Корни

Бета: Jenny, kasmunaut, mummi, tiger_black
Рейтинг: R
Пейринг: Салазар/Годрик
Жанр: драма/романс
Отказ: Роулинг – необходимый минимум, а наша фантазия максимально безгранична
Аннотация: Путешествие длиною в тысячу лет к тому, кто рядом. Примечание автора: Фик является фантазией на историческую тему, но опирается и на реальные факты. Примечание: Фик написан на игру «Размер имеет значение» на «Астрономической башне». Тема задания: Авторский фик 5 – Пинта.
Статус: Закончен
Выложен: 2012.04.17



Глава 5:

***

Годрик всегда просыпался раньше, чем колокол созывал рыцарей на утреннюю молитву, вот только уговорить себя покинуть теплый кокон из волчьих шкур ему удавалось не сразу. Впрочем, его малодушие снова и снова побеждал благородный Людольф, своими выходками выживавший сэра Годрика из теплой постели, заставляя его стремиться на молебен. Вот и сейчас бестолковый отрок, едва пробравшись в комнату рыцаря, кинул на плиты пола свои сапоги и забрался под ворох шкур, грея студеные, несмотря на шерстяные чулки, пятки о бедро Гриффиндора.

– Экая вы, сударь, бестолочь! – Рыцарь поморщился и отстранился, стараясь избежать неприятного прикосновения. Но мальчишка вцепился в его рубаху ледяными пальцами. Пока одна худая ладошка удерживала ткань, вторая, хитро обойдя шнуровку у горла, принялась выхолаживать грудь.

– Ох, и противно нынче на улице. С утра дождь как проклятый зарядил. – Используя ненастье в качестве оправдания собственным действиям, мальчишка устроил свою голову на плече рыцаря. – Я только минутку отдышусь, а то уже набегался…

Сложно учить разуму отрока, которого считаешь сущим ребенком. Рыцаря не смущали срамные выходки сына комтура. Может, заберись в его постель кто-то вроде скромного госпитальера, что давеча врачевал его рану, рыцарь бы разразился проклятьями, но беспутное дитя никаких греховных мыслей у него не вызывало, а значит, и пенять себе ему было не за что.

– Что за суета? – Он отстранился и сел на постели, не без сожаления уступая юнцу нагретое его большим телом ложе. Наверное, оно было даже слишком уютным. Годрик прижал ладонь ко лбу и понял, что его лихорадит.

– Ой, да я же вас вчера обыскался! Отец объявил на пиру, что нынче суд над колдунами будет. Сразу после утренней службы. Дабы укрепить страх перед Господом и Орденом в глазах местного люда, провести его велел на крепостном валу. Все рыцари, как один, обязаны на нем присутствовать. Я вас оповестить хотел.

Годрик кивнул.

– У Бурана я до полуночи был. Не боец он больше. – Всякие мысли о сострадании к волшебникам в эту ночь Гриффиндора покинули. Слишком много миль проскакал он на верном своем коне. Тот приноровился к дорогим кольчужным попонам храмовников и латным накладкам рыцарей Темпла, а вот тяжелый тевтонский доспех его подвел. Несмотря на то, сколько времени Годрик потратил на выездку и тренировки Бурана, понимая, как тот неловок в новой броне, стычка с волшебником не обошлась без последствий. Стремясь спешить всадников, проклятый Салазар атаковал их коней. – Связки он порвал. Как до замка меня донес, не знаю, к утру все ноги опухли, еле стоит.

– Заколете?

Гриффиндор покачал головой.

– Друг он мне. От друзей не отказываются, когда они перестают оправдывать возложенные на них надежды. – Мальчишка так резко подскочил на кровати, обняв его за плечи, что Годрик не успел пресечь влажный поцелуй, которым была награждена его щека. – Чего ты еще удумал?

Людольф резко отстранился и повалился на кровать, закрыв пылающее лицо руками.

– Слишком вы по чести рассуждаете. Не выживают тут такие… – Словно опомнившись, он резко сел и соскользнул с кровати, натягивая сапоги. – Вода студеная, но другой не нашлось. Совсем загоняли рыцари слуг, чтобы доспехи чистили, стараются придать себе бравый вид. Сегодня все как один до рассвета встали, говорят, батюшка в особом расположении духа. С утра ведьмаков честит так, что язычникам не поздоровится. Раскаленное олово с рассвета в котлах кипит, на валу уже два деревянных креста поставили да хворост для костра под ними разложили. Меня послали посмотреть, не надо ли масла подлить, а то ну как пламя не примется. Негоже одной копотью местный люд стращать.

Годрик вздохнул. Похоже, ему предстоит стать свидетелем очередного подложного судейства. Может, нечестивцы другого обращения и не заслуживали, но на душе у него стало удивительно мерзко.

– Людей-то зачем сгонять было?

– Острастки ради, – признался Людольф. – Еще вчера благородный Кано попросил у отца десяток конников, чтобы те вместе со сборщиками проехали по окрестным хуторам и обязали от каждой семьи двух человек явиться утром на вал. Ну да народ-то у нас до зрелищ жадный, а если кто и отказываться начал да положенный сбор зерном заплатил, так к тем присмотреться по-особому стоит. Никак, поборники колдунов. Старик Кано уже и списки составил для комтура. Казну-то пополнять надо. Но с этими дьяволовыми слугами до страды разбираться повременят.

Гриффиндор подошел к бадье для купания. Вода в той и впрямь была холоднее некуда. Глядя, как мальчишка взялся за кувшин, он приказал:

– Не торопись.

Собственное отражение в воде рыцаря пугало. Под глазами залегли темные тени. Влажные от пота волосы поникли мертвыми спутанными прядями, взор, наоборот, пылал от лихорадки. Было это следствием усталости или болезни? Может, просто слишком многое старалось подкосить его дух? Он прижал руку к забинтованному боку и понял, откуда распространяется жар, что путает его мысли.

– Брата Герхарда позови.

Юный Людольф, испугавшись выражения лица рыцаря, опрометью бросился из комнаты. Годрик кое-как умылся, стараясь холодом унять жар пылающих щек. Не помогло. Пошатываясь, он вернулся к постели и понял: что-то скверное происходит с его телом. Может, язычник покрыл свое оружие каким-то ядом? Ну так не мог он поразить его плоть. Гриффиндор себя знал: дело было в бесовской крови или в чем ином, но он легко справлялся с ядом, а раны заживали на нем, как на бездомном псе, чью жесткую шкуру не всякая стрела возьмет.

Мальчишка, видимо, был напуган и приказ выполнил не в точности, а привел первого подвернувшегося госпитальера. Толстые пальцы Хако Дусмера долго возились с узлами на повязке. Внимательно рассмотрев воспаленную рану, он недовольно крякнул и принялся наносить на нее толстый слой мази.

