печешься о его судьбе, мог бы и получше секреты его хранить – а заодно и секреты своего господина.

– Но вы же не выдадите. Теперь точно не выдадите, раз сейчас ничего не сказали остальным. – Мальчишка выдержал его взгляд достойно, не опуская глаз, и Годрик невольно подумал: да, наглец, но не трус, все-таки повезло советнику комтура со слугой. – Вы ведь и сами должны были понять, как он вас вылечил.

– Понял, и что? – проворчал Годрик: говорить мальчишке больше того, что уже сказал братьям, он не собирался. – Успокойся, не буду я его наказывать, все одно не поможет. Язычнику, что весь из греха состоит, только очищающий огонь помочь и способен. Но обращать эту душу к свету надо другими путями. Одного не пойму, – не удержался он, – какая твоему господину корысть молчать о колдовстве, коли уж догадался? Донеси он на прусса, да и на меня, что лечить себя нечестивцу позволил и утаил это от братьев, – была бы ему прямая выгода, а то и награда от комтура. Избавил, мол, стадо от паршивой овцы.

– Выгодно ему как раз молчать, – серьезно сказал парень, – от этого почти что жизнь зависит, и не только его. Вот дальше я действительно рассказывать не буду, он точно рассердится.

– Ладно, беги в зал, пока он не рассердился, что ты невесть где пропадаешь. Назначит еще какую отработку.

Годрик легонько подтолкнул парня в спину, но силу, как иногда с ним случалось, слегка не рассчитал – тот даже пошатнулся и, убыстряя шаги, закашлялся, прижимая ко рту ладони. Странный все-таки парень, и кашель у него странный, со всхлипами, словно его грудная жаба душит… И вдруг Годрик понял: не кашель пытался сдерживать слуга, а смех. Какого дьявола он смеялся?

***

Из окна вид открывался такой, что взмахнуть бы крыльями и полететь, любуясь распахнувшимся под тобой неохватным простором, почти одноцветным – пестрые заплатки хуторов, пятнышки полей и зеркальца водной глади тонут в темной зелени лесов. Лететь бы и лететь до горизонта, купаясь в воздушных струях, радостным клекотом воспевая свободу… Но перекидываться он так и не научился. Чтобы перекидываться в сокола, как он всегда мечтал, нужен простор, а здесь, в небольшой комнате на самом верху замковой башни, они только что локтями не сталкиваются. А если бы и научился – не улетел бы. Куда теперь улетишь, когда почти с той же силой, что домой – и, стыдно себе признаться, даже в Ромову – тянет к спасителю своему окаянному, саксу, упрямому и чистому душой, как дитя. К Годрику.

А тот будто и не чувствует. Или притворяется слепым и глухим, потому что собственного желания страшится? Натыкается, словно бы невзначай, взглядом – и тут же отворачивается, косится в сторону, а краснеет при этом, как не краснела ни одна из девчонок, с которыми Салазар бессчетное множество раз играл в такие вот молчаливые гляделки. Те веселые игры неизменно заканчивались к взаимному удовольствию, эта же… Началось все как смертоубийство, и один Господь знает, чем закончится.

Вот поди ж ты – жизнь бок о бок с воином Девы Марии даром не прошла, выговорилось так, словно чуть ли не с рождения Господа поминал. Салазар усмехнулся – и луны не прошло, а чужая вера не к душе, так к языку прилипла, – но тут же нахмурился.

