Корни

Бета: Jenny, kasmunaut, mummi, tiger_black
Рейтинг: R
Пейринг: Салазар/Годрик
Жанр: драма/романс
Отказ: Роулинг – необходимый минимум, а наша фантазия максимально безгранична
Аннотация: Путешествие длиною в тысячу лет к тому, кто рядом. Примечание автора: Фик является фантазией на историческую тему, но опирается и на реальные факты. Примечание: Фик написан на игру «Размер имеет значение» на «Астрономической башне». Тема задания: Авторский фик 5 – Пинта.
Статус: Закончен
Выложен: 2012.04.17



Глава 2:

***

– Ох, беда мне с этим наследством, Гарри – и сама не попользуешься, и не знаешь, как уберечь!

Вздохнув, Гарри открыл пыльную шкатулку, а миссис Фигг продолжала свои сетования на тяжелую долю сквибов, которым в наследство порой достаются всякие магические штуковины. Трясешься над ними, не зная, то ли продать какому волшебнику, то ли на память оставить – да уж сколько ей осталось той памяти. Да и денег за эти странные штуки много, небось, не выручишь – корни и корни, кто его знает, может, и нет в них ничего магического, так, завалялись на чердаке. Вот и решила пригласить кого-нибудь сведущего, чтоб оценил, написала в министерство, ну он и явился, разбойник-то этот…

– Кто? – Сосредоточенно хмурясь, Гарри вертел в пальцах предполагаемый артефакт – с виду в самом деле обычный узловатый корень. Дерево было темным от старости и словно бы отполированным – несомненно, от прикосновений, только вот кому и зачем потребовалось бы так часто прикасаться к простой деревяшке? Перепробовав все известные ему способы распознавания магии, Гарри все больше склонялся к тому, что корень – никакой не магический предмет, а просто кусок дерева, забавная штуковина из давних времен, не больше. Кому бы он мог настолько понадобиться?

– Да Снейп же, герой ваш знаменитый! – Cкорбно стянув на груди застиранную, когда-то в веселых розочках, шаль, миссис Фигг сердито поджала губы. – Из министерства-то мне тогда ответили – пришлем наилучшего специалиста, только придется подождать, забот, мол, с темными артефактами после войны хватает. Ну а потом, аккурат в начале августа, и прибыл этот… специалист. Зыркнул – как холодной водой окатил, буркнул – где, говорит, ваши деревяшки, показывайте!

– Значит, корней было два?

– Так я о чем и толкую! – Миссис Фигг возмущенно всплеснула руками. – Вынесла я ему эту самую шкатулку, открыл он ее, достал корень и давай его крутить-вертеть и палочкой всякие пассы делать. Долго вертел, а на меня ноль внимания, будто я и не хозяйка, а так – вязаная кукла на чайнике… Да, мне уж и чаю попить захотелось, вышла на кухню заварить – и ведь всего минут на пять отлучилась! Слышу, он что-то пробормотал – и тишина. Выхожу – ни Снейпа, ни моего драгоценного наследства! А раз украл, значит, и продать можно было бы, поди, не задешево. Спасибо, хоть второй-то оставил, видно, ценности в нем меньше. Ну, я подождала пару недель – вдруг все же объявится, а потом написала в аврорат – может, найдете покражу-то, я женщина небогатая…

– Не знаю, как в пропавшем, миссис Фигг, а в этом, по-моему, нет абсолютно никакой ценности, – хмуро произнес Гарри. Настроение, и так неважное из-за очередной размолвки с Джинни, стремительно испортилось. Конечно, не из-за того, что бывшего профессора и настоящего консультанта министерства по магическим артефактам обвинили в воровстве – если бы удалось поговорить со Снейпом, скорее всего, это оказалось бы недоразумением. Но вот уже почти месяц «героя войны», ненавидевшего, когда его так называли, невозможно было найти – дом в тупике Прядильщиков пустовал, совы возвращались ни с чем, ни у кого из своих немногочисленных знакомых он не появлялся. Естественно, дело было не в каком-то дурацком куске дерева, и Гарри, кажется, догадывался об истинной причине исчезновения бывшего профессора.

