Корни

Бета: Jenny, kasmunaut, mummi, tiger_black
Рейтинг: R
Пейринг: Салазар/Годрик
Жанр: драма/романс
Отказ: Роулинг – необходимый минимум, а наша фантазия максимально безгранична
Аннотация: Путешествие длиною в тысячу лет к тому, кто рядом. Примечание автора: Фик является фантазией на историческую тему, но опирается и на реальные факты. Примечание: Фик написан на игру «Размер имеет значение» на «Астрономической башне». Тема задания: Авторский фик 5 – Пинта.
Статус: Закончен
Выложен: 2012.04.17

 
 


Глава 1:

Он так и не привык к холоду этих стен. Опираясь рукой на шероховатый камень, он чувствовал себя так, будто тот вытягивал из его тела всякое человеческое тепло. Если бы с ним еще уходило то, от чего он так отчаянно жаждал избавиться…

– Осторожнее. Не кобылу врачуешь.

Его низкий голос заставил брата-госпитальера испуганно вздрогнуть, зато руки врачевателя стали намного деликатнее наносить целебный бальзам на рваную рану, которой Годрика наградил маг. При одном воспоминании об этом типе хотелось плюнуть наземь, да только слишком много яду скопилось в слюне рыцаря, не задеть бы никого. Благородный Гриффиндор знал, что из-за его скверной привычки срывать свое бешенство на окружающих многие братья и без того полагают, что ему не хватает смирения.

– Теперь надо повязку наложить, – прошептал госпитальер и зажмурился. Вроде из новых, а уже успели наболтать, что от бешеного Годрика надо держаться подальше.

– Чай, не девица. Перетерплю. – Он с отвращением взглянул на чистые полоски холстины. – Не слишком туго, а то упражнениям с мечом мешает.

Кажется, он зря заподозрил целителя в лишней робости. Когда дело шло о его ремесле, новенький способен был проявить характер.

– Господину Гриффиндору сейчас не о ратных делах думать надо. – Едва ногой не топнул. – Если повязка не будет тугой, края раны не сойдутся и излечение займет много времени.

– Не волнуйтесь, брат Герхард. На нем все с такой скоростью заживает, что только диву даваться можно. Позвольте, я вам помогу.

Годрик нахмурился. Его надежда на то, что дар, которым он обладал с рождения, является следствием Божьего промысла, давно истлела. Благородный Людольф, к несчастью, был достаточно глуп, чтобы не замечать, как рыцаря Гриффиндора раздражают любые упоминания его особых талантов. Комтур[sup]1[/sup] относился к своему отпрыску с не достойным мудрого родителя пренебрежением.

– Людольф, извольте выйти вон.

Отрок, вопреки предостережению в голосе рыцаря, едва не сунул кончик своего любопытного носа в бальзам, щедро покрывавший бок Годрика.

– Неглубокая рана вроде, но кровища, должно быть, лилась…

Многие в замке сожалели, что их комтур присоединился к Ордену, уже будучи вдовцом, обремененным таким вот непутевым чадом. Поговаривали даже, что он сделал это исключительно из желания изгнать беса из собственного сына, и будто бы его жену, когда та находилась на сносях, прокляла ведьма, вот ребеночек и отнял жизнь матери. Людольф с самого рождения был хромым, его слабое тело будто притягивало к себе болезни, и любой сквозняк мог обернуться для мальчишки месяцами горячки, что разрушило надежды отца вырастить из него блестящего рыцаря. В Тевтонском ордене[sup]2[/sup] он мог бы достичь чего-то, став ландкомтуром или, на худой конец, госпитальером, но, увы, Людольф не проявил склонности к постижению счета или интереса к врачеванию, и его благородный отец окончательно утратил надежды однажды устроить судьбу своего отпрыска.

– Битвы с язычниками без крови не обходятся.

Мальчишка кивнул в надежде услышать продолжение истории, но Годрик замолчал, потому что был вынужден обеими руками упереться в холодную стену. Ловкие пальцы целителя, которому малец все больше мешал, несмотря на обещанную помощь, принялись так туго бинтовать раненый бок, что заныли ребра. От боли в ране и вовсе хотелось выругаться, как последнему безбожнику.

– Еще воды наносить прикажи.

Госпитальер, принявшийся складывать в резной кофр свои тряпицы и настойки, из-за своевольного мальчишки утратил остатки робости.