Годрик, может, себя и обманывал, но и он, Салазар, сейчас слукавил. И в душе исподволь отыскалось место. Далеко не сразу, и уж душеспасительные беседы с поучающим «бесовское отродье» капелланом, во время которых руки так и чесались подпалить его засаленную рясу, точно были ни при чем. Как и одурманивающие тяжелым запахом благовоний, вгоняющие в сон службы, на которых он чувствовал себя не соколом, воспаряющим к небесам, а мухой в паутине слов, теряющих всякий смысл от бесконечного повторения. И Годрик там казался одним из них, монотонно бормочущей безликой фигурой. Но вот когда он молился здесь, в комнате…

Даже огонь в камине будто бы тускнел, такое чистое сияние исходило от его лица, от стиснутых в молитвенном жаре ладоней. Молился он молча, но Салазар знал: просит Годрик о спасении души, своей и человека, за которого теперь в ответе. Просит со всей искренностью и верой, на какую способен, поэтому и светится так, что лампаду перед иконой можно не зажигать. Но и другая мысль приходила на ум: бог, взывающая к которому человеческая душа способна так сиять, не может быть злым. Правда, убивали крестоносцы тоже с именем Господа на устах. Но ведь и силу Ромовы можно было использовать во зло, и осмелившийся на это тоже считался, как выражались христиане, грешником… И Салазару случалось убивать, пользуясь этой силой, но грешником он себя считать отказывался – до одного памятного до сих пор разговора.

– Не вини его в том, что пытался сделать по отроческой своей глупости, – сказал ему как-то Годрик о мальчишке, что хотел его отравить. – Дитя он еще, в замке над ним из-за увечья и бестолковости исподтишка насмешничают, даром что комтуров сынок. А я никогда его не гнал, вот он и привязался, прилип, как репей. Поэтому и тебя возненавидел, что из-за тебя я опять в жару валяюсь. Боялся, что ты мне зло причинишь, вот и решился сам на злое дело, но верил, что действует во благо.

– Как и все вы, – ответил Салазар. Сакс непонимающе нахмурился, и он спокойно пояснил: – Вы, крестоносцы, уничтожая магов, тоже верите, что действуете во благо. Разоряете наши земли, сжигаете нас на кострах – все во благо, во имя добра, как вы его понимаете, для спасения собственной души и грешных душ тех нечестивцев, которых вы на суд к вашему Господу отправляете. А мы, нечисть мерзостная, своим колдовством только зло и творим. Дома с помощью ворожбы строим, помогаем выносить плод и родить – и земле, и женщине, продлеваем жизнь тем, кто без нас давно бы с ней расстался – это все зло?

Он ожидал, что сакс вспылит – тот выходил из себя бурно, как вода из берегов в половодье, лоб краснел, на могучей шее вздувались жилы, – но тот неожиданно промолчал, лишь уставился на него своими нестерпимо яркими, точно небо в полдень, глазами. «Я знаю, что такое зло, которое творит ворожба, не понаслышке», – говорил этот взгляд безо всяких слов, и Салазар вспомнил ослепившую его вспышку и нечеловеческую мощь удара, свалившего его на землю, и понял, что эта неуправляемая магия могла когда-то действительно натворить бед. Может, он жизни кого-то лишил, не владея собой, вот и ушел в Орден – грех отмаливать? Но потерять контроль над собственной силой – это, считай, беспамятство, а с беспамятного какой же спрос. Крестоносцы-то убивают сознательно…

И тут он вспомнил чужеземца, которого совсем недавно едва не прикончил – и прикончил бы, сознательно и хладнокровно, если бы тот не заговорил с Каспинасом. Тоже ведь считал бы, что поступает во благо, избавляя землю от еще одного чужака, ненавистного уже потому, что чужак. Жалел ведь в свое время, ох как жалел, что не убил того ворона в человечьем обличье… А парень оказался другом, понадежнее иных прежних приятелей, да и со Снейпом все было, как выяснилось, не так-то просто. Да если бы и не оказался – все равно лишать жизни человека, который ничем тебе не навредил, было, как ни крути, грехом. Поэтому с тех пор и не позволял себе Салазар улыбок, когда молился сакс о его душе.

