Корни

Бета: Jenny, kasmunaut, mummi, tiger_black
Рейтинг: R
Пейринг: Салазар/Годрик
Жанр: драма/романс
Отказ: Роулинг – необходимый минимум, а наша фантазия максимально безгранична
Аннотация: Путешествие длиною в тысячу лет к тому, кто рядом. Примечание автора: Фик является фантазией на историческую тему, но опирается и на реальные факты. Примечание: Фик написан на игру «Размер имеет значение» на «Астрономической башне». Тема задания: Авторский фик 5 – Пинта.
Статус: Закончен
Выложен: 2012.04.17



Глава 4:

***

– Как ты думаешь, нас будут пытать?

Гарри не пришлось слишком уж стараться, чтобы в голосе не чувствовался страх. Он и в самом деле не особенно боялся. Во-первых, вряд ли какая-то немагическая пытка, даже самая изощренная, может сравниться с Круцио, когда боль словно вгрызается во все нервные окончания разом, раздирая тело на тысячи страдающих кусков. Во-вторых… Во-вторых, где-то в замке все-таки должен обретаться Снейп. Пусть он здесь всего лишь простой лекарь или еще кто-то незначащий – а кем может стать человек, не владеющий мечом, в иерархии самого воинственного из монашеских орденов? – он все равно постарается вытащить их из беды. Он не был предателем в той реальности и не мог, просто не мог стать им в этой, что бы там ни говорил этот прусс со странным именем, которое Гарри толком не расслышал – Селзер или что-то в этом роде… Если это вообще было имя. Когда, окончательно придя в себя, Гарри назвался – при этом он, забывшись, протянул руку, и приковавшая его к стене цепь, глухо звякнув, сшибла глиняный кувшин с водой, – парень пробормотал в ответ что-то свистящее, а может, выругался сквозь зубы. Гарри понял причину его злости, когда на шум пришел тюремщик, равнодушно глянул на осколки и растекшуюся по булыжникам лужу и закрыл окованную железом дверь. Больше воды им так и не принесли, и теперь, несколько часов спустя, Гарри уже начинал чувствовать жажду. Может, это и есть первая пытка?..

– Тебя – вряд ли, ты не здешний, наших секретов не знаешь... Разве чтоб выпытать, кто за тебя выкуп заплатит, но если не дурак, скажешь сам. Меня – будут, всех наших пытают, прежде чем сжечь.

– Что? – переспросил Гарри, надеясь, что ослышался. Он ведь помнил легенды о волшебниках, которым маггловский огонь не причинял никакого вреда! Но он тут же понял, что здешние маги, скорее всего, еще не овладели способностью Венделины Странной снова и снова получать удовольствие, сгорая на кострах. Судя по выражению лица Селзера, первый костер становился для пруссов последним.

– Это мы предаем огню своих мертвецов, а тевтонцы предпочитают сжигать живых. – Парень усмехнулся так легко, точно больше всего в этой жуткой картине собственного будущего его забавляли странности чужой веры, но Гарри заметил, как дрогнули тонко вырезанные ноздри и дернулся уголок рта. – Я же должен перед смертью… очиститься, чтобы душа вознеслась к престолу Всевышнего освобожденной от земных пороков и заблуждений.

Последние слова он прогнусавил, словно кого-то передразнивая. Рассмеялся было, но хриплый смешок тут же сменился сдавленным шепотом, в котором звучало такое отчаяние, что Гарри поежился:

– Славная смерть – на костре, только не хочу я умирать, не хочу… Тайну Ромовы я им не выдам, не дождутся, ни звука они от меня не услышат, но раз ты меня зачем-то спас, то хоть тебе… хоть что-то… Я ведь так и не научился еще перекидываться. Если б мог, давно летел бы к дому. Ну, хоть Каспинас им расскажет, что стряслось. Ты ведь видел, что ему удалось уползти, когда нас везли к замку?

Гарри кивнул, вспомнив, как притаившийся под рубашкой уж внезапно пополз к вороту и, щекоча шею, выбрался наружу. Шепнул в ухо что-то невнятное, но ободряющее – и через миг темной струйкой выскользнул в щель между досками, а Гарри от души порадовался, что хоть кому-то из их невезучей компании удалось спастись.

– Может, твои решатся тебя выручить?.. – начал было он и сам осекся прежде, чем Селзер досадливо покачал головой – точнее, попытался, насколько ему позволили это колодки:

– Ты замок видел? С такой твердыней даже сотне магов не справиться, а нас на всех окрестных хуторах едва пара дюжин наберется.

О да, Гарри видел. Он пришел в себя, когда солнце, в миг его появления чуть клонившееся к западу, алым пятнышком сползало за горизонт – значит, с момента их пленения прошло часов пять, и все это время он был без сознания. В телеге его мотало и трясло, пару раз он приложился и без того нывшим виском о занозистые доски. Рядом постанывал в забытьи раненый маг, с коня, рысившего рядом с телегой, сквозь прорези в шлеме непонятно косился «шахматный рыцарь», так и не откинувший забрало… В общем, впечатлений хватало – и все-таки приближавшаяся и в конце концов закрывшая полгоризонта темно-красная громада заставила забыть обо всем, что до сих пор случилось.