– Безрассудством вы маетесь, оттого и хвораете. Погода сырая стоит, а для исцеления это хуже некуда. В постели останетесь. Я комтура предупрежу, что вы не придете на вал.

– Нет, я пойду. – Перестав думать, что его нездоровье – следствие проклятия, Годрик успокоился.

– Тогда хоть в доспех тяжелый не облачайтесь. Железо у тела тепло отнимает, а вам сейчас беречься надо.

– Хорошо. – Спорить с этим у рыцаря причин не было. Он и в бою всегда тяготился броней.

Собирая свои целебные мази, госпитальер вздохнул.

– Никакого сладу с горячими головами. Ну что вы там не видели?

Гриффиндор пожал плечами.

– Если совершаешь тот или иной поступок, нельзя отворачиваться от того, что следует за ним.

Хако кивнул.

– Ну, по мне, ничего нет лучше, чем запах хорошо поджаренного язычника. Только в ваших словах мне чудится сожаление.

– Вы ошибаетесь.

– Хорошо бы… Я ведь тоже молод был и глуп. Жалел этих тварей, было дело. Всегда старался по чести их судить. В Иерусалиме это случилось. Поймали мы одну сарацинку. Хороша была девка, словами не передать. Такую красоту пытками портить даже у Эразмуса рука не поднялась. В ногах валялась, прощение вымаливая. Божилась, что веру святую примет и обряд крещения пройдет, ну так я и вступился за нее перед своим комтуром. Тот сказал мне, что глуп я, но перечить не стал, понимая, что чужой головой ума не наживешь. Взял я тогда смуглянку в услужение. Лично наставлять стал, к крещению готовя, да только при первой же возможности опоила она меня каким-то бесовским зельем и в бега подалась.

– Поймали?

Хако кивнул.

– А то как же. Не могу передать, какими словами поносила меня ведьма. Уши ваши поберегу. Да только понял я тогда: не могут такие люди жить без греха. Само порождение они лжи и порока, и если хочешь принести нечестивцу спасение, позволь в этом мире болью очищение пройти, тогда на суде Господь, может, и смилуется над ними. Костер святой – дело самое что ни на есть праведное. Так что не сожалейте, что в бою кровь этим отрокам бесовским не пустили.

– Я не чувствую сожалений.

Годрик понимал, что лжет. Даже видя зло, что сеют волшебники, он искренне верил: смерть в бою – для воина большая честь, чем пытки. Жестокость не может породить в душах людей ничего светлого.

– И то ладно. – Госпитальер бросил насмешливый взгляд на топчущегося в дверях испуганного мальчишку. – Вы так не бледнейте, благородный Людольф. Будет ваша отрада жива, здорова и впредь сможет радовать нас ратными подвигами.

– Хорошо.

Хако пожал плечами.

– Только восторгами своими не увлекайтесь. В любом излишестве таятся бесы.

Гриффиндор едва не плюнул вслед старому госпитальеру. Надо же было такие намеки делать.

– О чем это он? – растерялся мальчишка.

– Меры язык его не знает.

Людольф, видя, что рыцарь сердит, бросился доставать из резного сундука свежую рубаху.

– Вы ранены, я помогу одеться.

Годрик отнял у него сорочку.

– Сам справлюсь. – Проснувшись, он думал о том, что за добро в грехе не упрекают, но сейчас сам вид юноши вызывал у него раздражение. – И нечего тебе тут крутиться, лучше к батюшке иди, может, найдет он для тебя еще какое поручение.

Людольф к его словам не прислушался. Дохромал до скамьи и сел на нее, всем своим видом выражая досаду.

– Не знаю, чем вас слова Хако смутили, но многие говорят, что язык у него без костей, и ждут не дождутся, когда кто-нибудь укоротит. Везде он скверну подозревает, а сам тоже не без греха. – Мальчишка надул щеки. – Разве чревоугодие – не излишество? Его бесы такие жирные, что пузо уже ни в один доспех не влезает.

Гриффиндор улыбнулся. Долго сердиться на своего добровольного слугу он не мог.

– Пояс и ножны подай.

Людольф, почуяв перемену в настроении своего покровителя, принялся выполнять приказ с особым рвением. Годрик подошел к окну и взглянул на кресты, установленные на валу. Над ними уже кружило воронье, чуя скорую добычу. Приманили, что ли, стаю зерном, чтобы придать происходящему большую торжественность?

– Ты прав, мерзкое нынче утро. Только понять не могу – серое в своем унынии или унылое в самой своей серости.

***

Рыцари тянулись к помосту медленно. Годрик шел одним из последних и думал о том, что впервые служба не принесла ему желанного покоя. Еще мальчишкой он ощущал головокружение, едва переступив порог храма. Сладкий запах ладана изгонял из головы все грустные мысли, а голоса хора, поющего гимны, тянули душу куда-то вверх, под украшенные росписями каменные своды. Каждое слово старенького капеллана, служившего в часовне фамильного замка, было полно того истинного смысла, что в единообразии дней легко ускользает, и вернуть его способен лишь мудрый совет того, кого наставляет сам Господь. Матушка часто смеялась, что не успевает он нажить столько грехов, чтобы ежедневно прибегать к таинству исповеди. Годрик не понимал смысла ее слов – он шел в исповедальню не только чтобы каяться. Ему хотелось разделить с Господом свою радость, восторг от тех простых открытий, что делает каждое дитя. Не было для него большего счастья, чем возможность открыть Всевышнему свое сердце.

Эти воспоминания не уничтожил даже тот холод, что он увидел в глазах капеллана, когда поведал ему о случившемся с ним чуде Господнем. Отцу доставили нового коня, вся семья высыпала во двор замка посмотреть, как барон Гриффиндор станет укрощать строптивого красавца, а тот возьми да отбрось конюха. Когда конь понесся прямо в сторону скамьи, на которой сидела мать и маленькие сестры, Годрика будто кто в спину толкнул. Встал он перед ними, раскинув руки, а строптивый жеребец его прямо в грудь и лягнул. Звон был такой, будто в медный чан ударили. Мальчишка даже боли не почувствовал, а тут и слуги подоспели. Отец тогда радовался, что на сыне и синяка не было, а вот капеллан насторожился. Стал он с тех пор приглядывать за Годриком да всякие странности в нем подмечать. А странностей с юным бароном происходило много, только были все они добрыми. Собаку дворовую телега переедет, поплачет мальчик над нею, и пес, про ноги покалеченные позабыв, носится по двору и лает пуще прежнего. А уж какая сила в мальчишке таилась!.. И семи годков Годрику не исполнилось, а он уже копье своего отца поднимал, в седле держался, будто родился в нем, и не с ребятней играл, а лук тяжелый воинский пристреливал. Братья ни в чем угнаться за ним не могли, но злобы не затаили. Все верили, что он благословлен Богом, да только священник губы кривил: «Бесовские это происки». Именно он в итоге оказался прав.