Странные он тогда испытывал чувства. Досаду, что сакс лишь свою веру почитает истинной, а убеждения остальных – ересью, и в том ничем не отличается от остальных братьев. Невольное восхищение истовостью этой веры. Но главное – сожаление, что не только его, Салазара, но и себя самого Годрик считает заложником собственной греховной природы, что по-прежнему ненавидит дарованную ему огромную силу и страшится ее. «Откуда же в тебе эта сила, как не от Господа вашего?» – как-то сказал ему Салазар. Сакс тогда потемнел лицом и кольчугу, что держал а руках – полдня провозился с ее починкой, балбес, а с помощью магии за пять минут бы справился, – смял так, что Салазар даже колдовством еле-еле потом расправил: испуганный металл с трудом поддался уговорам. По правде говоря, он думал, что оскверненную ворожбой кольчугу сакс никогда больше не наденет, но, видать, с деньгами у крестоносца было туговато – носил. А когда комтуров сынок ревниво поинтересовался, кто ж ему так доспех выправил и начистил – покраснел так, что Салазару захотелось выставить хромоногого сосунка за дверь, чтоб одному, без помех, любоваться этим смущением.

Чего уж там, он и во время молитвы любовался Годриком, не очень-то и скрываясь – тот в своем экстазе все равно ничего не замечал, как не подозревал, насколько красив в такие минуты. Льняные, давно нестриженые пряди, освещенные золотистыми отблесками каминного пламени, кажутся языками костров, что пылают в священных рощах во славу Перкунаса, румянец на молочно-белой коже – как пышущие жаром угли, а глаза сияют, как небо над Ромовой. Клял себя Салазар за такие сравнения, но не мог от них удержаться, да уже и не хотел.

Что-то долго он сегодня на этом их совете – уже и тени от замковых стен удлинились, солнце к закату… В последнее время Годрик на конвентах, да и на пирах, до которых так охоч был комтур, не задерживался. Выслушивал только то, что касалось орденских дел, и торопился в башню, откуда Салазар спускался только на общую молитву да на беседы с капелланом. Должно быть, лицо у него после тех бесед было такое, что сакс в эти дни собственными наставлениями ему не досаждал, опасаясь, верно, что язычник что-нибудь подпалит. Но разговоры о вере у них, конечно, случались – иные заканчивались как та беседа о зле во благо, тяжелым молчанием крестоносца. А то еще и в замковый двор уходил Годрик на долгие часы, упражняться с мечом, выплескивая в яростных выпадах злость, которую хотел бы сорвать на упрямом язычнике. Но были и другие разговоры, и иногда Салазар с удивлением чувствовал – не только в нем, в Годрике тоже что-то поддается, прежние истины наполняются чем-то новым.

Иногда так случалось, когда он вспоминал цитаты из Библии. Салазар долго не мог для себя решить, как относиться к тому, что все основы своей веры христиане черпают из мертвой книги. Все, во что он верил и что любил, было зримым, вещественным, все правила, по которым жил, не было нужды доверять глине или пергаменту, чтобы лучше запомнились – они были вокруг, в шуме родных лесов, в журчании рек, в тихом шепоте камней. Обними дуб, прижмись щекой к теплой шершавой коре – и поймешь, зачем жить на этом свете, чего держаться, что защищать. А тут – безжизненный свод правил и поучений на коже убитых животных... Судя по злому взгляду капеллана, тогда в замковой церкви он подошел к священной книге непозволительно близко – наверное, огреб бы подзатыльник, если бы Годрик словно невзначай не положил ладонь на рукоять меча. Салазар понимал, что подставляет сакса, и все-таки позволил себе еще постоять, надеясь, что что-то поймет, почувствует…

И почувствовал. Сквозь мертвые закорючки букв, сквозь запах выскобленной до желтизны кожи явственно проступала магия, и суть ее была той же, что в его мире, подспудный жар ее согревал так же, как теплые стволы священных дубов. «Ромова…» – шептал тогда Годрик, разметавшись в жару. Помнит ли он, что в полубеспамятстве спутал чужих богов со своими, а если помнит – понял ли, что и не спутал вовсе, а, может быть, подобрался к некой истине? Салазар и сам был не уверен, что сможет облечь эту ускользающую истину во внятные слова, но тоже помнил, каким волнением наполнила его однажды фраза, что произнес Годрик – и то, как изменилось при этих словах лицо сакса.

– Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла… – Вот тут-то Годрик и запнулся, и задумался, и задержал взгляд на язычнике намного дольше, чем обычно себе позволял, а Салазар на этот раз не стал играть в лукавые гляделки и не отвел глаз. Кто знает, до чего бы они досмотрелись, если бы не вошел – как обычно, без спроса и позволения – настырный комтуров сынок с каким-то приказом от родителя…

Дверь заскрипела – не так, как при появлении Годрика, тогда она мало что о стену не ударялась, а сейчас скрипнула тихо и вкрадчиво, – и в проеме показался Людольф. Вот уж точно – вспомни злого духа… Глаза на остроносой физиономии юнца и впрямь горели каким-то недобрым торжеством, губы растянулись в странной усмешке, и Салазар подобрался – большого вреда сосунок причинить не мог, но мелко напакостить, как тогда, с отравой, был вполне способен.

– Сэр Годрик не появлялся? – спросил он так, словно заранее знал ответ. Да, фраза была заготовлена, только вот терпения насладиться паузой у парня не хватило – не дожидаясь, пока Салазар что-то скажет, он выпалил:

– Хотя да, не до тебя ему сейчас, язычник. Комтур поручил ему дело поважнее, чем за тобой присматривать, убогая твоя душа. Теперь, когда от мерзкого советника он наконец избавился, отцу как никогда нужны твердые в вере помощники и советчики. И он признал – совет, что некогда дал ему благородный Годрик, самым лучшим оказался!

Он снова замолчал, теперь явно надеясь вытянуть из прусса встревоженные вопросы – как это избавился, что за совет такой? Но Салазар не собирался доставлять сосунку радость своим беспокойством, хотя дурное предчувствие мгновенно заскребло внутри, кольнуло под ложечкой. Во что там опять ввязался этот загадочный сэр Северус? Прав был Гарри, неприятности к этому человеку так и липнут! И что, ради всех богов, за совет такой дал комтуру Годрик, раз Людольф чуть не пританцовывает от счастья, что к его обожаемому Гриффиндору прислушались? Да, можно было не спрашивать – юнца распирало, и долго в молчании он не продержался.

– Колдуном оказался благородный сэр Северус, таким же нечестивцем, как и ты, дьяволово отродье, только ему-то избавление от костра посредством Божьего суда не грозит – ни один из братьев за него не вступится! В замке терпеть его не могли – так же, как тебя, чуяли недоброе, но истина только теперь открылась. Отвращал он комтура своей ворожбой от помыслов, что угодны Господу – истреблять язычников, не щадя проклятой крови. Соблазнял братьев лукавыми посулами – если, мол, мирно торговать с местным людом, божков их нечестивых не трогать, в Ордене богатства прибудет… Тьфу! Только сэр Годрик по доброте своей к нему благоволил, как и за тебя в благородстве своем вступился – теперь уж, надеюсь, поймет, сколь опасно бывает пригреть змею. Да слуга его придурковатый бегал за господином как собачка, и добегался – обоих решено огню предать.

– Слуга-то в чем замечен? – не выдержал Салазар. Снейп, видимо, все-таки сглупил и попался со своим посохом, но Гарри при всем желании не смог бы колдовать без специальной палки, которым в их мире пользуются маги, это он еще в темнице объяснил.