Эх, как он сглупил, до чего по-идиотски повел себя в тот вечер… А ведь их новые отношения так хорошо начинались, хоть обоим и приходилось приспосабливаться к непривычному статусу Снейпа-который-не-предатель-и-вообще-не-такая-уж-сволочь и Поттера-который-тоже-не-так-уж-плох-и-главное-выжил. Снейп в основном молчал – долечивался он долго, разговаривать ему не очень-то разрешалось, и Гарри в первые дни говорил за двоих, задавая вопросы, ответы на которые были очевидны для обоих. «Вы с Дамблдором все равно не сказали бы правду, даже если б я о чем-то и догадался, да?..» Снейп досадливо морщился, раздраженно отмахиваясь – не заставляйте считать себя совсем уж дураком, Поттер, вы ведь уже доказали, что способны соображать и делать выводы… «Тогда, у озера, если б Рон не появился, вы нырнули бы за мной сами?..» Снейп возводил глаза к потолку, красноречиво взмахивая палочкой – в конце концов, есть Акцио, Вингардиум Левиоса, на худой конец, Левикорпус – и я не премину им воспользоваться, если вы не прекратите понимающе кивать и глупо хихикать… «А вот, скажите еще – ой, нет, конечно, не надо ничего говорить, но все-таки – в ту ночь, когда в кабинете у Дамблдора вы вызвали Патронуса, это ведь не значило, что…» Снейп хмурился, бледное лицо делалось застывшим, отрешенным – и Гарри так и не набрался смелости договорить до конца, даже когда появился шанс получить внятный ответ.

«Показывая, что я сам вам безразличен и все дело по-прежнему в любви к моей матери, вы обманывали Дамблдора? Или пытались обмануть себя? Или… или это все же правда?»

Но со временем Гарри начинало казаться, что он все-таки получает ответ на этот невысказанный вопрос, волнующий его больше, чем он сам себе признался бы. Постепенно, так или иначе, но получает. Дверь в Снейпову халупу – он упорно отказывался сменить жилье на что-то более пристойное, хотя благодаря приличной сумме, оставленной Дамблдором, вполне мог бы это сделать, – эта дверь, обшарпанная, с выцветшей, покоробившейся краской, к приходу Гарри всегда была открыта. Чая или кофе гостю, правда, не предлагали – не утруждая себя приличиями, Снейп спокойно мог тут же развернуться и отправиться в лабораторию, продолжая работу над очередным зельем. Но он, казалось, был совсем не против, если Гарри – ну не сидеть же в одиночестве в пыльной гостиной, – отправлялся следом, задавая вопросы или даже присоединяясь к обработке ингредиентов.

Что-то, разумеется, нарезалось не так и смешивалось не в тех пропорциях, Снейп со своим обычным сарказмом, ничуть не притупившимся за время вынужденного молчания, с удовольствием отмечал каждую промашку, Гарри огрызался – но однажды пережитое как трагедия теперь воспринималось как безобидный, почти беззлобный фарс. Когда, подброшенный отчаянной мыслью – а вдруг?! – ты бежишь по подземному ходу и пачкаешь руки и мантию в липкой крови, и орешь во все горло от радости, убедившись, что человек, благодаря которому ты выжил, сам тоже каким-то непостижимым образом жив… После такого любое количество сарказма можно вынести спокойно, раз уж он тоже тебя терпит. Вот улыбку, на мгновение проступающую на хмуром лице, когда тебе что-то удается, а иногда и вовсе без видимой причины, – эту неожиданную, как солнечный блик сквозь дождливые тучи, улыбку вынести труднее, невысказанный вопрос потом так и рвется наружу.

Но ты благоразумно сдерживаешься и бываешь вознагражден. Иногда после долгих часов возни с чем-нибудь скользким, едким и вонючим тебя почему-то не выпроваживают домой, а кивают в сторону крошечной террасы на заднем дворе, выходящей в почти такой же крохотный сад. На террасе умещаются только два стула и хлипкий столик, на котором еле хватает места для пары чашек и корзинки с кексами. А в тебе с трудом умещается блаженное ощущение покоя – и благодарность за то, что Снейп молчит, не задавая закономерных вопросов, почему ты не торопишься к своей красавице невесте и что вообще забыл в халупе бывшего профессора. Откинувшись на своем колченогом стуле, он умиротворенно созерцает крохотный, на удивление ухоженный садик, и это умиротворение не исчезает, когда он переводит взгляд на тебя. Как будто бы он совсем не против, чтобы ты и дальше оставался частью его мира, чудом уцелевшего после стольких потерь. Насколько существенной частью – ты уточнять не решаешься, и чем дальше, тем больше боишься спрашивать себя, почему ясно высказанный ответ был бы для тебя настолько важен.