Замок крестоносцев был удивительно похож на Хогвартс – от высоких стрельчатых окон, в которых, правда, не сияли витражи, но рисунок переплетов был точь-в-точь хогвартским – до зубчатых парапетов на башнях и огромных валунов в основании стен. Похож настолько, что Гарри снова чуть было не решил, что он все же бредит и галлюцинации причудливо переплелись с реальностью. Вот сейчас он зажмурится, откроет глаза – и морок исчезнет, а родной до последнего кирпича Хогвартс останется…

Но когда телега протряслась по мосту, перекинутому через неизвестно откуда взявшийся ров, и покатила вдоль стен цитадели, Гарри даже не понял – почувствовал: нет, это не Хогвартс. От этих стен веяло не домом, покоем и обещанием чудес, а угрюмой мощью, тупой нерассуждающей силой, попирающей саму возможность любого чуда. Хогвартс, откуда к нему ни подойди, словно вырастал из пейзажа, был его естественной гармоничной составляющей. Замок крестоносцев казался каким-то огромным чужеродным наростом на затаившейся под ним земле. Властно раздвинув окружающее пространство, подчинив его себе, цитадель словно нависла над каждой травинкой, каждым деревом. Приближаться к стенам, дышащим угрозой, не хотелось – и захотелось еще меньше, когда Гарри разглядел, кто – точнее, что – болтается на железных крючьях, торчащих из кирпича на высоте пары десятков ярдов.

Жуткая казнь, пожалуй, более жуткая, чем костер – мучиться беднягам пришлось дольше… Выходит, те, кто там висел, были недостойны очищающего пламени? Гермиона, конечно, объяснила бы, в чем дело, но до Гермионы было Мерлин знает сколько веков и миль, и Гарри, сглотнув, уставился в темнеющее небо, в котором кружили вороны, изредка садясь на трупы. Хотя там уже мало что осталось для их жадных клювов. Но и почти оголившиеся скелеты невыносимо смердели даже на расстоянии. Впрочем, от всадников, сопровождавших телегу, несло почти такими же убойными ароматами – интересно, эти воины Девы Марии хоть раз в месяц моются? Или дали обет не совершать омовений, пока не разобьют язычников? Не лучше было и здесь, в крошечной камере – спертый воздух, застарелая вонь отхожего места, кисловатый дух от тюфяков и прелой соломы…

Реальность воняла так убедительно, что исчезли все остававшиеся еще сомнения, галлюцинация это или нет. Средневековье как оно есть, во всей своей неприглядной обыденности, даром что память сразу подсовывает очень похожие запахи от протухших флоббер-червей. Воспоминание о Хогвартсе, пусть даже такое пахучее, немного приободрило, но от безысходности, звучавшей в голосе прусса, снова захотелось поежиться.

– Когда-то мы пробовали нападать на их укрепления, но мы уже давно только защищаемся. Криве мог бы, наверное, позвать на подмогу народ из Гирдавы, Тапиовы, Вилова…[sup]7[/sup] Но ради меня одного он не станет соваться в осиное гнездо. И будет прав. Убьешь сотню – придет тысяча, и уже нас начнут выкуривать, точно ос, подожгут окрестные леса, огонь может добраться до Ромовы… – Селзер передернулся, и виной были явно не колодки. – Так что мне надеяться не на кого.

Снова тряхнув головой – коптившая рядом лучина даже разгорелась ярче – он устало прикрыл глаза: дальше, мол, переливать из пустого в порожнее бессмысленно. Но Гарри все-таки не удержался:

– Напрасно ты так. Тот человек, о котором ты говорил, что он предатель… В моем мире о нем тоже долго так думали. Но все то время, что мы считали его предателем, он пытался нам помогать. Да что я говорю, в самом деле помогал. Может, и здесь так же?

– Не знаю, как в твоем мире, Гарри, – помолчав, тихо проговорил парень, – а здесь, клянусь Перкунасом, все просто. Он был с нами, делил кров и пищу, учил нас своей магии и учился сам – а потом ушел к людям, которые устраивают на нас облавы, пытают и жгут на кострах. Если это не предательство, я не знаю, что называть предательством. Да и не первый он из тех, кто польстился на посулы и обещания, обратился в «истинную веру» и вместе с крестоносцами травит бывших родичей и друзей, как диких кабанов. Даже здешние камни нас предали, – сплюнул он на пол. – Видишь, стены кирпичные, а пол из булыжника? Здесь ведь раньше наше святилище было, замок на его развалинах построен. Кирпич мертвый от рождения, с ним не поговоришь, но и наши камни молчат… И холод от них исходит, как от мертвой плоти… Тевтонцы говорят – всех, кто верует в их бога, ждет иной, лучший мир. Только сначала надо умереть. Не знаю, как насчет лучшего мира, но умерщвлять все окружающее они хорошо научились. Так что, Гарри, – собственное имя, чуть искаженное мягким акцентом, показалось Гарри незнакомым, – я бы на твоем месте не надеялся на твоего… бывшего друга. Он с ними, а значит, все равно что мертв.

Гарри невольно представил, как распахивается дверь и входит Снейп, похожий на того, в Хижине, распластанного в кровавой луже, – застывшее белое лицо, неподвижный потухший взгляд мертвеца… Но тогда он, Гарри, все-таки сумел удержать жизнь, замирающей струйкой бившуюся под пальцами, и продолжал удерживать потом, обматывая Снейпа коконом своих забот, разговоров, молчания. Чем дальше, тем реже он задавался вопросом, кому из них больше нужен этот неуклюжий теплый кокон. Это тепло нужно им обоим, это всегда нужно обоим – и тому, кто одинок, и спасающему от одиночества. Даже не потому, что в итоге ты все равно спасаешь себя от ощущения собственной ненужности, а просто…

Просто когда человек, который терпеть тебя не мог и никогда этого не скрывал, улыбается тебе без раздражения и злости, это потрясает больше, чем первый полет на метле. Особенно когда ты наконец понимаешь, что не только ты от него – он от тебя тоже ничего хорошего не видел и не ждал. И то, что спас его именно ты, видимо, тоже становится для него потрясением – настолько сильным, что в Мунго, когда ты приходишь его навестить и смущенно мнешься на пороге, ожидая, что сейчас тебе укажут на дверь, он этого не делает, не прогоняет тебя. Он не произносит ни одной из ожидаемых тобой фраз – ни «Мне не нужно вашей благодарности, Поттер», ни «Теперь мы в расчете», ни другой гордой и жалкой чуши, не произносит даже тогда, когда врачи разрешают ему говорить. Сначала ты не можешь сообразить, в чем дело, все опасаешься, что какая-нибудь из сакраментальных фраз вдруг все-таки прозвучит – но однажды, сидя у его кровати, вдруг понимаешь...