– А в грехе богомерзком, которому оба без стыда в роскошных покоях сэра советника предавались, – хихикнул Людольф, раскрасневшись так же бурно, как краснел Годрик, но этот румянец вызвал у Салазара лишь омерзение. – Да и сам, как оказалось, смыслит в ворожбе не хуже господина… Я самолично все видел и истину тут же раскрыл комтуру и братьям. За мужеложство, чтоб ты знал, наказание в Ордене одно – смерть, на кресте, железном крюке или виселице – все едино, но для колдунов решили выбрать костер. А сожгут их в вашей драгоценной Ромове, вместе с ней и сожгут. Хороший совет дал в свое время сэр Годрик – спалить проклятые дубы, да колдун отсоветовал. Но развеялась его черная ворожба, а скоро и Ромова твоя развеется по ветру – а там, глядишь, и тебя спалят, когда сэр Годрик наконец прозреет!

А он ведь не лжет. Внутри уже не скребло – раздирало, жгло, подобно тому костру, на котором скоро гореть Гарри и Северусу – впервые он мысленно назвал так Снейпа с тех пор, как счел его предателем. Вот о чем говорил Северус в темнице, когда упомянул о Криве – чтобы тот сам проник в замок или подослал кого, чтоб ворожбой людей и священные дубы защищать… Глупец ты, Салазар, как есть глупец. Да еще и слепец бесчувственный – как можно было не заметить, какими глазами смотрит Гарри на своего «господина»! А вот комтуров сынок углядел… Говоришь, зло во благо, так, благородный Годрик? При мысли о саксе стало совсем плохо. Боль, кипящая внутри, требовала выхода – и ублюдок, взвизгнув, еле успел пригнуться. Притолока над его головой обуглилась от пламени – в последний миг Салазар успел изменить направление полета огненного сгустка. Убийство доносчика он бы в грехах за собой не числил, но нельзя было сейчас так подставляться, когда Ромову надо как-то спасать, а помочь некому…

– Бесовская кровь, дьяволово семя! – продолжал визжать парень уже за порогом, судя по спотыкающимся шагам, ковыляя к лестнице. И вдруг оскорбленный визг разом сменился радостным собачьим поскуливанием, приближавшимся теперь вместе с другими шагами, звучными и твердыми. Вот и хозяин покоев пожаловал… Салазар оперся о стену, прикрыл глаза: если сейчас увидит тевтонца, огонь полетит прямо тому в лицо.

– Пламя в меня метнул, проклятый язычник! – захлебывался Людольф. – Еле успел увернуться…

– Жаль, что не попал, – вдруг ответил голос, который Салазар узнал бы теперь даже в бреду – но и в бреду ему не могло привидеться, что этот голос способен такое выговорить. – Мне бы меньше мараться пришлось.

Он распахнул глаза – может, происходящее и вправду мерещится? – но увидеть успел немногое. Судя по тому, что Годрик брезгливо, как кошка, отряхивал руку о свой неизменный стеганый камзол, доносчика попросту вышвырнули за дверь. С невеселой короткой усмешкой глянув на ошалело моргающего Салазара, сакс вошел было в комнату, не обращая внимания на униженный скулеж в коридоре, но передумал и шагнул обратно.

– Не гнал я тебя, Людольф, не хулил, как прочие, надеялся, что вырастешь в человека, – донесся из коридора его голос – вроде спокойный, но на месте комтурова сынка Салазар предпочел бы просочиться сквозь стену. – Ждал, что добрый пример победит в тебе дурную природу. Что ж, не вышло, и тут никудышным я оказался наставником… Эх, парень, даже свою ко мне приязнь умудрился ты испохабить. Тошно стало, что с пруссом я больше, чем с тобой, времени стал проводить, приревновал его ко мне, говоря по-мирски? Вот и шлялся по замку, подглядывал да подслушивал, чтобы уличить кого другого в непотребстве да меня чужим несчастьем припугнуть – вот мол, что с тобой будет, коли своей греховной природе поддашься?