А однажды вечером ты делаешь глупость, одну из самых больших глупостей в своей уже почти день как восемнадцатилетней жизни. И всему виной, конечно же, твое идиотское неумение сдерживать внезапные душевные и телесные порывы, а вовсе не простенькое маггловское винцо, в чем ты безуспешно пытаешься потом себя убедить. Когда Снейп с непроницаемым лицом наполняет бокалы невразумительной буроватой жидкостью, ты улыбаешься – ну конечно, кто ты такой, чтобы ради твоего дня рождения хозяин аппарировал в Хогсмид за приличным спиртным, послал бы сову в Малфой-мэнор или на худой конец в какую-нибудь лавочку в Косом переулке. Все проще: дотопал до ближайшего маггловского магазинчика – и вуаля, подарок готов. А потом до тебя вдруг доходит – может, он таким вот образом дает понять, что ты… свой. Что перед тобой можно не изображать знатока коллекционных вин, как он не дает себе труда изображать радушного хозяина, как вообще никем больше не притворяется – и это еще одна частичка ответа на тот самый вопрос. Ты даже не то бормочешь, не то напеваешь на радостях «Вина мне пинту раздобудь, налей в серебряную кружку...» и запинаешься, вспомнив знакомое еще с начальной школы продолжение. [sup]4[/sup]

Вино оказывается неожиданно вкусным, а его короткое суховатое пожелание – неожиданно волнующим, больше всего потому, что он вообще счел нужным что-то сказать: «До сих пор с вами случалось больше плохого, чем хорошего. Хочется верить, что теперь соотношение изменится». Ты невнятно благодаришь, запивая смущение новым глотком, и хмурая улыбка задерживается на его худом лице чуть дольше обычного. И не исчезает, даже когда, потянувшись к нему с очередным бокалом, ты чокаешься с ним с такой пылкостью, что несколько капель выплескиваются прямо ему на грудь и на серой рубашке расцветают буроватые пятна. У вас обоих это должно было бы вызвать не самые приятные ассоциации. Но он продолжает улыбаться, а ты, глупо хихикнув, уже готов взмахнуть палочкой – и вдруг тебя осеняет. Зачем Очищающее, когда можно просто…

Соображать связно ты был тогда не в состоянии, но и потом не смог понять, почему Снейп сразу тебя не оттолкнул, когда ты коснулся губами бурых пятен, присосался к влажной ткани – и, сам того не желая, прихватил губами не только ткань. Он замер, словно пойманный в плен мотылек – но если этот мотылек пытался притвориться мертвым, получалось у него плохо. Кожа, прихваченная твоими враз онемевшими губами, была горячей, прямо-таки горячечно-горячей, и что-то под ней трепыхалось, вздрагивало мелко и часто. Наверное, сердце, наличие которого он так долго и успешно скрывал и которое теперь билось, кажется, прямо под губами – и это неожиданно снесло крышу сильнее, чем все ваши объятия и поцелуйчики с Джинни. Да что там Джинни… Все, что ты до сих пор знал об этом человеке – о его гордости, одиночестве, дурном нраве, о том, что он любил твою мать, ненавидел твоего отца, любил и ненавидел Дамблдора, непонятно как относился к тебе самому – все, одновременно объединявшее и разделявшее вас, стало вдруг несущественным, неважным, как тонкая ткань рубашки, под которой билось его сердце. И когда ты обнял его, под руками, под выступающими ребрами тоже ощущалось это горячечное биение.

«Из-за тебя в моей жизни случалось больше плохого, чем хорошего, но если и дальше это соотношение не изменится – черт с ним, лишь бы ты оставался рядом», – сказал бы ты тогда, если б смог, но ты мог только обнимать его изо всех сил, с трудом сдерживая собственную горячечную дрожь. Хотя, кажется, ты все-таки что-то бубнил – какую-то чушь, что не надо бояться, что ты не сумасшедший, а если и сошел ненадолго с ума, то он сам виноват… Да, это слово ты точно помнишь – после этого он и отдернулся, словно вышел из-под гипноза. Наверное, у него всю жизнь так – именно осознание, что он виноват в том и этом и вообще во всем на свете, встряхивало его и заставляло действовать. Сейчас это гребаное «виноват» заставило его разжать твое объятие и оттолкнуть тебя с совсем не мотыльковой силой – хорошо хоть силой за дверь выставлять не пришлось. Ты ушел сам, мгновенно протрезвев, и всю бессонную ночь на Гриммо чуть не бился головой о спинку кровати, задыхаясь от сознания собственной глупости и от воспоминаний, с которыми ничего не мог поделать. Горячая кожа под губами. Горячечный стук сердца совсем рядом. Объятие, которое по собственное воле ты, наверное, никогда бы разомкнул.