Он наконец простил себя – и именно поэтому, кажется, смог принять тебя как часть собственной жизни. Ты ведь давно стал главной ее составляющей – как раз поэтому, прощаясь с тобой в Хижине, он решил потратить последние силы именно на прощание, а не на просьбы о помощи. Человек, ради которого еще имело смысл цепляться за существование, сам должен был вот-вот уйти навсегда, а значит, и бороться больше не стоило. Но жизнь вернулась, без прежнего груза вины и стыда, и ты вернулся, и все вернулось на круги своя, только уже без взаимной ненависти.

Но и вежливого равнодушия, которое могло бы ее сменить, не наблюдалось. Обмен вежливыми фразами – поначалу непривычный для вас обоих – был, а равнодушия не было. Он улыбался тебе – очень редко, но каждый раз это было как приоткрытая дверь, и ты входил, не дожидаясь дополнительного приглашения, и незаметно для себя подходил ближе и ближе, не задаваясь вопросами, которые могли бы все усложнить. И все действительно было просто – одинокий бывший учитель, благодарный бывший ученик, язвительные тирады и колкие ответы, когда-то бесившие, а теперь забавляющие, совы с записками, вечерние чаепития. А после пары бокалов маггловского вина все стало проще некуда – и ты шагнул к нему и оказался совсем рядом, и одним идиотским движением катастрофически все усложнил.

Хорошо, что теперь ты хотя бы знаешь: он убежал сюда не от тебя, не от груза новых отношений, которые ты пытался навязать, сам до сих пор толком не понимая, что навязывал. Плохо, что Селзер все же может оказаться прав – нет, не в смысле предательства, мало ли какие у Снейпа могли быть мотивы уйти к крестоносцам. Уж наверное не менее убедительные, чем в свое время мотивы убийства Дамблдора. Нет, хуже всего, что Снейп, и здесь усложнив собственную жизнь, только уже без твоего вмешательства, сам находится в опасной близости к смерти – самой настоящей, на костре, железном крюке или дыбе. Одно дело – шпион-полукровка, отличающийся от остальных волшебников только происхождением, и совсем другое – маг среди непримиримых врагов любой магии. Если тевтонцы убивают даже ужей, видя в каждой змее пособника язычников, с тем большим подозрением они должны отнестись к человеку, который словно сошел со страниц какого-нибудь фолианта о ведьмовстве!

А может, какой-нибудь не в меру ретивый монашек уже предложил испытать странного пришельца – каленым железом или чем там мучили людей эти средневековые уроды, выдавая слабость несчастных за Божий суд? Нет, не стоит дожидаться, пока Снейп явится на выручку, надо попробовать самому что-нибудь о нем разузнать.

Гарри уже приготовился было позвать смотрителя темницы и внутренне подобрался, ожидая любой реакции на свою просьбу, вплоть до того, что его самого поволокут на дыбу, раз интересуется магами-нечестивцами, – но даже рта раскрыть не успел. Дверь снова скрипнула, но в проеме неожиданно показался не тюремщик, а тот самый рыцарь, что сражался с пруссом. Сейчас, без лат и шлема, одетый так, что Гарри снова вспомнил исторические фильмы – кажется, в одном была сцена средневекового пира, где на актерах были такие же короткие стеганые камзолы и штаны со штанинами разных цветов, – в этом чуть поношенном уже наряде рыцарь выглядел не таким колонноподобным, как в латах, но столь же грозным. Может, виной тому был взгляд голубых широко расставленных глаз – свирепая львиная мощь в нем, казалось, не очень-то и таилась, в любую секунду готовая выплеснуться и поразить закованных в дерево и железо нечестивцев.

Но, вглядевшись, Гарри быстро понял – этот безоружных пленников унижать не станет. Этот – не чета тюремщику, пнувшему Селзера уже после того, как обмотал его веревкой. Для этого тевтонца его рыцарское служение, кажется, действительно – служение, а не повод пограбить язычников и поиздеваться над «дикарями». Было и что-то еще в искрящемся силой взгляде, что-то неожиданно напомнившее Гарри прежнего Снейпа – будто злился тевтонец прежде всего на себя самого. Но после того как на вопрос о Снейпе он ответил утвердительно и на просьбу позвать его отреагировал насмешливо, но без особого гнева, Гарри было уже не до размышлений о крестоносце. Хотя, конечно, занимательно, что тот оказался британцем – интересно, редкость такое среди монахов Тевтонского ордена или не очень?

Ничего, Снейп, если знает, расскажет – главное, что он жив! И не только жив, но и «сэр Северус», скажите пожалуйста, важная шишка! Может, вылечил у них кого-нибудь самого главного, или сварил зелье, мгновенно заживляющее раны, – ну, неважно, главное, достаточно влиятелен, чтобы помочь ему, а может, и Селзеру! Разулыбавшись и представляя картину встречи – в этот момент его не страшили даже мысли, не припомнит ли Снейп ему тот злосчастный вечер, – Гарри почти не вслушивался в певучие фразы, которыми перебрасывались Селзер с тевтонцем – какой смысл, все равно ничего не понятно… Интересно, а с остальными рыцарями «сэр Северус» на каком языке разговаривает – на древненемецком, или как там он назывался у древних немцев?