Тогда много вражды промеж дворянами случалось. Однажды, когда отец Годрика отправился ко двору вместе со старшими сыновьями и десятком рыцарей, решил его ближайший сосед на землю чужую покуситься. Собрал больше сотни лесных бандитов да наймитов галльских и давай деревни жечь. Трех дней не прошло, как воинство его шальное под стенами замка встало. Лучники и башенные стражи оборонялись, как могли. Матушка утешала, что до возвращения отца они в осаде продержатся, но, видать, граф Вердер кого-то из конюхов щедрыми посулами подкупил, тот и открыл наемникам ворота.

Это была сама страшная ночь в жизни Годрика, что до сих пор снилась ему в кошмарах. Кровь текла по каменным ступеням замка. Орали служанки, которых валяли прямо на полу, осенял себя крестным знамением капеллан, а матушку его благородную ирод таскал за тугие косы. Связанного вместе с уцелевшими рыцарями Годрика такая злость взяла… Он помнил лишь, как глаза застилала багровая пелена, да крик свой яростный, от которого дрожали старые стены. Кулаки его полыхали огнем, и даже прочная веревка жара такого не выдержала. Он бросился к матери, но дорогу ему преградил рябой воин. Попытался коснуться Годрика, но вспыхнул как свечка, потом занялся второй, третий... Мальчишка все кричал, а враги один за другим вспыхивали факелами. Только рукам материнским удалось унять его гнев. Лишь прильнув к знакомой груди, провалился он в беспамятство и уж не помнил, как выносили его из горящего замка.

Несколько месяцев пролежал он в бреду, уже и отец его благородный вернулся, и башни каменные отстраивать начали. Годрик не сразу все понял, но взгляды близких, которые смотрели на него, терзаемые страхом, да отказ капеллана проводить причастие убедили в том, что совершил он нечто ужасное: кровь пролил, и как бы черна та ни была, сделал это силой проклятой. Отец в искупление отправил сына в обитель к знакомому аббату. Послушание Гриффиндор нес безропотно. Чтил посты, гнал нечисть из тела своего плетьми, но все одно от силы своей избавиться не мог, то и дело билась она в груди, кипела, даже шум сердца затмевая. Было в нем много дурного, по мнению святых отцов, норова. Такой кельей не усмиришь, вот и посоветовал аббат вступить в Христово воинство. Годрик, испросив благословения родителей и получив коня, доспех и денег на дорогу, навсегда покинул отчий дом. Если что и напоминало ему теперь о нем, то мирная благодать храмов, однако мысли его в это утро были черны, как стая воронья, кружащаяся над валом.

– Лицом ты бледен, – сказал комтур, когда молодой рыцарь занял место на скамье подле своего господина. – Раны беспокоят?

– Вам не о чем тревожиться.

Рыцари один за другим занимали места на помосте. Лихорадка заставила Годрика сильнее закутаться в плащ. Крестьяне и мастеровые подтягивались на вал. Некоторые шли целыми семьями, другие приходили поодиночке, и лица их не были радостными. Магов сельский люд больше опасался, чем любил. Однако даже переселенцы из Швабии и Тюрингии считали ведьм лучшими знахарками и повитухами, а колдуны всегда могли подсказать, когда пора сеять и где колодцы рыть. Вот простолюдины и разрывались между тевтонцами, верой в Господа и той выгодой, что приносили маги. Да и боялись на хуторах проклятий сильнее, чем тяжелого меча. Может, потому комтур и стремился при каждом удобном случае продемонстрировать силу Ордена.

– Ну, начнем с Божьей помощью.

Отец Петр осенил себя крестным знамением и подал знак латникам, охранявшим замок. Те крикнули что-то, и на вал вывели язычников. Руки обоих были закованы в кандалы, и ночь их, если судить по лицу сероглазого, на котором прибавилось ссадин, спокойной не была. Несмотря на то, что даже веревок с него не сняли, волшебник шел с гордо поднятой головой и только расхохотался, когда из толпы в него полетели гнилые овощи и камни.

– Неужто завтрак наконец подали?

Мальчишка, следовавший за ним, трусом тоже не выглядел, только прикрыл лицо скованными запястьями, чтобы его стекляшки на носу не пострадали.

– Нужно ли было все это устраивать? – Советник, что стоял за спиной комтура, впился взглядом в толпу. Теперь и Годрик заметил среди крестьян замковых слуг, больше других поливавших хулою магов. – Я же объяснял моему господину…

Благородный Гектор рассмеялся.

– Ничего с этим растяпой не станется. Зато перетрусит на всю жизнь и будет знать, как якшаться с лесным людом.

Опираясь на свой посох, сэр Северус с поклоном сделал шаг назад, хотя лицо его и выражало недовольство.

– Отец, а их заставят олово пить? – кровожадно поинтересовался Людольф. Он устроился на резной скамейке у ног Годрика и с любопытством рассматривал волшебников.

– Если будут вину свою отрицать.

– Надеюсь, будут.

Гриффиндор опустил ладонь на его мягкие волосы. Он понимал природу этой злости. Близких презирать сложно. Не мог Людольф ненавидеть своего отца за пренебрежение. Проще было злиться на проклятье, которое отобрало у юноши здоровье и любовь родителя.

– Да? – Людольф улыбнулся ему.

Годрик не знал, что ответить. Он и сам испытывал похожие чувства, не корил родных, только ту силу, что обрекла его на их холодность и одиночество.

– Ничего. – Он набросил на плечи мальчика полу своего плаща. – Не застудись, не ровен час, хворь какую подхватишь.

– Избалуете вы мне его, – заметил комтур, но Людольф уже благодарно кутался в плащ. Тепло рыцарских колен, кажется, стало волновать его больше язычников.

Магов тем временем уже поставили перед кострами, и отец Петр потребовал, чтобы те назвали свои имена. Гарри вопроса не понял и лишь пожал плечами. Тогда Снейп с помоста обратился к нему на своем немного странном саксонском наречии.

– Твое имя?

Тот повел себя довольно нагло.

– А это обязательно? – Потом, видимо, вспомнив, что не только они двое владеют этим языком, опомнился. – Гарри Поттер.

Тот же вопрос был задан второму язычнику. Несмотря на скованные руки, тот отвесил шутовской поклон.

– Дитрих Эберхард Анно Великен Конрад Бальтазар Бруно Годфрид фон Раймар. Повелитель всех змей ползучих, гадов земель прусских, правитель лесной вотчины и вообще славный малый.

– Может, вы его слишком сильно по голове приложили? – нахмурился почтенный Кано. – Что за шут?

– От страха, видать, мысли запутались, – усмехнулся Хако. – А покороче нельзя ли?