Когда сова, наутро отправленная к нему с покаянным письмом, вернулась с нераспечатанным свитком, ты страшно расстроился, но не удивился. Но после пары недель дотошных расспросов и поисков стало ясно – Снейп не просто не желает читать твои письма, он словно вообще исчез из пределов чьей-либо досягаемости. И от понимания, что это твое внезапное безумие могло заставить его оборвать все контакты с миром, в котором он только-только начал приживаться, становилось по-настоящему тошно. Ну, может, хоть от этой мысли – что ему, Гарри, плохо – Снейпу хорошо там, где он сейчас обретается.

…Невесело улыбнувшись, Гарри, чтоб создать хоть какую-то видимость расследования, снова покрутил в руках узловатый корень. Интересно, Снейп хоть что-то понял об этой деревяшке?

– Хотел бы я сейчас очутиться там же, где профессор Снейп, чтоб расспросить его об этой штуке, – проговорил он, не удержавшись. И заодно кое о чем еще расспросить, добавил Гарри уже про себя, покосившись на миссис Фигг, возмущенно приоткрывшую рот. Сейчас опять заведет свою шарманку про ворюг, прикидывающихся консультантами, вон уже смотрит с подозрением…

Но высказывания бывшей соседки о сотрудниках министерства магии Гарри услышать уже не успел. Гостиная, в которой он сидел – все эти креслица, комодики, торшеры, статуэтки кошек и сама миссис Фигг – не помутнели, не потеряли четкость, как бывает при потере сознания, аппарации или действии хроноворота. Они просто исчезли, выключились, как маггловский телевизор, не осталось даже смутного светового пятна.

А в следующий миг Гарри обнаружил себя лежащим на теплой белесой траве. Над головой было небо, высокое и очень голубое, с размытыми штришками перистых облаков. Совсем рядом рос могучий неохватный дуб – по лбу Гарри небольно щелкнул желудь. С дуба проворно соскочила грациозная рыжеватая белочка, деловито схватила желудь и упорхнула.

– Помешался, – потрясенно прошептал Гарри. – Точно помешался.

***

Спокойно, Поттер, не паникуй. Побиться головой об этот неизвестно откуда взявшийся дуб ты всегда успеешь. Прикрой глаза, чтобы хоть так отгородиться от невероятного морока, и попробуй подумать.

Получается, странный корень был не так уж прост и безвреден?.. Может быть, пока ты вертел его в руках, дерево под теплыми пальцами начало испарять какое-нибудь вещество вроде маггловских наркотиков, вызывающее галлюцинации? Но почему именно такие? И продолжает ли эта гадость действовать сейчас? Ладони уже не ощущали отполированной временем гладкости. Для верности Гарри сжал и разжал пальцы, сел, поворошил траву рядом с собой, похлопал по карманам джинсов и невесело улыбнулся.

Какой чушью он занимается… Если это и впрямь галлюцинации, на самом деле его неподвижное тело сидит сейчас в гостиной миссис Фигг, которая, охая и причитая, наверное, уже пытается связаться с кем-нибудь из магов через камин. А вдруг, пока она копается, непонятный морок затянет его безвозвратно? Вздохнув и снова машинально хлопнув по карману, Гарри отметил, что палочки там тоже нет, и расстроился окончательно, хотя переживать из-за подробностей галлюцинации было совсем уж глупо. Но даже в собственном бреду он предпочел бы оказаться с палочкой – хоть какая-то иллюзия, что можешь что-то изменить.