Он опомнился лишь тогда, когда лицо крестоносца вдруг бешено дернулось и рыцарь мощным толчком повалил его сокамерника на пол. Оцепенев, – вмешаться бы, но как? – Гарри наблюдал, как тевтонец яростно выплевывает слова чужого для него языка, мгновенно растерявшие всю свою певучесть, как рывком поднимает Селзера с пола и щека с полузажившим шрамом снова дергается, словно он с трудом удерживается, чтобы не залепить пруссу пощечину…

Но тут его поразил уже Селзер. Только что язвительно-сдержанный, даже в колодках умудряющийся выглядеть не жалким пленником, а случайно попавшей в силок хищной птицей, до поры затаившейся, но в любой миг готовой разорвать путы, маг вдруг широко распахнул свои удивительные глаза – словно внезапно и неожиданно для себя самого раскрылся навстречу врагу… Или, может быть, он потрясен, что это враг раскрылся, в чем-то ему доверился? Мерлин, что за язык, ни одного хоть сколько-нибудь знакомого слова!

Но эти двое – плененный сокол и высящийся над ним рыцарь – кажется, разговаривали уже не только словами – или даже вовсе не словами. Ни один из них не пошевельнулся – пленнику это было затруднительно, но и рыцарь замер, – но певучие фразы теперь напоминали музыку к танцу, который им, кажется, очень хотелось бы станцевать друг с другом без посторонних. И когда крестоносец быстрым движением, словно поставив точку завершающим па, отступил к двери, Гарри вдруг понял, что напомнил ему этот неслучившийся – или все-таки случившийся? – танец.

Горячая кожа сквозь тонкую ткань под губами. Горячечный стук сердца – может быть, сейчас оно так же бьется у Селзера, взгляд которого окончательно растерял всю свою невозмутимость. Может быть, и у рыцаря, который отступил к двери так же поспешно, как Гарри в тот вечер… Хотя тевтонца, кажется, никто не отталкивал.

Спокойно, Гарри, спокойно, ты не раз уже узнавал в других себя, почему же именно эта похожесть так испугала? Потому что ты осознал истинную природу этого странного танца – и подлинную природу своего нового отношения к Снейпу? Отчетливо понял, что объятие, которое было не разомкнуть – не мальчишество, не пьяная прихоть, а потребность никогда больше не отпускать замершего в этом объятии человека, стать с ним единым целым, потребность, от которой не убежать, потому что даже за тысячу веков не убежишь от себя самого?

Дверь снова заскрипела, и Селзер так и вскинулся, а Гарри приготовился отвернуться – если это опять тевтонец, пусть танцуют свой танец без чужих любопытных взглядов… Хотя, если быть честным, он все равно почти ничего не увидел бы – лучина, загоревшаяся было ярче из-за притока кислорода, теперь еле тлела и почти не давала света. Но вошел не рыцарь. Гарри понял, кто это, еще до того, как вошедший запер дверь, повернулся к ним, и от его высокого посоха разлилось холодное сияние, осветившее лицо, при виде которого Гарри захотелось зажмуриться, потому что вскачь теперь пустилось уже его собственное сердце.

– Поттер. Вижу, свою уникальную способность влипать в неприятности вы и здесь проявили в полной мере, – сказал Снейп тоном таким же холодным, как сияние от его посоха, и живо воскресившим в памяти их непрекрасные хогвартские денечки. Такого тона Гарри в последние месяцы вообще от него не слышал и не думал, что когда-либо еще услышит. Но сейчас ему было совершенно наплевать и на эту холодность, и на то, наигранная она или нет. В конце концов, Снейп имел полное право сердиться – и это было бы даже прекрасно, если бы он сердился всерьез, значит, действительно обеспокоен! Но и это было неважно – главное, он здесь и совсем не походит на мертвеца, ни подлинного, ни мнимого. И непохоже было, чтобы его хоть как-то пытали – замученным он не выглядел, а посох нужен был ему явно не в качестве опоры.

Он здесь, Северус Снейп – или нет, конечно же, сэр Северус Снейп! «Король, до кончиков ногтей король», – вспомнилась Гарри цитата из какого-то телеспектакля, и дело было совсем не в том, что плащ на Снейпе – темно-зеленый, подбитый чуть поблескивающим черным мехом, с серебряной застежкой у ворота – был и впрямь под стать королевскому. Гарри был уверен, что Снейп не носил такой роскоши даже в свой последний хогвартский год – и все же только сейчас он вполне представил, как мог бы выглядеть Снейп в роли директора, если бы на плечи ему не давил груз всеобщей ненависти и собственной вины. По тому, как уверенно он стукнул посохом, как спокойно при этом держался, точно колдовал не в замке крестоносцев, а в собственной лаборатории, чувствовалось, что в камеру к ним вошел не скромный лекарь, живущий рыцарскими подачками, а подлинный хозяин замка, сознающий свое могущество и власть над остальными обитателями цитадели.

Чего уж там, ему необыкновенно шла эта спокойная властная уверенность, и Гарри, не скрывая восхищения, любовался им, как маленький магглорожденный волшебник любуется впервые увиденным настоящим магом. Снейп и впрямь был точь-в-точь классический средневековый чернокнижник, вот только бесов этот чернокнижник не вызывал. Он снова стукнул посохом, при этом что-то сердито пробормотав, осколки кувшина, на которых успел основательно потоптаться тевтонец, в долю секунды снова образовали сосуд, в котором тут же блеснула вода, и Гарри успокоенно вздохнул. Все было хорошо. Сэр Северус Снейп остался прежним Снейпом, который скорее умер бы сам, чем предал тех, кто ему доверился. Впрочем, Селзер явно думал по-другому.