– Я… я не тебя, благородный Годрик… Я только зло изобличить хотел и язычника твоего приструнить, – залепетал Людольф, но голос, в котором сквозь напускное спокойствие уже проступало рычание, перебил его оправдывающийся скулеж:

– Ты только в себе зло изобличил, отправив на костер людей, которые в этом замке никому зла не сделали, а ты от них так и вовсе только добро видал. Забыл, как хвалился мне, сколько рецептов чудодейственных мазей да притираний у Снейпа выклянчил? Забыл, как только позавчера слуга его первым к тебе подбежал, когда ты на скользкой от дождя соломе растянулся?.. Убирайся с глаз моих, паскудник, и чтоб в башне я тебя больше не видел, нечего тебе делать в моих покоях. А замечу, что подслушиваешь или подглядываешь по всегдашней своей привычке – уже не в коридор выкину, а с лестницы спущу. А она крутая да скользкая, живо дурь из башки выбьет, коли башка цела останется. Понял?

Всхлипывание затихло, и Годрик снова заговорил, уже тише и с сожалением, окрашенным печалью:

– Если б ты и вправду колдуна разоблачить хотел, если бы за веру радел и о благе Ордена пекся, понял бы я тебя, Людольф. Да только тебе не это было надобно. А чего тебе надобно – ты и сам не знаешь, только не любовь это, дурашка. Не таит в себе зла истинная любовь. Поймешь еще, коли и вправду кого полюбишь, как я недавно понял. Помнишь место одно из Священного писания? Сколько раз я читал его и в проповедях слышал, а только сейчас понял по-настоящему. Любовь…

Салазар повторял за тихим голосом простые слова, что были нацарапаны кем-то неведомым на выскобленной коже, и горло саднило от непрошеных слез. Много раз случалось ему признаваться в любви, бывало, что признавались ему – но никогда еще он не выговаривал сам и не слышал такого переворачивающего душу признания. Сакс не только его – собственную душу должен был перевернуть, чтобы увидеть мир вокруг, и себя, и его, Салазара, другими глазами, увидеть и не испугаться истины, а принять ее открытым сердцем. Потому что любовь… – почти беззвучно повторил он за Годриком слова, что не прозвучали во время того разговора. Зато отчетливо звучали сейчас, и выговаривавший их голос был ясен и бесстрашен.

– …Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Иди, парень. Помолись, да не только о том, чтоб простил тебе Создатель греховные твои помыслы и поступки. Помолись о людях, которых ты к смерти приговорил, потворствуя своим прихотям. И обо мне помолись, если захочешь – ухожу я из Ордена – слишком уж грешен для здешней добродетельной братии. Так что прощай, Людольф, и храни тебя Господь.

Спотыкающиеся шаги и сдавленные всхлипывания давно затихли, а иных, тяжелых и звучных, шагов в другую сторону, к двери, все еще слышно не было. Наконец Годрик вошел, и глядел он куда угодно, только не на оцепеневшего у стены Салазара. Передвинул табурет, поправил свисающие с ложа шкуры, подбросил дров в камин, а молочно-белая кожа все наливалась и наливалась румянцем. «Может, еще меч наточишь, камзол свой заштопаешь или кольчугу начистишь?» – спросил бы Салазар в другую минуту, но сейчас насмешничать не стоило.

– Уходишь из Ордена? – спросил он так, словно давно ждал этого решения.

– Зачем спрашиваешь, раз слышал? – буркнул сакс, наконец найдя, чем надолго занять руки и взгляд – снял со стены лук, уселся и стал разматывать и заново править тетиву. – Беднягам этим помочь все одно не смогу… Пытался вступиться хоть за мальчишку, да какое там – отец Петр только что ядовитой слюной не плевался, визжал как недорезанная свинья, что, мол, достаточно мы тут потворствовали всякой богопротивной мерзости. Сожгут…

– Тебя-то отпустят? – Салазар не удивился, что вырвалось именно это, а не то, о чем спросил бы любого другого: «Меня-то отпустят»? По-прежнему стыдно и страшно было говорить такое даже себе, но раз уж сакс нашел смелость признаться в подобном, и ему, Салазару, негоже было таить от себя собственную простую истину: даже чтобы спасти Ромову, не ушел бы он отсюда без Годрика.