С дуба снова упал желудь, на этот раз чувствительно щелкнув по темечку. Гарри поднял его с земли, повертел в пальцах. Желудь был теплый, тяжелый, немного похожий на белый гриб, только гладкая ножка, наоборот, шоколадная, а бархатистая шляпка – белая. Удивительно, какие в человеческом мозгу застревают подробности, делающие галлюцинацию такой зримой и осязаемой – Гарри поклялся бы, что толком и не помнит, как выглядит желудь. А запахи, которые нес теплый ветерок, щекочущий ноздри, – дыма, недавно скошенной травы, близкой воды, и еще что-то напоминавшее запах загона для гиппогрифов? Каждый по отдельности был узнаваем, но сочетание было даже не то чтобы непривычным – абсолютно незнакомым. Как и пейзаж вокруг: поле, урожай с которого, видимо, был уже собран, далеко справа – темная кромка леса, рядом в невысоких зарослях – поблескивающая лента реки… Поразительно правдоподобный морок с каждой секундой все больше напоминал реальность, только совсем незнакомую Гарри реальность.

И невероятно, отталкивающе реальной была узкая змеиная головка, бесшумно раздвинувшая белесые стебли, хищная черная головка болотной гадюки. Но этой реальности Гарри не испугался. С ней даже в собственном мороке он был в состоянии справиться без палочки.

– Никогда не видел гадюк так близко, – сказал Гарри, усмехнувшись – по сути, он ведь усмиряет собственное подсознание, но поди знай, на что способна эта галлюцинация и какие последствия может вызвать воображаемый укус. – Ты просто красавица, даже жалко, что ты мне только мерещишься.

Гадюка непонятно покачала изящной головкой. Ну да, было бы смешно ждать, что галлюцинация заговорит… Хотя почему бы и нет? В бреду люди и с покойниками, бывает, разговаривают, и с…

– Ты ошибс-с-ся, путник из далеких краев. – Мелодичное шипение было очень тихим, но Гарри чуть не подпрыгнул от неожиданности. – Я не гадюка. – Змея скользнула к Гарри – оцепенев, он не успел отдернуть руку, потерлась о его рукав мягким кошачьим движением, и ошеломленный Гарри увидел справа у основания ее головы яркое желтое пятнышко. Еще одно мягкое движение – и с другой стороны проступило такое же.

– Вижу, ты уже догадался. – Уж – Гарри запоздало удивился, как он вообще смог принять его за гадюку – плавно переместился чуть поодаль и свернулся в клубок на невысоком бугорке. – Мой друг может рассердиться, что я раскрыл секрет еще одному чужеземцу, но ты не испугался меня, не попытался убить и к тому же знаешь наш язык. Тот, другой, не знал. Но ты ошибся еще и в другом. Я тебе не мерещус-сь. Я настоящий.

– Ага. Конечно. Не мерещишься. Уж. Настоящий, – сглотнув, еле выговорил Гарри. Морок оказался что надо, просто первоклассным. Его уже пытаются убедить, что галлюцинация – на самом деле единственная настоящая реальность, заманивают, затягивают… Погоди-ка, это порождение бреда что-то еще сказало. Что-то еще о том, другом… Еще один чужеземец, но Гарри знает змеиный язык, а тот, другой, не знал.

Гарри взялся за лоб вдруг похолодевшей рукой, боясь додумать до конца то, что он внезапно понял. Но вслед за первой мыслью, испугавшей тем, что она замечательно все объясняла, уже торопились новые.

Предположим – только предположим – что это действительно не галлюцинация, что и дуб, и трава, покалывающая пальцы, и запахи, и этот уж, зачем-то притворившийся гадюкой, настоящие. И змея – не в твоем мороке, а в этой невероятной реальности – уже видела человека, чем-то похожего на тебя, которого тоже называет чужеземцем. Тот, другой… Ты сам каким-то непостижимым образом попал сюда благодаря той непонятной штуковине, которая, видимо, в самом деле мощнейший артефакт – но ведь существовал еще один корень! И исследовал его только один человек, который… Который исчез из твоей реальности почти месяц назад – а значит…

– Послушай… – Гарри шептал так тихо, словно боялся спугнуть – но не ужа, а собственную догадку. – А… тот, другой, что не знал твоего языка – давно он здесь появился? Опиши мне его – ну, во что был одет и…

– Одежда на нем была такой же странной, как и на тебе, чужеземец. – Спокойный голос, раздавшийся сзади, был человеческим, но чем-то неуловимо напоминал змеиное шипение – наверное, обманчивой мягкостью. – Появился он здесь две луны назад. Как выглядел?.. Выглядел он как друг. А оказался предателем.