– Досточтимый рыцарь!

– Не дурак буду, – оборвал все его возражения Годрик. – Повязку не замочу.

Воодушевленный тем, что лекарь и его пациент пришли к согласию, Людольф бросился выполнять приказ с ретивостью самого рьяного слуги. Гриффиндор, как ни силился, так и не смог понять привязанность комтурова сына. Возможно, всякая хворь тянется к здравию, как тонкий плющ стремится обвить ствол крепкого дерева, чтобы тянуть из него жизненные соки. Такое желание Годрик мог легко объяснить. Именно оно привело его в Орден, но не недуги терзали тело рыцаря, проехавшего полмира, чтобы оказаться в стенах Инстербургского замка[sup]3[/sup]. Его болезнь была скорее душевного свойства… Да и можно ли счесть затаившуюся в тебе магию хворью?

– Полагаюсь на вашу рассудочность.

У нового лекаря была красивая шея. По-мужски сильная, она белым столпом тянулась к узким плечам, покрытым темным сукном. Тугие завитки неровно остриженных волос вились, подчеркивая аккуратную форму ушных раковин, и Годрика снова обуяла злость. Только теперь она была вызвана не болью, а тем, что он подмечает в мужчинах такие странные красивости.

– Брат, вы наконец меня оставите?

Он подошел к ложу и рухнул на него, пряча пылающее лицо в пушистом, но мертвом мехе. Мех тоже не грел, падаль не способна окутать теплом, но Гриффиндор ничего так не желал, как выхолодить из души свои греховные помыслы. Тевтонский орден был отнюдь не первым местом, в котором он надеялся обрести наконец душевный покой.

Бог подарил ему добрых родителей, славных братьев и красавиц-сестер. Их семья всегда отличалась не только доблестью, но и набожностью. Он родился и рос с мыслью, что все тепло в этом мире идет от Господа, и величайшая радость того, кто ходит по земле – это оправдать надежды не того отца, что тебя породил, а родителя самого твоего духа. Годрик всем своим отцам был примерным сыном.

– Вода. – Два мальчика-послушника втащили в его келью деревянную купель, повинуясь приказам хромого Людольфа, который внес в комнату котел с кипятком и едва не обварился, неловко опрокидывая его в дубовую кадку.

– Еще нагретой воды. – Собственная нерасторопность ни капли не смутила сына комтура. – Сэр рыцарь – известная неженка.

Годрик, посмеиваясь, перевернулся на здоровый бок. Может, юный Людольф и не отличался особым умом, но его разумения хватило, дабы так запугать британским рыцарем обслугу, что Гриффиндору никогда не приходилось долго ждать исполнения своих приказов.

– Без тебя справятся.

Мальчишка кивнул и устроился на лавке у очага.

– У отца скоро начнется совет, который должен решить, что с пленными делать.

– Зачем их брать было?

Он не любил пыток, не верил, что огонь или каленое железо могут исцелить от ведьмовства. А грехи… За них Господь должен судить, не люди.

– Вы слишком добры. Колдуны – зло, они сеют раздор и всякие болезни.

Годрик пожал плечами. Возразить было нечего: в своей жизни он встречал не так много магов, но те, с кем ему приходилось иметь дело, особой порядочностью не отличались.

– Отправили бы к главному магистру на суд – и дело с концом.

– Отец не хочет, чтобы знали, что в наших землях нечисть всякая расплодилась.

Этот разговор начинал утомлять. Слуги принесли еще воды, и рыцарь встал с постели. Сдернул шнурок, стягивающий волосы, и склонился над бадьей.

– Я сам. – Комтуров сынок забрал у слуги кувшин и вылил все его содержимое на голову рыцарю. Гриффиндор рассмеялся. Воду он любил, от удовольствия даже головой затряс, обдавая брызгами слуг и благородного Людольфа. Тот тоже принялся хохотать и схватился за второй кувшин.

– Веселитесь, господа?

Годрик бросил раздраженный взгляд в сторону двери.

– Какая нужда привела вас ко мне, сэр Северус?

Узколицый советник комтура усмехнулся.

– Конвент, который решит участь пленников, начнется через час. Меня просили узнать, сможете ли вы на нем присутствовать.

– Сэр Годрик никогда не пренебрегает своими обязанностями, – надменно сообщил мальчишка.