– Ну отчего же, можно и короче. – Наглец бросил взгляд в толпу. – Да тут почти каждая девица, что вправе именовать себя красавицей, мое имя знает.

– Салазаром его кличут, – выкрикнула бойкая крестьянка с тугой косой. – Уж и не знаю, безбожник ли этот тип, но девок по хуторам порядочно перепортил. Раз вилы их отцов до сих пор его не нашли, может, и впрямь с бесами дружит.

– Тебя-то я как пропустил? – изумился Салазар. – За такую стать и рогатиной в бок получить не жаль.

– Вот уж… – покраснела девица к неудовольствию молодчика, с которым пришла на вал.

– Сжечь их, – пробасил тот, и его вой подхватили в толпе.

Салазар вздохнул.

– Грех, видать, та же добродетель. Теперь каждая, на чей двор не заглянул, будет пуще других вопить.

Даже некоторые тевтонцы не удержались от смешков, впрочем, под строгим взглядом отца Петра они быстро сникли.

– Колдун?

– Как есть колдун, – легко признался сероглазый язычник.

Святой отец обратился с тем же вопросом к Поттеру, тот покачал головой.

– Нет, благородные рыцари. – Ответ юноши почему-то показался Годрику заученным. – Слуга я обычный и христианин. С хозяином своим путешествовал по свету, да помер тот минувшей зимой. Я подмастерьем у кожевника трудиться начал, но неумело кожи валяю и языка прусского не знаю. Прослышал, что в услужении у комтура Инстербурга знакомый господин находится, и решил попросить у него покровительства.

Поттер в подтверждение своих слов осенил себя крестом. Снейп одобрительно кивнул и перевел его ответ комтуру.

– Могу подтвердить, что я знаю этого слугу. Мне не раз доводилось врачевать недуги его прежнего хозяина. Особым умом этот парень не отличается, но расторопен даже себе во вред.

Гектор фон Оверберг подпер рукой массивный подбородок.

– А чего с язычником спутался, недотепа?

– Так я только дорогу спросил, а тут благородные рыцари налетели. Языка вашего не знаю, понять, что происходит, не смог. Объясниться тоже не успел. – Юноша отчего-то бросил на Годрика такой взгляд, будто ни в чем того не винил. – У благородного господина рука уж больно тяжелая.

Сэр Северус снова выступил в роли переводчика.

– А вещи твои где? Не похож ты на странника.

– Осел и поклажа при мне были. Все в лесу осталось, если местный люд не прибрал к рукам.

Комтур бросил взгляд на толпу.

– Да кто ж теперь покается в воровстве? Ладно, бери его в услужение, сэр Северус, если мальчишка тебе угоден, да глаз с него не спускай. А ты, Гарри Поттер, запомни: к тем, кто верою Ордену служит, я добр, но если замыслишь чего, пожалеешь о сегодняшней милости. С живого шкуру спущу.

– Кланяйся и благодари комтура, – приказал Снейп парню. Тот не слишком ловко отвесил поклон.

– Может, все же прикажешь ему свинца испить? – предложил старик Кано благородному Гектору. – Если выживет – вот тебе и воля Господня.

– Да Бог с ним, с шельмецом, коли Северус поручился. – Судьба парня комтура больше не волновала.

Под разочарованный гул толпы Гарри освободили от колодок, и он, повинуясь жесту своего нового хозяина, притаился в тени помоста.

– Славный фон Оверберг – сама доброта, – зычно пробасил госпитальер Хако. – Суд его справедлив.

Крестьяне, кажется, поняли, что зрелища на этом не закончатся, и выразили свое дружное одобрение тому, что хозяин Инстербурга пощадил пришлого недотепу.

– Ну а ты-то, нечестивец лесной, раз грехов своих не отрицаешь, может, и покаяться изволишь? Признай грехи и с благодарностью прими очищение огнем, как положено мужчине и воину.

– А путы снимут? Тогда и покаяться можно.

Над наглостью волшебника рыцари посмеялись.

– Ишь, хитрец какой. Знаем мы, что может ваш народ колдовством своим от пламени уберечься, да только волос непорочных дев силу бесовскую у вас отнимает. Так что даже не надейся.

– Экая досада, – признал Салазар. Похоже, он искал способ, как избежать смерти, но ничего разумного в голову не приходило, и язычник решил потянуть время. – Против покаяния я не возражаю, только в чем мой грех? Если ваш Господь создал меня таким, значит, такова его воля.

– Из дьяволова семени ты вырос, – грустно сообщил волшебнику отец Петр. – Покайся, отрок, в самом грехе рождения своего.

Салазар вздохнул.

– Да можно было бы, но все одно я ничего не понимаю. Ваш бог силен и всемогущ, все в мире – дело его рук, все подчинено его воле. Что же он нечистому столько силы отпустил, что тот целый волшебный народ в этот мир привел?

В спорах святой отец был не силен и потому поспешил их прекратить.

– Бедное дитя, твое сердце уже не исцелить, слишком глубоко тьма пустила в нем корни. Я не могу отпустить тебе грехи, коли разум твой не осознает их.

Салазар вздохнул.

– Да тут хоть кайся, хоть нет, костра не избежишь. Чего ж вы смотрите, люди добрые? – Он обвел взглядом толпу, может, сородичей своих в ней искал, но ума комтуру было не занимать. Лучники держали крестьян под прицелом, и никто не возмутился. Маг рассмеялся.

– Ну, бог вас, наверное, простит, и господа тевтонцы простят, если их казна пустеть не будет.

В этот момент Годрик отчетливо услышал, как ударил об пол помоста посох Северуса Снейпа. Народ на валу оживился, Людольф с детской непосредственностью ткнул пальцем в небо.

– Диво-то какое!

Гриффиндор проследил взглядом за его рукой. Стая черного, как сажа, воронья выстроилась в небе безупречно ровным крестом. Серые дождевые тучи пронзили лучи чистого солнечного света, сочными красками расцветившие траву и лица людей. Птицы не нарушали эту картину своим крикливым гомоном, они застыли, словно неживые величественные изваяния.

– Знак Божий. – Снейп произнес эти слова тихо, но изумленные крестоносцы их подхватили. Взгляды людей были прикованы к небу. Крест из птиц изменил свою форму, превратившись в меч. – Суд Божий…

Гриффиндор был так удивлен, что взглянул на советника комтура. Тот побледнел от напряжения, лицо покрылось испариной, рукоять его посоха упиралась в спину благородного Гектора.

– Здоровы ли вы?

Услышав его слова, советник вздрогнул и поспешно кивнул.

– Да нет, видать, раз глупости такие говорит, – недовольно заметил Хако. – Какой Божий суд для дьяволова отродья?

Салазар не пропустил мимо ушей слова, оброненные госпитальером.