Подскочив при первых же звуках этого мягкого голоса, Гарри обернулся так поспешно, что его слегка повело вбок и перед глазами замелькали темные мушки. Но, растерянно поморгав, он понял, что голова все еще кружится не только от резкого движения. Человек, что стоял сейчас в паре шагов, действительно походил на галлюцинацию. На бред человека, насмотревшегося исторических фильмов, – наверное, сказала бы Гермиона. Гарри видел как-то два или три таких фильма еще у Дурслей – точнее, иногда ему удавалось посмотреть пару отрывков, пока заскучавший Дадли не переключал на какой-нибудь спортивный канал. Но ему хорошо запомнилось, что актеры в таких фильмах часто выглядели ряжеными, даже стальные латы смотрелись на них нелепо и казались склепанными из дешевых жестянок. Этот ряженым не выглядел. Лат на нем, правда, не было, но узкие коричневые штаны из ткани грубой выделки, похоже, сотканной вручную, и такого же качества длинная белая рубаха, перехваченная в талии широким кожаным поясом, выглядели так, словно парень во всем этом родился. Узкий меч в потертых кожаных ножнах, висящий на поясе, тоже не казался дешевой бутафорией… В общем, добротный, качественный, искусно наведенный морок.

Но этот морок говорил о человеке, одетом так же, как Гарри… И при этом почему-то назвал его предателем. И его светлые глаза, неотрывно следившие за каждым движением Гарри, светились при этом совсем не наигранной ненавистью, впрочем, пока сдерживаемой. Голос и впрямь оказался обманчивым – человек, словно шагнувший сюда из глубокой древности, только не киношной, а настоящей, был совсем не похож на змею. Больше всего он напоминал собственный меч – стройное тело под неброской одеждой таило гибкую силу, а серые глаза опасно поблескивали, словно хорошо заточенная сталь. Гарри снова, и гораздо сильнее, чем со змеей, пожалел, что при нем нет палочки. Но он должен был расспросить эту новую галлюцинацию – или все же человека? – о «том, другом», пусть даже это грозило бы новой, уже осязаемой, вспышкой ярости.

– Скажи, – осторожно начал Гарри, показав пустые ладони и демонстративно похлопав себя по карманам. – А на кого он был похож? Ну то есть, – поспешно поправился он, – как этот чужеземец выглядел внешне?

– Как ворон, отбившийся от стаи. В таких же синих штанах, как твои, только потрепанных, и в странной рубахе – короткой, черной и обтягивающей тело, точно змеиная кожа, – усмехнулся парень, и сердце Гарри подпрыгнуло. Время появления «чужеземца» совпадало, а теперь совпала и внешность – он хорошо помнил эти синие потертые джинсы и черную водолазку. – Пришел на хутор невесть откуда – мы не расспрашивали, а он не рассказывал.

– Пришел он оттуда же, откуда и я. – Гарри попытался было мысленно выстроить рассказ о своем появлении, но выходило слишком длинно и запутанно, и он сдался. Да и о Статуте секретности забывать не следовало, раз уж предположил, что бред может быть реальностью. – Точнее, не пришел, а… Черт, не знаю, как объяснить, да и он, видимо, не сразу разобрался.

– Языка змей он не знал и так и не смог им овладеть, хотя я сам пытался его научить. Зато быстро выучил наш, – перебил парень, и певучая мягкость, с которой он выговаривал слова, стала заметнее. – А я – и некоторые другие, что, на свою беду, ему доверились – охотно учили его язык, потому что он был первым пришельцем из других земель, оказавшимся одним из нас.

– Как это? – пробормотал Гарри, хотя уже догадался – как. Кажется, о Статуте секретности с этим типом, знавшим серпентарго, можно было забыть.

– Таким же, как мы – таящим в себе силу, иную, нежели грубая телесная мощь. – Быстрым гибким движением парень склонился к земле, коснулся ладонью травы, и уж словно бы перетек по его руке, обвил предплечье. Теперь на Гарри были устремлены уже два взгляда, но бесстрастным – пожалуй, даже сочувственным, – был только змеиный. – Правда, он не умел управлять этой силой, как мы, но после того, как выстругал себе эту нелепую палку, творил такие чудеса, что Криве впору было завидовать.