– Важной ты стал птицей, – усмехнулся он неприязненно, отстранив кувшин, который Снейп подвинул к нему концом посоха. – С кого содрали этот плащ твои покровители – с какого-нибудь поляка или мазура, что мерзнет, поди, в соседней камере, ожидая, пока за него выкуп пришлют?

– Купил у франков. Теперь, когда стычки между вами и крестоносцами поутихли, они бывают в этих землях чаще, а мне, знаешь ли, неплохо платят. – Пожав плечами, Снейп подвинул кувшин к Гарри, но продолжал смотреть при этом на прусса. – Стал я тем, кем сам пожелал, и кем мог бы стать любой из вас – хотя бы даже и Криве, если бы всерьез беспокоился за судьбу вашей драгоценной Ромовы и дал себе труд заглянуть в будущее.

– Ты не смеешь… не смеешь говорить ни о Криве, ни о Ромове, ты, парш… – Серые глаза Селзера светились ненавистью ярче, чем снейповский посох – и вспыхнули совсем уж нестерпимым сиянием, когда Снейп, теперь уже чуть покачнув посох, снова что-то пробормотал, и яростный выпад оборвался на полуслове.

– Паршивый трус, трусливый предатель, достойный веревки, а не костра, – бесстрастно закончил Снейп прерванную заклятием цитату, поморщившись – кажется, наблюдать, как прусс молча раскрывает рот, словно задыхающийся карась, не доставляло ему особого удовольствия. – Берешься судить и судишь – и приговорил, и повесил бы, даже не сомневаюсь, – не узнав ни моих целей, ни мотивов. Прекрасно, прекрасно, более чем достойно лучшего ученика Криве.

– Ну а что он еще мог подумать? – Гарри было страшновато начинать разговор со Снейпом первым – не считать же началом беседы ту язвительную тираду, – но он не мог не вступиться за Селзера. – Он же не знает, – Гарри хотел было сказать «твою историю», но благоразумно передумал, – не знает тебя так же хорошо, как я.

– Вы очень заблуждаетесь, Поттер, если уверены, что хорошо меня знаете, – проговорил Снейп по-прежнему бесстрастно, но в уголке губ мелькнула хмурая улыбка, и сердце Гарри радостно подпрыгнуло. – Ладно. Хорошо, что вы хотя бы не стали рассказывать – или, скорее всего, просто не успели выболтать, – своему новому другу то, что его совершенно не касается.

– Но я и не… – начал было Гарри, но Снейп снова раздраженно качнул посохом, и Гарри поспешно оборвал себя, опасаясь, как бы и его не наградили Силенцио – каким бы нелепым ни выглядело это средневековое орудие волшебства, колдовать с его помощью у Снейпа получалось неплохо.

– На пустые разговоры нет времени, – проговорил он отрывисто. – Смотрителя сменят через полчаса, и за эти полчаса вы, Поттер, должны будете узнать и запомнить много неинтересного, но необходимого. Тебе, Салазар, я тоже кое-что скажу, пока у тебя не появилась возможность перебить. Ты, конечно, волен выбирать, верить мне или нет, но когда дойдет до суда, выбор будет невелик – гордо взойти на костер или довести дело до того, чтобы тебя втащили туда изувеченным. Так что выбирай Божий суд и стой на своем. Запомнил?

– Погоди, какой еще Божий суд? – Гарри был почти уверен, что Снейп оговорился – не мог же он всерьез предлагать Селзеру выбрать ту же самую пытку, только под видом «правосудия»! И тут до него дошло кое-что еще – точнее, много чего еще.

– Как ты его назвал? – начал он, потрясенный, но Снейп, резким движением посоха сбросив с него зазвеневшие цепи, рывком поднял его с тюфяка и подтолкнул к двери.

– Потом, потом, сейчас это не так важно, – пробормотал он, быстро выйдя в коридор и запирая дверь. – Впрочем, ладно, за полчаса и это успеем. Салазар, так я его назвал. Из какого он рода, ты, верно, и сам уже догадался. Почтенный древний прусский род Слизерин, даже в древних хрониках упоминается, которые ты, естественно, не читал.

– Какая сейчас разница, читал я эти хроники или не читал? – пропыхтел Гарри, с трудом поспевая за Снейпом, стремительно поднимавшимся по узкой винтовой лестнице, затаившейся в боковой нише коридора. Он то и дело оскальзывался на влажных ступеньках, зато в другом смысле, что называется, наконец обрел почву под ногами – в голосе Снейпа уже не звучало язвительной холодности, подлинной или мнимой, только обычное, вполне свойское раздражение. – Но главное я правильно понял – это действительно тот самый Салазар Слизерин?!

– Да. И он действительно на редкость талантливый маг, даже сейчас, когда ему еще нет восемнадцати зим, как они выражаются. А крестоносец, который поистине чудесным образом вышел из битвы с ним победителем, – тот самый Годрик Гриффиндор.

– А они знают?.. – начал было Гарри и осекся. Если бы Салазар знал, что ему готовит будущее, в его голосе, когда он говорил о смерти на костре, не звучала бы такая глухая безысходность. И тем более глупо было бы спрашивать, рассказал ли Снейп рыцарю, истово борющемуся с ведьмовством и язычеством, что тот останется в истории магии как один из славнейших волшебников всех времен и народов и вдобавок станет основателем школы, в которой тысячи людей будут совершенствовать свои магические способности. Теперешний Гриффиндор за такое, пожалуй, и на костер отправил бы или посчитал бы спятившим.

– Разумеется, нет, – усмехнулся Снейп с ожидаемым ехидством. – Что, похоже, чтобы меня держали здесь за деревенского дурачка? Салазару, правда, я собирался рассказать, но не успел… Вообще я многого там не успел.