– Требую суда Божьего.

– Ты хоть знаешь, в чем он заключается, волшебник?

Кажется, юноше было все равно.

– У меня появится шанс спастись?

Словно в ответ на его слова, воронье одобрительно закаркало. Стая закружила над валом, и шум этот подхватили люди. Больше казней толпа любила развлекать себя рыцарскими поединками. Старик Кано недовольно поморщился.

– Ты не понимаешь, о чем просишь.

Маг поклонился.

– Так не сочтите за труд объяснить.

Заговорил Северус Снейп, причем сделал он это с поспешностью, ему не свойственной.

– На Божьем суде волю Господа определяет поединок. Два рыцаря встречаются в бою и бьются до крови или до смерти, как решит благородный комтур. Если твой защитник победит, тебе будут прощены все грехи. Дабы не совершить новых, очернив имя своего спасителя, ты будешь обращен в нашу веру, примешь крещение и станешь служить своему избавителю до конца дней. Если победит соперник, выбранный заступнику Орденом, участь твоя будет незавидна. Как уличенного в смертных грехах и ворожбе, тебя ждет костер. А если до того умрешь от пыток, тело твое будет разрублено на куски и брошено на перекрестках дорог в назидание остальным магам.

Сказанное Салазара не обрадовало.

– Могу я сам взять меч и защищать себя?

– Нет. Пока ты обвинен в ведьмовстве, ни один рыцарь против тебя на бой не выйдет, а значит, суд не состоится и тебя признают потерпевшим поражение. То же самое случится, если ты трижды попросишь рыцарей встать на твою защиту и трижды получишь отказ.

– То есть меня просто ждет смерть? Выбирать защитника мне, полагаю, из тевтонцев? Мне не позволят послать весть друзьям?

– Нет, все решится здесь и сейчас. – Кано фон Рабе этот разговор утомил. – Хватит ли тебе решимости, нечестивец, после всего услышанного просить суда Божьего? Если сейчас покаешься в дерзости да в ноги комтуру бросишься, может, тебя придушат веревкой перед сожжением.

Скованными руками пленник провел по своей длинной шее. Та была чудо как хороша, несмотря на грязь и синяки.

– Жаль красоту такую удавкой портить, – почти слово в слово озвучил он окаянные мысли Гриффиндора. – Да только без кожи я еще хуже выглядеть буду.

– Значит, отказываешься?

Слизерин покачал головой и громко провозгласил:

– Божий суд!

Его слова вызвали недовольство только у фон Рабе и Хако. Молодые рыцари зашептались о том, как откажут язычнику, приди тому в голову мысль поклониться им в ноги. Кажется, никто не сомневался, что у того не найдется защитника.

– Что скажешь, комтур? Дерзость неслыханная, хоть и бестолковая, – заметил грузный госпитальер. – Вели его сжечь в назидание, а то до обеда не закончим.

Благородный Гектор, казалось, утратил всякий интерес к происходящему.

– Ну отчего же народ не потешить? Да и нет ничего дерзкого в том, чтобы волю Божью клинкам вверить, на этом стоит служение воинов Девы Марии. – Он посмотрел как будто сквозь волшебника. – Проси защитника, время мое не трать.

Маг бросил взгляд в толпу крестьян, но она испуганно отступила, будто тому в голову могло прийти попросить пахаря выйти на вал против закованного в доспех рыцаря. Волшебник вздохнул и позволил латникам подвести его к помосту. Он долго скользил взглядом по насмешливым лицам тевтонцев, Гриффиндора обходил, зато сэра Северуса разглядывал дольше других. Годрик подумал, что если кто и станет защищать язычника, то это Снейп, да только Салазар не сделал верного выбора.

– Может, сам мне кого назначишь, комтур?

Гектор покачал головой.

– Не буду я своих людей принуждать защищать бесовское отродье.

– И то верно. – Маг указал на дряхлого фон Рабе. – Ну что, сэр рыцарь, докажешь всем, что не помрешь от сердечной боли, едва блеск клинка увидишь?

Слова эти были так оскорбительны, что благородный Кано даже слова в ответ не сказал, разразившись проклятиями в адрес волшебного рода.

– Нет. Я так и думал. – Словно намеренно отрезая себе всякие пути к спасению, Салазар обернулся к Хако Дусмеру. – А ты, тевтонский медведь, не хочешь ли показать всем свою удаль?

– Странную смерть ты себе, язычник, выбрал, – заметил госпитальер. – Видать, и впрямь Господь людей, отмеченных тьмою, лишает разума. Не стану я проливать кровь друзей ради колдуна.

Волшебник не выглядел разочарованным. Одобрение, которое рыцари выказали словам Хако, прошумело мимо его ушей, как ветер. Тонкий, как молодой дуб, такой же гибкий, но наделенный крепостью и жаждой жизни этих деревьев, маг поднял лицо к небу, его серые глаза были широко распахнуты, словно видели что-то за далеким пределом того дня, что мог стать для него последним.

– Я не могу умереть здесь и сейчас, – сказал он по-саксонски. – Слишком многое еще не сделано, не высказано и не решено… – Маг резко опустил подбородок, его взгляд, казалось, еще сохранивший в себе мглу дождевых туч, встретился с глазами Годрика. – Я попробую поверить в тебя, а значит, и в твоего бога. Службу сослужу самой немотою своею. Не смотри, что проклятый, протяни руку – и брата я не предам.

Гриффиндор забыл, что вокруг них бушует людское море и сотни глаз сейчас прикованы к его лицу. Он видел только волшебника, слушал лишь его голос и понимал: разгадал его маг. Будь у него хоть один иной шанс спастись, отказал бы ему Годрик, не задумываясь, но этот человек саму судьбу свою к его ногам бросил.

– Не угрожай. Я век свой как-нибудь проживу и без витиеватых слов.

Салазар удивился.

– Чего же ты хочешь?

– Проси. Меня, пса тевтонского, от всего сердца проси о помощи, без лукавства. И если брата во мне видишь в ведьмовстве окаянном, покажи, как добр можешь быть к сородичам своим. Не угрозой, но желанием понять и принять слово мое. Обещай креститься в веру, стань моим братом во Христе. Тогда я протяну тебе свой меч.

Что ж, он тоже не ошибся в волшебнике. Лицо того вмиг сделалось жестоким и отрешенным. Похоже, в вопросах чести он был ревностным хозяином своему слову.

– Проще было бы, зови ты меня рабом.

– Мне не нужен слуга. Ты же первый назвался братом. Так поклянись им стать.

– Нет. – В том шаге назад, что сделал волшебник, чести было больше, чем во всех его речах.

Годрик улыбнулся и подумал: душа того, кто готов умереть, но не стать лгуном, – не самая пропащая.

– Тогда проси безо всяких обещаний.