На мгновение вместо ненависти в льдистом взгляде мелькнул отблеск иного чувства – да, пожалуй, восхищения, и Гарри, гулко сглотнув, представил, как Снейп – теперь стало уже совершенно ясно, что парень, кем бы он ни был, говорит именно о Снейпе – творит эти самые чудеса. Взмахивает «нелепой палкой» – трудно уследить за плавным, но стремительным жестом, – и из кончика палочки струится серебристая дымка, воплощаясь в изящную мерцающую фигурку… Да, в этой реальности воспоминание о Лили, наверное, действительно стало для него только воспоминанием, просто Патронусом. Интересно, а здешним чудесам он успел научиться до того, как и в этом мире умудрился влипнуть в какие-то неприятности?

– Но и мы в долгу не остались. – Молодой маг странно прищелкнул пальцами, и желудь, недавно стукнувший Гарри по макушке, вдруг подпрыгнул и начал выписывать в воздухе замысловатые круги. – Мы показали ему здешние травы, научили видеть невидимое и врачевать взглядом, научили говорить с камнями и слушать ветер – подумать только, даже в Ромове[sup]5[/sup] он успел побывать, чудо, что Криве не раскрыл ему главный секрет! Мы научили его менять обличье, оставаясь собой! А он…

Высокий голос опасно зазвенел, словно меч резким взмахом выдернули из ножен.

– Он ушел к этим дикарям, воняющим кровью и смертью в своих железных гробах, к этим убогим людишкам, слепым и глухим ко всему, кроме желания завоевать наши земли, к этой нечисти, поклоняющейся своему жестокому богу, убивающей всякую живую тварь без разбора – хорошо хоть гадюк они опасаются! И еще называют нечистью – нас!.. Если бы ты хоть немного походил на них, я убил бы тебя мгновенно! Но ты кажешься одним из нас… хотя и он казался. Твое счастье, чужеземец, что ты безоружен, не попытался убить Каспинаса и кажешься безобидным и беспомощным, как пугало на огороде. Если только эти странные штуки на носу – не оружие, но я бы поклялся Перкунасом, что они не способны защитить ни от стрелы, ни от меча.

– С ума я, что ли, сошел – убивать кого-то без всякой причины! И оружием я очень даже владею, – возмутился Гарри, уязвленный тем, что его сравнили с пугалом. – Была бы при себе палочка – доказал бы… А очки, конечно, никакая не защита, это просто приспособление, чтобы лучше видеть, но не магическое, хотя я действительно тоже маг, только… А, черт… Я попытаюсь рассказать, только давай сначала ты хоть что-нибудь объяснишь! – взмолился он, чувствуя, как мозг потихоньку начинает закипать. – То есть, кое-что я понял – что знаю этого вашего… чужеземца и, кажется, сообразил, как он здесь оказался. Невероятно, но похоже, что та деревяшка – что-то вроде сочетания хроноворота с машиной времени… Ладно, неважно, потом объясню. Но вот куда его – а теперь и меня – занесло? Кто вы такие? А эти… дикари, как ты о них говоришь, как они сами себя называют?

– Воины Девы Марии. Тевтонцы. Крестоносцы, – выплюнул парень, и желудь, все еще кружащий в воздухе, вдруг вспыхнул, разлетелся огненной пылью, и Гарри еле удержался от вскрика – искра обожгла подбородок. – Вот как они себя называют. А мы…

– Пруссы! – вдруг раздался вопль, такой дружный и мощный, словно разом орало несколько Хагридов. Гарри вздрогнул и даже земля под ним вроде бы содрогнулась. В следующую секунду он понял, почему – от леса к ним скакали всадники.

Снова мелькнуло – ну прямо как в кино, только все до ужаса настоящее. Блестели латы, рассекали воздух длинные мечи, развевались плащи – на белом фоне рябило что-то черное, кажется, действительно кресты. Воины Девы Марии. Тевтонцы. Крестоносцы. Сейчас Гарри отдал бы все – ну, почти все, кроме возможности вновь увидеться со Снейпом – чтобы всадники оказались в самом деле галлюцинацией. Но они были реальностью, и эта реальность неотвратимо приближалась. «Поет военная труба, и копья движутся рядами», – хотелось бы думать, что он, захмелев еще от одного глотка дешевого вина, все еще внутри стихотворения, но, увы, нет.

– А, явились, порази их Перкунас. – Маг сказал это так буднично, точно в этой дичайшей реальности стычки с врагами случались по дюжине раз на дню. Хотя, может, так оно и было? Что, собственно, он, Гарри, знает о Тевтонском ордене? Он ведь даже не успел выяснить, в какой именно век его занесло. Впрочем, сейчас эти – да и любые – размышления были явно не ко времени, и парень тоже так считал.