Они выбрались в сводчатый коридор, довольно широкий и не такой сумрачный, как темница – хотя за стрельчатыми окнами уже чернела ночь, здесь было светлым-светло: на стенах было полно факелов – пожалуй, побольше, чем на каком-нибудь хогвартском этаже. Так что Гарри хорошо разглядел, что при последних словах Снейп непонятно нахмурился. Но на языке и так теснились десятки вопросов, и Гарри с трудом сохранял терпение, пока Снейп открывал массивным ключом столь же внушительную дверь в конце коридора. Наконец он справился со сложным замком, но стоило Гарри оказаться в инстербургских покоях бывшего профессора и оглядеться, как все вопросы опередил восхищенный выдох:

– Ух ты!.. Ну прямо декорации к какому-нибудь «Королю Артуру»!

Гарри в очередной раз поймал себя на киношных ассоциациях – но что он мог поделать, если жилище Снейпа и впрямь напоминало покои какой-нибудь особы королевской крови, как их изображали в фильмах. Великолепно выделанные шкуры на полу, искусно вытканные гобелены на стенах, над завитушками на резной мебели, наверное, целый год трудилась дюжина столяров. В камине, где потрескивали огромные поленья, можно было зажарить быка, а балдахин над кроватью – точнее, над ложем, роскошным ложем на кованых львиных лапах – был из того же, что и плащ, темно-зеленого бархата, стоившего в этом медвежьем углу, должно быть, целое состояние. Впрочем, нынешний Снейп вписывался в этот антураж идеально. Интересно, это нужно для выбранной роли, или он действительно сделался здесь таким сибаритом?

– Обета бедности, как воины Девы Марии, я не давал, а весь этот хлам хорошо соответствует образу корыстного себялюбца, которого привела на службу Ордену не вера, а исключительно выгода, – пробормотал «сэр Северус», и Гарри успокоенно вздохнул: это по-прежнему был тот самый Снейп, на чьей крошечной веранде с трудом умещались два шатких стула и столик. Наверное, в свои роскошные одежды он влезал с таким же равнодушием к собственному внешнему виду, как дома – в старые джинсы и водолазку. – Алчный высокомерный мирянин, почти не владеющий мечом – мое убожество невероятно возвышает истовых служителей Господа в собственных глазах, а объект презрения должен быть цел и невредим, чтобы было кого презирать. К тому же выгоду Ордену я, в свою очередь, тоже приношу немалую, так что пока мое положение достаточно прочно. Ладно, болтовня потом, если успеем. Сейчас – слушай внимательно и запоминай.

– …Ну хватит! Спорю на ваш плащ – если здешнему жуткому тюремщику придет блажь разбудить меня посреди ночи и задать любой вопрос, я выдам всю эту чушь, даже не дослушав, о чем он спрашивает, – возмутился Гарри, в пятый раз повторив про безвременно умершего хозяина и кожевенных дел мастера. – Если это все, что я должен запомнить, может, лучше расскажете…

– Не все, – оборвал его Снейп, отвернувшись к камину, но явно не для того, чтобы помешать угли. – Никогда бы не подумал, что от тебя в этом мире может быть и польза, но тем не менее… Салазар сейчас скорее сам взошел бы на костер, чем перевел мои слова, хотя до костра ему и так недалеко.

Кроме замечания про пользу – скорее обидного, чем лестного, – Гарри мало что понял. О чем это он? Снейп склонился совсем низко, будто что-то поднимая с пола – а когда вновь повернулся к Гарри, тому в первый момент показалось, что запястье бывшего профессора обвивает узкая темная ленточка. В следующий миг он сообразил, что это за лента. Неожиданная встреча поразила и обрадовала его, но еще удивительнее было то, что Каспинас, кажется, тоже обрадовался «чужеземцу».

– Ты, видать, тогда не расслышал, что сбегать я не собираюс-с-сь, – прошипел он, плавно перебираясь выше. – Я ведь не уполз-с, за тележную ось зацепился – разве смог бы его оставить, да и тебя, недотепу? Видел, как вас в темницу поволокли, затаился в копне сена – а выполз, когда услышал знакомый голос. Сказал ему «Слизерин» – думал, это слово точно поймет, предатель или нет, вдруг да поможет по старой памяти… Не предатель?

Гарри подкрепил свое горячее «что ты, конечно, нет!» такими красноречивыми жестами, что даже Снейп должен был понять, о чем речь. Но тот вроде бы и без того все понял – раздраженный взгляд, адресованный обоим, был не менее красноречивым – время, время!

– Он поможет? – все-таки спросил Каспинас.

– Да, конечно… – Гарри постарался, чтобы это прозвучало так же уверенно, как предыдущее восклицание. Но мешало воспоминание о странной фразе про Божий суд – он до сих пор не мог поверить, что Снейп сказал это всерьез. Когда Гарри, недоумевая все больше, пересказал ужу новые отрывистые указания, тот тоже показался озадаченным.

– Крест?.. Меч?.. Ладно, передам, все передам – терять нам нечего… Может, он хотя бы объяснит?

– Объяснил, если был бы уверен, что не трачу слова впустую, – проворчал Снейп, кажется, и сейчас разобравшийся в ситуации без перевода. – Если б точно знал, что все сработает. Увы, даже моего влияния может оказаться недостаточно – хотя реакция достопочтенного комтура и остальных вполне… м-м-м… предсказуема, но от нашего будущего Основателя можно ждать чего угодно. Ладно, – оборвал он уже себя, – пока есть время, пойдем лучше сделаем еще кое-что полезное.