– И ты поможешь?

– Не узнаешь, не попробовав.

Магу было так сложно переступить через свою гордыню, что Гриффиндор почти сжалился над ним, но не отступил, помня: у истинного покаяния цена всегда высока.

– Спаси меня. – Слова прозвучали тихо, но он и не требовал иного.

Достав из ножен меч, Годрик рукоятью вперед протянул его Салазару.

– Целуй распятье, и сегодня он послужит тебе.

Маг наклонился. Всего на миг коснулся он губами фигурки Христа, а потом, словно полоумный, сделал шаг вперед и прижался ртом к запястью самого Годрика, да так, что тот против воли сжал пальцы, и острое лезвие обагрилось кровью. Он ожидал насмешки, какого-то упоения своей выходкой, что продемонстрирует юный наглец, но лицо того было тревожно.

– Жар у тебя… – Салазар с ненавистью взглянул на кандалы на своих руках.

Он так забился в путах, что латники поспешили его схватить. Только тогда Годрик вспомнил: не одни они тут. Сэр Северус переводил их разговор комтуру и другим рыцарям, но, как заметил Гриффиндор, впервые ощутив подобие доверия к этому человеку, ловко перевирал сказанное.

– Язычник сказал, что примет веру и станет своему спасителю слугою во Христе.

Комтур кивнул, но прочих рыцарей слова Снейпа не убедили.

– Чтобы меч тевтонский ведьмовство защищал… Да где такое видано? Только иноземец на такой позор решиться мог.

– А может, рыцарь Гриффиндор свою гордыню ценит меньше, чем возможность наказать неверного? Что если кровь свою пролить позволит?

Рыцари негодующе перешептывались, а Годрик застыл, ожидая решения благородного Гектора. Тот вдруг вздрогнул, словно стряхнув какое-то наваждение. Впервые взгляд, которым он наградил своего рыцаря, был полон досады и боли.

– Уж если вверять Богу судьбу свою, то не царапинами кровоточащими его волю мерить. Бой будет насмерть. И раз положился ты, сын мой, на слова никчемного язычника, то за веру его клятвам будешь биться как есть, без доспеха, против рыцаря в полной броне. – Комтур бросил взгляд на свое воинство. – Назначить кого или сами вызоветесь?

Тевтонцы молчали, видимо, взвешивая свои шансы принести победу Ордену. На какое-то мгновение Гриффиндору показалось, что его вызов примет Снейп, но тот, бросив взгляд в сторону мальчишки, вцепившегося пальцами в помост и недоуменно вертящего лохматой головой, промолчал. Остальные взвешивали свои шансы выйти из поединка победителями. Годрика многие не любили за лишнюю суровость и непреклонный нрав. За то расположение, что оказывал ему комтур, и за то, что рыцарь не кичился им, как, впрочем, и своей ратной славой. Вот ее и боялись сейчас, не полагаясь на защиту Господню. Гриффиндор был отчаянным бойцом, а мечом, что вернул в ножны на поясе, владел лучше, чем копьем или секирой. Несмотря на высокий рост и силу, не лишен он был и ловкости. Дрался с умом, опережая действия противников так же легко, как читал свитки летописей.

– Давеча вы изволили обвинить меня в трусости перед лицом ворожбы. – Годрик почти с сожалением взглянул на молодого сэра Эберхарда, которого подначивали к вызову глупые приятели. Борясь с сомнениями, юноша бросил взгляд на Кано фон Рабе, приходившегося ему дядей, и старик благосклонно кивнул. – Нет большей доблести, чем опровергнуть эти обвинения в поединке за волю Божью.

Гриффиндор пожал плечами.

– Это ваш выбор. Если комтур его поддержит, я от своего слова не откажусь.

На самом деле ему было не по нраву само решение о поединке насмерть. Впрочем, оставалось надеяться, что комтур изменит свое решение, не позволив ему убить отпрыска семьи фон Рабе.

– Вы можете выбрать любое вооружение.

– Оно будет полным. Я бы даже испросил разрешения привести из замка моего боевого коня.

Комтур кивнул.

– Не возражаю. Поединок начнется за час до обедни. – Он обернулся к Снейпу. – Пусть слуги принесут нам поесть, хорошая закуска будет уместна. Прикажите посыпать песком землю. Трава скользкая от утреннего дождя. И, Господа нашего ради, велите разогнать палками ворон, пока те не напророчили нам еще какую беду.

***

Людольф бросал полные ярости взгляды на язычника. Того привязали к кресту, но костер под ним разобрали. Слизерин выглядел обеспокоенным и не отводил взгляда от лица своего защитника. Кажется, его уверенность в собственном спасении была не сильна. Слишком уж заметно пылали от лихорадки щеки рыцаря.

Годрик старался не обращать на него внимания. Он несколько раз резко повернулся, взмахнул рукой и недовольно покачал головой.

– Еще немного ослабь повязку.

Пальцы мальчишки дрожали от гнева.

– Да как этот язычник посмел! – Он с тоской взглянул на Гриффиндора. – Может, ему воды с отравой поднести? Сам помрет – вот вам и решение Господне.

– Глупости ты городишь, да еще и Бога нашего не чтишь. Все будет по его воле. Если я совершаю ошибку, то готов понести наказание.

Людольф вздохнул.

– Если с вами что случится, все одно я этого мага изведу, не побоюсь греха.

– Если я буду убит, с этим справится и почтенный Эразмус, не придется тебе мараться. Лучше следи за тем, что делаешь. – Мальчишка, переполненный злобой, виновато взглянул на свои пальцы, терзавшие узлы повязки. – Доброты в тебе мало… – посетовал Годрик. – Не на всякое зло надо ненавистью отвечать. Не в этом воля нашего Господа.

Пристыженный Людольф молчал, пока не справился с работой.

– А так?

Гриффиндор взмахнул рукой, словно рассекая воздух невидимым мечом, и, несмотря на резкую боль в боку, вздохнул полной грудью.

– Сгодится. – Он надел рубаху и подпоясался. Проверил, легко ли покидает ножны меч. Осмотрел свои сапоги, не разошлись ли где. В бою многое зависело от мелочей, еще отец приучил быть к ним внимательным. – Ну, с Божьей помощью.

Годрик поклонился комтуру, показывая свою готовность к поединку. Сэр Эберхард, которому двое слуг помогли сесть на закованного в доспех коня, опустил забрало. Гриффиндору не раз доводилось проводить с этим юнцом тренировочные бои, и недооценивать противника он был не склонен. Но и отрицать его самонадеянность смысла не было. С копьем тевтонский рыцарь управлялся не хуже Годрика, и в его приказе привести боевого коня был бы толк, если бы всадник не имел дела с пешим противником. Не будучи скованным тяжелым вооружением, саксонский рыцарь мог бы погибнуть от атак конника только в силу своей неловкости. Увернуться от копья труда не составляло, главное было при этом – не оказаться затоптанным лошадью, облаченной в украшенные шипами латы.