– Договорим потом… если выживешь. Беги в заросли, попробуй затаиться, может, не найдут. – Мотнув головой в сторону реки, он подтолкнул Гарри в спину и отвернулся, словно бы тут же забыв о чужеземце.

После недавней вспышки ярости он казался поразительно спокойным, но ошарашенно глядевший на него Гарри быстро понял, что это только внешнее спокойствие. Просто ярость уже не разлеталась вокруг огненными искрами – похоже, она копилась внутри, стягивалась в тугой пламенеющий узел, и Гарри поежился, представив, как этот сгусток разящего пламени вырвется на свободу и каково будет вставшему у него на пути.

И все равно оставлять парня, пусть даже и мага, наедине с двумя противниками – на конях, закованными в латы, наверняка отлично владеющими оружием – страшно не хотелось. Но что он, Гарри, сможет без палочки? Не получится даже Защитные чары наколдовать… Кажется, выбора действительно не было. Подавив постыдное желание втянуть голову в плечи, Гарри понуро развернулся к зарослям – и вдруг плечо сжала жесткая ладонь, а шею неожиданно обвило теплое змеиное тело.

– Если выживешь, а я… наоборот, присмотри за Каспинасом. Со мной ему оставаться незачем – эти нелюди убивают даже ужей, – снова услышал он голос, в котором опять отчетливо проступил протяжный певучий акцент. – Беги же, ну!

Заросли были густыми. Но недостаточно густыми для того, чтобы полностью скрыть происходящее, на которое жутко было смотреть из такого никудышного, в общем, укрытия – но не смотреть было невозможно. Правда, Гарри так толком и не понял, что произошло, когда всадники были уже в какой-нибудь четверти мили и маг вдруг приставил раскрытую ладонь к подбородку, будто что-то с нее сдувая. Он увидел только, как у лошадей вдруг словно подломились передние ноги и они сбросили седоков на землю… Как бывшие всадники, пытаясь подняться, возились в своих тяжелых громоздких доспехах, неуклюжие, словно жуки, перевернутые вверх ногами… Как из клубов пыли в конце концов показался один-единственный тевтонец – мощный, напомнивший Гарри огромного рыцаря из волшебных шахмат Макгонагалл – и, похоже, такой же безжалостный… Как мелькали в воздухе странные голубоватые всполохи и стройная фигура мага с поистине волшебной скоростью перемещалась вокруг едва успевавшего отражать удары крестоносца… Но жуткий завораживающий танец прервался так же неожиданно, как перед этим – бешеная скачка: новая вспышка, уже золотистая – и маг вдруг рухнул, как когда-то Рон, сраженный шахматным рыцарем. Причину происходящего Гарри понять не успел, да и не пытался – тевтонец занес над поверженным противником меч.

Мерлин всемогущий, пусть это все-таки будет бред, морок, галлюцинация!.. Но даже в бреду невозможно, невыносимо было смотреть на то, что вот-вот должно было случиться – и Гарри не выдержал.

Он несся к месту стычки, кое-как выдравшись из путаницы ветвей, выкрикивая какую-то чушь… Только бросившись на землю и обхватив неподвижное тело, он сообразил, что тевтонец все равно ничего не понимает. И все равно он не мог не кричать, выплескивая в бессвязных воплях весь страх, который испытывал, и стыд за этот страх, и решимость прикрывать собой распростертое под ним тело до конца. Он не сомневался, что конец близок – закованная в сталь фигура казалась воплощением бесчеловечности. Но бесстрастный взгляд ярких голубых глаз в прорезях шлема вдруг вспыхнул удивлением, и меч, дрогнув в воздухе, отклонился в сторону. А через пару секунд тишину раннего вечера вновь заполнил гулкий конский топот и громкие возгласы спешивающихся тевтонцев. Их было не меньше дюжины, они столпились вокруг громогласной воинственной толпой, но мечи у вновь подоспевших оставались в ножнах.

Кажется, их решили пощадить. Сейчас их не убьют, это точно. Страшное напряжение отхлынуло, Гарри обессиленно прикрыл глаза – и не увидел быстрого движения «шахматного рыцаря». Он успел лишь почувствовать, как лоб пронзила боль, и вместе с болью на него обрушилась темнота.