«Я тоже впервые встречаю слизеринца, который так явно пренебрегал бы собственной жизнью ради каких-то отвлеченных ценностей», – подумал было Гарри, но тут же мысленно поправил себя, глядя, как Снейп, склонившись над окованным медью сундучком, перебирает в нем какие-то позвякивающие склянки. Не впервые. Похоже, Распределяющая шляпа, воспевая беспринципность слизеринцев как их отличительную черту, была крепко обижена на одного конкретного представителя этого факультета – или, если быть точным, его будущего главу, сидящего сейчас в подвале. И если вспомнить, чью буйную голову в свое время венчала эта шляпа… То все сходилось.

Нет. Прежде чем рассориться, сначала они все-таки должны были стать друзьями. Потому что так обидеться можно только на близкого друга. Или даже не просто на друга, а…

– Нашел. – Вертя в пальцах флакон с желтоватой субстанцией – притертая пробка поддавалась с трудом, – Снейп бросил быстрый взгляд на песочные часы, которые перевернул, едва войдя в комнату. Пока песка оставалось почти две трети колбы, и что бы Снейп ни задумал, он явно решил, что успеет. – Подойди ближе.

Гарри машинально шагнул вперед и замер. «Подойди ближе». Снейп сказал это так буднично, точно забыл, чем закончилось их последнее… сближение. Хотя, ничего такого он, наверное, не подразумевал.

– Ну же, что ты копаешься, – прошипел бывший профессор не хуже Каспинаса, наконец вытянув пробку. – Или тебя радует перспектива еще неделю красоваться с гематомой в пол-лица?

Точно, не подразумевал. Сейчас просто смажет все еще ноющий лоб пахучим снадобьем, может быть, ответит на пару вопросов и отведет обратно в камеру. И… и все? Ни словом, ни жестом не покажет, что помнит? Не может этого быть, даже другая реальность не должна была напрочь стереть из его памяти тот вечер, маггловское вино, пьяную выходку мальчишки, позволившего себе непонятное и невозможное, взаимное оцепенение и горячечную дрожь.

А может, он и не забывал? Может, что-нибудь, как это случилось с Гарри в подвале, заставило и его по-новому вспомнить тот вечер и решиться?

– Мазь, разумеется, не хогвартская, экспериментальная, но, возможно, исцелит даже легкое сотрясение мозга, если есть. Если есть сотрясение, я имею в виду, наличие у тебя мозга по-прежнему под вопросом, – проворчал Снейп, нанося мазь легкими круговыми движениями. Его лицо было невозмутимым, движения – ровными, но прямого взгляда – хотя когда бы и посмотреть в глаза, как не сейчас, – он явно избегал, и сердце Гарри радостно дрогнуло. Помнит, все помнит! А решился «сэр Северус» на что-то или нет – это мы еще выясним, пусть только сработает его непонятный хитроумный план спасения нечестивцев.

Может, и он, Гарри, к тому времени окончательно поймет, на что хотелось бы решиться ему самому. Пока же ему хотелось просто стоять, чуть покачиваясь в такт легким поглаживаниям – может, Снейп спишет это на головокружение, а нет, так пусть списывает на что хочет. Голова и вправду немного кружилась. Наверное, поэтому убаюканное сознание выбросило на поверхность, словно случайный лотерейный шарик, самый глупый и несущественный вопрос из всех, которые вертелись в мозгу:

– А почему вы по-прежнему лечите зельями – вы же вроде бы научились «врачевать взглядом», как выражается Салазар?

Но Снейп неожиданно воспринял дурацкий вопрос серьезно.

– Это только в теории звучит так безобидно, – ответил он хмуро, зачерпнув еще мази и по-прежнему отводя взгляд, что вдруг болезненно напомнило Гарри Дамблдора. – На практике… Если бы я попробовал этот метод на тебе, ничего особенного не случилось бы – сам ходил бы потом с синяком, пока не вывел бы, и все. Забавно, правда? Другой случай такого врачевания, который мне довелось наблюдать, закончился не столь забавно.

– Вы хотите сказать, что здешние целители лечат, забирая себе чужие болезни? – тихо переспросил Гарри. – Но зачем так, есть же зелья, заклинания…

– Не только целители, – перебил Снейп – куда вдруг подевалось его спокойствие. – Насколько я понял, это умеют многие пруссы. Заклинания у них вообще не в ходу, в зельях весьма сведущи, но всякое ведь случается – нужного зелья нет под рукой, а ждать опасно… Нет, если целитель здоров и силен, а болезнь не смертельна, исход лечения для обоих может быть вполне благополучным – владеющие этим искусством быстро справляются с собственными хворями. Но если врачу самому нужна помощь, а пострадавший вот-вот перестанет страдать совсем…

Он поспешно отвернулся, сделав вид, что сражается с тугой пробкой, но Гарри успел заметить, что его лицо стало похоже на лицо того Снейпа, что выкрикнул когда-то Дамблдору: «Только те, кого я не смог спасти», а пальцы, сжимающие флакон, дрожат.

– Тевтонцы сожгли хутор милях в десяти отсюда, – проговорил он глухо. – Какая-то сволочь из переселенцев донесла, что там колдуны. Для воинов Ордена это была очередная победа над нечистью, еще два дьяволовых отродья отправлены на справедливый суд Господа. Для магов – очередная невосполнимая потеря: лет десять назад чума прошлась по этим землям как косой, пруссы пострадали от нее меньше чужаков, и, конечно, именно их и обвинили в порче и при малейшем подозрении в колдовстве травят как диких зверей. Для меня… Эгле и Виргис, так их звали, совсем молодая пара. Именно к их хутору я вышел, прошатавшись трое суток по лесам. Виргис учил меня языку и вырезал для меня этот посох, притащил ветку аж из самой Ромовы. А Эгле – в магии она была способнее его раз в десять – научила многому другому, в том числе и этому их врачеванию. Когда мы подоспели, он был без сознания, но абсолютно цел, ни ожогов, ни единой царапины. А Эгле… На ее лице живыми были только глаза. Поэтому мы не стали ее никуда переносить. И она смотрела на него еще пять минут, пока не умерла.