Отец Петр вышел в центр посыпанной песком арены. Прочитав короткую молитву, он обратился к комтуру:

– Да свершится Божий суд, на котором будет решена судьба обвиненного в ведьмовстве.

– Начнем, и да пребудет с нами воля Божья. – Благородный Гектор подождал, пока капеллан уберется прочь с вала, и поднял руку. Друзья и слуги сэра Эберхарда поспешили отойти за пределы обозначенного круга.

– Вернись на помост, – приказал Гриффиндор Людольфу. Мальчишка поспешил прочь, но, проходя мимо мага, не удержавшись, плюнул тому в ноги. Салазар не обратил на этот жест никакого внимания: его, кажется, в тот момент не волновало ничего, кроме собственной участи.

Убедившись, что все готово к поединку, комтур бросил на песок стальную перчатку. Сэр Эберхард не тратил ни секунды. Площадка была слишком мала, чтобы пустить коня галопом, и рыцарь, опустив копье к земле, взмахнул им вокруг себя, рассекая воздух, и медленно двинулся вперед. Выбранная им тактика была верна. Гриффиндор, как и подобает более опытному воину, даже кивнул одобрительно. Он не спешил с атакой, медленно двинулся влево, изучая скорость, с которой вращается копье. Защита была хороша, но отнимала у Эберхарда много сил. Будучи облаченным в броню, рыцарь не мог долго вращать копье, ему бы не хватило дыхания, а возможность дышать полной грудью в поединке – дело не последнее. Рыцарь понимал это и, разгадав маневр Годрика, ожидавшего, пока в защите появятся бреши, чуть пришпорил коня, старясь ускорить их столкновение.

Легкость, с которой Гриффиндор мог передвигаться по арене, скрадывалась небольшим размером самого ристалища. Бросив тревожный взгляд на толпу крестьян, он понял, что не может допустить лишних жертв. Если племянник фон Рабе увлечется преследованием, то его вместе с конем может занести прямо в хлынувшее к кругу людское море, возбужденное схваткой. И тогда никто не возьмется сосчитать, сколько селян он затопчет. Подмечая каждое движение копья, он медленно пошел на сближение. Рыцарь ускорил свои атаки, но именно этого и добивался Годрик. Когда к копью прикладываешь большую силу, сразу остановить его движение невозможно. Он дождался удобного момента и бросился вперед. Острый наконечник просвистел в дюйме от его лица, и рыцарь нанес удар мечом по ремням подпруги. Эберхард взвыл от злости. Понимая, что остановить копье и использовать его как оружие он уже не успевает, тевтонец что есть силы вбил его в землю и, используя как опору, соскользнул c седла, на ходу выхватив из креплений на бедре тяжелый боевой топор. Коня от этих действий воина зашатало, из-за тяжести брони он рухнул на песок и подняться уже не смог.

– Ловко, – признал Эберхард и бросился в атаку. Та вышла несколько беспорядочной, но преследовала ту же цель, что и его действия с копьем: защитить себя, наудачу нанося рубящие удары такой силы, что если бы хоть один из них достиг не защищенного броней сакса, тому было бы уже не подняться.

Годрик был не из тех, кто тратит время на разговоры. Он не проявлял лишней расторопности, кружа вокруг соперника и запоминая его движения.

– Экие пляски вы тут устроили, благородный Гриффиндор. Будто само адское пламя, что ждет язычника, вам уже пятки палит. Ну и кто же из нас трус?

Тевтонцы одобрительно загудели, подбадривая своего товарища. Годрик их воплей не слушал, полностью сосредоточившись на атаках Эберхарда, и нашел в них брешь. Он сделал резкое обманное движение, точно зная, что противник в его ловушку не попадет. Как и ожидалось, рыцарь лишь хмыкнул и перекинул топор в другую руку, ожидая истинной атаки, но не учел, что отсутствие тяжелых лат добавляет Гриффиндору маневренности. Тот легко остановился и нанес удар по тому же месту, в которое и метил с самого начала. Раздался хруст костей. Перчатка на руке Эберхарда выдержала столкновение с острым лезвием, но вмятина на ней и разъяренный вой рыцаря свидетельствовали, что Годрик достиг цели, и запястье правой руки фон Рабе было сломано. Левой тот управлялся с оружием очень скверно – впрочем, торжествовать Годрик не спешил. Резкие движения обошлись ему дорого. Из-за сосредоточенности на битве он не чувствовал боли, но ощущал, что ослабленная повязка дала ране разойтись и его бок заливает теплой кровью. Теперь многое зависело от того, оправдаются ли его расчеты. Фон Рабе его не подвел и впал в ярость. Понимая, что враг сейчас слаб и долго не выстоит, он кинулся вперед, беспорядочно атакуя. Эберхард знал, что в ловкости и опыте ему Гриффиндора не превзойти, поэтому старался измотать того, дождаться, пока кровь, замочившая рубаху саксонца, отнимет силы, но Годрик больше не отступал. Он отражал удары с такой мощью, что искры сыпались наземь, а ноги по щиколотку уходили в песок. Он продержался до того мига, когда дыхание подвело его противника, и резко нанес удар по шлему, в последний момент повернув руку так, чтобы тот пришелся плашмя, но не умалил силы. Эберхард был сбит с ног и оглушен. Он рухнул на колени, чем и воспользовался Гриффиндор, ударом сапога выбив из его рук топор. Все было кончено. Приблизив острие меча к стыку между шлемом и нагрудником, он потребовал:

– Признай поражение.

Фон Рабе молчал. Только теперь слуха Годрика достигли восторженный рев крестьян и мертвая тишина, что царила на помосте.

– Это был воистину суд Божий. – Голос комтура звучал торжественно. – Никто не скажет, что у защитника язычника было больше шансов на победу, чем у того, кто сражался за Орден. Значит, Господу нашему угодно обращение этого грешника, а не его гибель. Но ты еще не победил.

Гриффиндор с раздражением взглянул на меч в своей руке. Не видел он никакого смысла в жестокости и отсутствии милосердия к павшему врагу.

– Он славно сражался. Прошу у тебя позволения сохранить жизнь Эберхарду фон Рабе, дабы мог он и впредь служить во славу Господа и Девы Марии.

Старик Кано, в голосе которого гнев мешался со страхом, пошатываясь, поднялся со скамьи и преклонил колено перед комтуром.

– Присоединяюсь к просьбе благородного Гриффиндора. Дозволь племяннику моему служением искупить свое нынешнее бессилие и отдать жизнь за Господа не в поединке, а сражаясь с язычниками.

Примеру старика последовало несколько молодых рыцарей.