– Отпустят… Обетов я не нарушал, в чародействе, как Снейп, не замечен, в… ни в чем другом тоже не обвинят. Мальчишка если что и заподозрил, не скажет ни отцу, ни кому другому – в замке десятки свидетелей найдутся, что сам он за мной бегал как привязанный. И тебя выпустят – раз ты был на моем попечении, а я больше не монах, то и ты свободен. Если хочешь, уходи прямо сейчас.

А румянец-то, румянец… А глаза, даже затененные тяжелыми веками – как ясное небо над Ромовой, куда если и попадем, то вместе, дурачок ты тевтонский – как же ты один справляться со своей колдовской природой собрался? А тетиву натянул – можно порезаться… Только не боялся Салазар порезаться, и нрава вспыльчивого не боялся, и раскаяния, если случится. Потому что те слова – они теперь не на мертвом пергаменте, внутри они теперь, навсегда.

– Думаешь, из того, что ты комтурову сынку говорил, я чего-то не расслышал? Ты меня прогоняешь, что ли? Или сам от меня бежать собрался, Годрик? – Впервые вслух назвал его по имени, и сакс дернулся, чуть не выронив свой несчастный лук, который мало что не измочалил. Разжать вцепившиеся в дерево пальцы оказалось трудной задачей, но силу применять не пришлось. Хватило и магии – только не той, которой наделены лишь избранные, а обычной, человеческой, тайной и теплой магии, что уже давно оплела обоих невидимыми золотистыми нитями. Потяни за ниточку – и разжимаются пальцы, и распахиваются глаза, и губы силятся что-то выговорить, но, дрогнув, плотно смыкаются. За стеной в любви признаваться проще, благородный Годрик? Но насмешку стремительно вытесняла нежность, и приготовленную заранее фразу выговорить оказалось трудно:

– Или тоже костра боишься, тевтонец?

Он ожидал, что Годрик вскинется, может быть, оскорбленно оттолкнет или, наоборот, притянет к себе – словом, продолжит их прежнюю игру. Но тут же понял, что игры закончились. Невидимая тетива, щелкнув – или это упал табурет, с которого порывисто встал сакс? – послала в полет стрелу, и та разнесла невидимую стену в прах и выпустила огонь, по сравнению с которым костер крестоносцев был, наверное, детской забавой.

Хрипло рыча, Годрик стискивал его так, что темнело в глазах, не заботясь, что делает больно – точнее, просто не думая об этом, но Салазару было все равно. Сильнее непривычной боли и опасения, что засов они, кажется, не задвинули, а значит, приди кому охота подняться в башню, обоим действительно не миновать костра, – сильнее всех обычных страхов был восторг: Годрик все-таки смог, отпустил себя на волю, больше не боялся – ни себя, ни его, Салазара. И еще – как тогда, в смертоубийственном поединке, и в этой схватке тоже признал его равным себе, раз терзал и мял так беспощадно. И Салазар отвечал как равному – поцелуем на поцелуй, укусом на укус, и только беззвучно охнул, когда жесткие пальцы нетерпеливо прошлись там, где до сих пор его ласкали лишь нежные девичьи руки, – и охнул сильнее, когда Годрик коснулся его там снова, только теперь уже робко, почти молитвенно.