– И после этого, – прошептал Гарри, – вы ушли к тевтонцам?

– Да. – Низкий голос Снейпа снова стал бесстрастным, но теперь Гарри самому было бы страшно встретиться с ним взглядом. – После этого я ушел к тевтонцам. И вокруг перестали гореть хутора. Я… смог убедить комтура, что крестить пруссов выгоднее, чем истреблять, и что торговцы охотнее потянутся туда, где из-под каждого куста в них не будет целиться озлобленный язычник. Правда, инстербургская благочестивая орда иногда устраивает себе развлечения вроде того, участниками которого стали вы с Салазаром, но и тогда мне чаще всего удается избавить людей от костра – конечно, если пленные не замечены в колдовстве. Хотя вы с Салазаром влипли так основательно не только потому, что магией от него пышет за милю. Годрик Гриффиндор борется с колдунами истовее прочих, и убедить его лжесвидетельствовать было бы ни в каком случае невозможно.

– Догадываюсь, почему, – пробормотал Гарри мрачно. От того, что основатель родного факультета убивает людей не из-за тупого религиозного фанатизма, а по иным мотивам, радости особой не было. – Хотел бы истребить магию в себе, да никак, вот и отыгрывается на других.

– Не отыгрывается, – вздохнул Снейп. – Он действительно убежден в том, что любой маг опасен для окружающих, как чумная крыса. Может быть, сам когда-то натворил что-нибудь непоправимое, как знать – я не пробовал подступиться к нему с легилименцией… И ты прав, Гарри – если бы не вера, он давно убил бы себя. Он ненавидит себя не меньше, чем я в свое время… О Мерлин, так и знал – с твоими расспросами чуть не забыли о времени. Пошли, об остальном потом. С тобой я еще увижусь, если, конечно, ты не забудешь свою «легенду».

– Два вопроса, только два, пожалуйста! – взмолился Гарри, чувствуя, что из мешанины в голове наконец выпуталось что-то пристойное, – но Снейп уже звенел ключами, довольно разборчиво чертыхаясь. Возился он долго, и Гарри не выдержал.

– Почему пруссы не защищаются, не сражаются, как Салазар? И еще – вам не удалось выяснить, как снова вернуться назад, то есть вперед во времени… то есть домой? Те корни – это ведь явно изобретение местных магов.

– Защищаются и сражаются, – проворчал Снейп, продолжая бороться с замком, – только почему-то чаще всего не тогда, когда их застают врасплох, и тевтонцы этим пользуются. Вообще странная здесь магия, иная – не качественно, а, я бы сказал, количественно. Сегодня они ее экономят, даже костер разжигают чуть ли не трением, завтра – левитируют стога и перекидываются в любое животное с такой легкостью, что Макгонагалл позавидовала бы, а послезавтра – смотришь, опять таскают воду из реки, как магглы… Странно это все и явно связано с их пресловутой Ромовой. Если бы я дождался дня, когда Криве решится раскрыть мне, чужаку, секрет этого загадочного места, может, тогда понял бы и другое – как выбраться из этой средневековой романтики, как ты правильно заметил, вперед, в наш прозаический двадцатый век. Готово, пошли живее. Лестница, как ты заметил, скользкая, спускаться придется медленнее, чем поднимались. А мне еще выпускать Каспинаса.

Когда дверь за Снейпом захлопнулась, Гарри, повозившись на своем вонючем тюфяке и кое-как пристроив сбоку громоздкую, мешающую улечься цепь, попытался уснуть. Но мозг напоследок выдал два вопроса, первый из которых следовало бы задать сразу же, как только он узнал правду о пруссе с удивительными светлыми глазами.

Почему Снейпа настолько беспокоит ближайшее будущее Салазара? Ясно ведь – не сожгут, останется жив, иначе кому факультет основывать?

Подумав, Гарри решил, что, пожалуй, нашел ответ самостоятельно. Раз уж они с бывшим профессором, что называется, влипли в историю Хогвартса дважды, сейчас им тоже надо не полагаться на волю случая, а действовать самим, как они действовали в будущем, временно ставшим для них прошлым. Иначе это будущее может просто не наступить или наступит, но исковерканное. О чем-то в этом роде однажды распространялся Дин Томас, обожавший маггловскую фантастику и вычитавший подобную историю, кажется, у Брэдбери.

И второе – как все-таки Снейпу удалось убедить комтура и остальных?

Но усталый мозг – Гарри решил, что размышлениями над первым вопросом он доказал наличие этого органа, по крайней мере самому себе, – напрочь отказывался думать в этом направлении. Ладно, со Снейпом они еще увидятся…

Последним мелькнуло сожаление – нет, жалость, но не к Салазару, умудрившемуся как-то уснуть в своих колодках, а к Годрику Гриффиндору. Гарри лучше многих знал, каково это – ненавидеть собственную природу, знать, что в тебе сидит зло, над которым ты не властен.

Но от тягостных воспоминаний избавило одно-единственное, совсем недавнее, легкое, пахнущее незнакомыми травами – плавное скольжение прохладных пальцев по саднящей коже. Кажется, они со Снейпом сегодня тоже сделали несколько новых па в своем собственном вальсе, точно на Святочном балу.

Убаюканный этим воображаемым танцем, Гарри наконец уснул, и если бы в камере было окно, а в него заглядывала луна, ночное светило удивленно залюбовалось бы счастливой улыбкой узника.

Что примечательно, на измученном, но все равно красивом лице второго узника луна увидела бы почти такую же блаженную улыбку.