– Просим.

Гектор резко покачал головой.

– Да будет участь Эберхарда фон Рабе уроком всякому, кто станет воевать во славу Господа не умом, а одной своей самонадеянностью да лихим нравом. Впредь думайте, прежде чем выйти против того, кто превосходит вас силой своего духа. Ты, Годрик, бился честно, доброту твою и волю Господа упреком я не унижу, но и победы твоей не приму, пока начатое согласно слову моему не завершишь.

Гриффиндор понял: не отступится комтур, пока не покарает благородного юнца за самонадеянность смертью, а его самого – новым грехом за следование выбору, совершенному не разумом, но сердцем. В его порывах не всегда было много добродетели, но именно сейчас Годрику не хотелось оплачивать свое решение чужою гибелью, даже если спасение еще одной жизни обернется куда большей бедой. Убрав меч от горла рыцаря, он нанес ему по предплечью удар такой силы, что рассек стальной доспех. На песок брызнула кровь. Тевтонцы возмущенно зароптали, но Гриффиндор лишь усмехнулся.

– Свое мастерство я знаю. И за месяц поврежденным мною костям не срастись, так что руки эти никогда уже ничего тяжелее пера не удержат. Как рыцарь Тевтонского ордена Эберхард фон Рабе мертв. Дозволь же сохранить жизнь человеку. – Он склонил голову. – Если вышел он на ристалище не ради мести мне за слова досадные, а по долгу перед Господом, найдет он, как распорядиться оставленными ему днями.

Фон Рабе молчал, лежа на песке, но Гриффиндор чувствовал его ненависть, спрятанную за тяжелым забралом, и готов был ее принять. Он знал: не усмирит рыцарь гордыню, и жизнь будет ему худшим наказанием, чем скорая смерть. Может, проявил он сейчас не благородство или жалость, а лишь трусость собственную, нежелание лишний раз руки в кровь окунать. Тогда за это тоже поплатиться придется.

– Сочти это наказание достаточным, комтур.

Старик фон Рабе больше не прятал свой ужас. Годрик слышал, что молодой Эберхард был единственным его родичем. Благородный Кано мог и без лишних потрясений доживать свой век, Ордену он уже послужил достаточно, чтобы отказаться от хлопотных обязанностей ландкомтура. Однако, несмотря на множество болезней, держался за должность в надежде помочь племяннику добиться высокого поста при благородном Гекторе и продвинуться в прямое подчинение к маршалу. Для него исход этого боя был крушением всех надежд, но старик, по мнению Годрика, проявил чувство, против которого гордыне не выстоять – истовую отеческую любовь. Даже будучи поверженным, племянник значил для него больше, чем попранные надежды.

Теряя остатки сил, Гриффиндор склонил колени не перед своим комтуром, но перед чужим горем.

– Признай мою победу, комтур. Накажи за проявленную дерзость, но ни одной жизни сегодня не отнимай.

Гектор сделал знак рукой, приказав латникам, что охраняли язычника, оказать помощь молодому фон Рабе. Те помогли рыцарю сесть и сняли с его головы шлем. Эберхард был бледен, но не от потери крови, а от еле сдерживаемого гнева.

– Что скажешь, Эберхард? Посмотри, какие доблестные воины за тебя спину гнут. Поражение признаешь? – Юноша прикусил губу и покачал головой. Комтур вздохнул. – Что ж, значит, переоценил благородный Годрик ум твой и доблесть. В том, чтобы принять волю Господа, ничего позорного нет, и направлять злость на того, в чью руку была вложена эта воля – дело неправедное.

– Если я своей смертью приговорю одного язычника…

Комтур поднял руку, обрывая речь Эберхарда.

– Так не хочет Господь его крови. Твоя ему нынче более угодна. За гордыню свою наказан ты достаточно, так яви нам мужество это признать.

Юноша снова принялся в бессилии кусать губы. Бросив взгляд на дядю, он прочитал в глазах того мольбу и, опустив голову, прохрипел:

– Признаю поражение.

Гектор фон Оверберг встал, демонстрируя, что считает поединок завершенным.

– Годрик Гриффиндор, за тобой победа, а значит, суд Божий вынес свой приговор. Вверяю тебе ответственность за спасенную душу. Подготовь язычника к крещению и помни: пока имя он свое во Христе не получит, каждый его проступок – твой грех. Если зло он какое учинит, с тебя спрос будет. – Он строго взглянул на привязанного к кресту Салазара. – А ты помни, что будет этот спрос велик. То, что порочит моих воинов, я привык искоренять не огнем, так мечом. Госпитальеры, помогите раненым, а мы возвращаемся в замок, чтобы отслужить благодарственную обедню за то, что не оставил нас нынче Господь и даровал свою мудрость.

Годрик не сомневался, что своим поступком нажил сегодня множество врагов. Это стало особенно очевидно, когда почти все рыцари, не сговариваясь, бросились оказывать помощь поверженному им Эберхарду. Он попытался сам подняться с колен, опираясь на меч, и это ему удалось, только кровь из раны хлынула пуще прежнего, да в глазах все потемнело. Пошатнувшись, Годрик понял, что привалился спиной к чужому плечу. Обернувшись, он с удивлением увидел, что поддерживает его зеленоглазый Гарри, отданный в услужение к Снейпу.

– Спасибо.

Тот лишь сосредоточенно кивнул, забросив тяжелую руку рыцаря себе на плечо.

– До замка не дойдем, положить вас надо, но не на песок. А то еще инфекцию какую в рану занесем. – Для простолюдина парень вел себя довольно нагло и одно за другим бросал странные словечки. – И почему нормальная колдомедицина в этом дремучем Средневековье еще не существует? Надо было лучше слушать советы Гермионы, когда та настаивала, что каждый аврор должен знать хотя бы минимум чар, способных исцелить. Хотя что я смог бы без палочки… Надо носилки соорудить. – Он огляделся по сторонам и от раздражения даже ногой топнул. – Где этого Снейпа носит, когда он так нужен?!

Несмотря на бредовые речи и вопиющее неуважение, которое этот плебей демонстрировал по отношению к своему новому господину, Годрик улыбнулся, признав, что парень ему понравился. В его невысоком теле чувствовался сильный дух и то упрямство, что самого Гриффиндора привело к множеству побед над врагами и недугами.

– Скажи господину своему, пусть о бывшем узнике пока позаботится. А то ведь, не ровен час, зашибут как бы ненароком… Все старания впустую будут. – Перед глазами все плыло, но он заметил юного Людольфа, несущегося к нему с плащом в руках. – А вот и для носилок что-то пригодное. – Гриффиндор закрыл глаза. Если волю свою он с Господней нынче не перепутал, Бог присмотрит за ним, как смотрел всегда, что бы святые отцы в своих проповедях ни говорили.