Теперь они не торопились – все невидимые запоры были сорваны, осталось только отдаться во власть искрящейся золотистой волне, что несла обоих, и покачиваться на ней, задыхаясь, падая и снова взлетая. Салазар, приподнявшись, движением руки все-таки закрыл засов, отделявший их от мира: если кто-нибудь помешает им сейчас, когда у обоих все так напряжено, вздрагивает и пламенеет, один из них точно осквернит себя убийством. Еле успел – Годрик нетерпеливо потянул обратно, и все продолжилось с новым пылом, и длилось, сплетаясь и расплетаясь, и красные отпечатки на их плечах и бедрах казались – а может, и были – не следами нетерпеливых объятий, а пятнами проступающего изнутри жара, что не сжигал, а сплавлял обоих в неразделимое целое. Вспышка, и еще одна, хриплый вскрик – но уже не от боли, последние содрогания, как дотлевающие угли… И стук любимого сердца под ослабевшими пальцами, запутавшимися в жесткой курчавой поросли.

– Я тебя не гнал.

– Я понял.

– Думал… думал, Ромову ты мне не простишь. Не знал я тогда, к чему призываю – а теперь… Смотрел на тебя каждый день и думал: раз тебе это место так дорого, не может оно таить в себе зло.

– Там нет зла, Годрик. Там только сила, которую можно использовать, как хочешь, во зло или во благо – это уж решай сам. Силой, что тебе дарована, тоже ведь можно распоряжаться по-разному, и нет в ней ничего… бесовского. Вот рука. Она может ударить, может погладить. Может жизни лишить, а может и роды принять. Выбираем мы, а боги лишь подсказывают, надо только научиться слушать. Мне кажется, я понял, что говорит ваш Господь, и тот же голос я все время слышу в Ромове. И ты тоже услышишь.

– Думаешь, мне… мне разрешат туда попасть? – Сакс даже привстал – и тут же улегся обратно, поспешно потянув на себя шкуру. Боги, он все еще краснеет!

– Мы просто обязаны туда попасть. И я наконец понял, как. Хороший ты дал совет комтуру. Подожди меня, скоро вернусь – надо только предупредить наших. – Салазар не смог сдержать ласковой усмешки – такой радостью засияли глаза Годрика от этого обдуманного «наших». – А потом спустимся вниз. Насколько я изучил ваши порядки, пиршество по случаю будущей сокрушительной победы над нечестивцами только началось и к закату будет в самом разгаре, так что я успею.

– Мне-то хоть скажешь, о чем предупреждать собрался? И куда ты, нагой? Ты что задумал? – Плюнув на смущение, Годрик поднялся сам, и Салазар на мгновение забыл, зачем шагнул к окну – залюбовался крепкой статью и вновь почувствовал вздымающую ввысь волну желания. Ничего, это только обостряло уверенность, что у него получится – он чувствовал, что наконец овладел сложнейшим искусством, которому так долго пытался научиться. Оказывается, достаточно в нужный миг представить себе полет – а если при этом действительно взлетаешь, подбрасываемый мощными толчками, смутное представление превращается в уверенное знание.

– Сам услышишь. Только не наломай без меня дров, ладно?

Он не стал дожидаться ответного кивка, отвернулся – пора ловить ощущение полета, пока оно такое яркое, что даже несуществующие крылья ноют, пытаясь расправиться… Нет, уже существующие. Получилось!.. Огибающий башню воздушный поток подхватил, взъерошил перья, но Салазар быстро сориентировался и прянул ввысь, наслаждаясь полетом.

Годрик молча – эх, не успел ничего пожелать на прощание, но упрямец даже не предупредил, что собирается делать, – смотрел на черную точку, постепенно тающую в ярком предзакатном небе. Страха перед магией уже не было. А чувство полета – было, и к нему добавилось почти болезненное ощущение разлуки. Золотистая нить натянулась – а вдруг порвется? А если так – лучше уж лежать бездыханным в замковом рву, рухнув с высоты сотни ярдов.

Миг – и в завихрениях воздуха кружилась еще одна птица, крупнее и темнее первой, пытаясь справиться с воздушным течением. Справилась, выровняла взмахи сильных крыльев – и полетела догонять уже почти невидимую точку.