Как и большинство обитателей замка, он не питал к почтенному Снейпу теплых чувств. Появившись невесть откуда, тот слишком быстро обрел влияние на комтура. Стоило признать, что сэр Северус не был лишен некоторых талантов. В целебных снадобьях он разбирался не хуже госпитальеров, некоторые его советы помогли существенно пополнить казну Ордена, но вот меч, который он носил, по мнению Годрика, выглядел сиротливо. К оружию, от которого зависит твоя жизнь, не станешь относиться с пренебрежением, а клинок в ножнах Снейпа хоть и стоил порядочно, но был дурно заточен и слишком тяжел для такого худощавого воина. Все это заставляло Гриффиндора сильно усомниться в благородном происхождении англичанина.

– Рад это слышать. – Несмотря на то, что с обязанностями гонца было покончено, сэр Северус стоял в дверях, продолжая разглядывать рыцаря тем пытливым взглядом, от которого даже честному человеку станет не по себе. А если тебе есть что скрывать… Благородный Гриффиндор лишь сейчас понял, что его дурное настроение вызвано тревогой, которая ни на секунду не оставляла его после возвращения в замок.

– Каково состояние пленных?

Снейп усмехнулся.

– Чье именно здоровье вас волнует?

Годрик стер со щек воду и наградил советника не менее насмешливым взглядом.

– Я похож на человека, который станет переживать по поводу язычников?

– Тогда в чем смысл вашего вопроса, благородный сэр?

– Глупо решать судьбу того, кто и так не доживет до рассвета.

Сэр Северус притворился, что ответ его удовлетворил.

– Ах, вы об этом… Спешу вас огорчить. Волшебник, которого вы ранили, хоть и не приходил в сознание, но все еще жив. Братья-госпитальеры, конечно, не станут врачевать язычника, но вы же их знаете, этих магов, живучи до отвращения. – Снейп поклонился. – Что ж, не смею и дальше мешать вашему омовению.

Когда советник ушел, благородный Людольф взмахом руки отпустил слуг и выразил свое недовольство:

– Ну до чего же противный тип. Яд с его языка так и капает. – Гриффиндора сейчас мало волновал чей-либо характер, он чувствовал опасность. Впервые со времен вступления в Тевтонский орден он был близок к разоблачению собственной проклятой природы. – Я тоже не думаю, что пленных надо мучить больше положенного. – Мальчишка старался сказать что-то, что рыцарю было бы приятно услышать. – Вот яд, опять же. Подлили бы им в питье – и все.

– Думаешь, это легко устроить? – спросил Годрик.

– Конечно. Мне-то кто запретит ходить где пожелаю? В темницу могу заглянуть, да и снадобье подходящее у госпитальеров найти – дело нехитрое.

Гриффиндор разозлился на то, как близко подвел его страх к черте, за которой верность своему долгу начинает граничить с подлостью.

– Те, кто служит Святой Церкви, не могут вести себя как трусливые убийцы.

Мальчишка вздохнул.

– А если иной силы, кроме коварства, им не дано?

Годрик обернулся и погладил сына комтура по мягким волосам цвета спелой пшеницы. Мальчишка тут же, ластясь, поймал его запястье и щекой потерся о руку, «украшенную» многочисленными мозолями от меча.

– Кто из нас может ответить, в чем угодная Богу сила?

Людольф кивнул и потерся о его руку носом. Было щекотно, и Гриффиндор хмыкнул.

– Чай, не кошка.

Он отнял ладонь, и благородный Людольф вздохнул. Годрик не понимал эту искреннюю привязанность, оттого что сильно сомневался, что ее заслуживает.

– А хоть бы и котом мне родиться. Все равно ни на что другое не гожусь.

– Это верно, – кивнул Гриффиндор и заслужил обиженный взгляд.

– Вот уж…

– А раз не согласен с этим – так делай что-нибудь.

– Как насчет поесть перед советом?

– Вот теперь дело говоришь.

Мальчишка, прихрамывая, бросился к двери, но Годрик его остановил.

– И узнай подробнее, как состояние раненого.

Людольф пообещал все выяснить. Уходя, он прикрыл за собой дверь, а Годрик для надежности еще и вставил тяжелый засов в петли. Ему хотелось остаться в одиночестве и обдумать все случившееся утром. Вытянувшись на ложе, он закрыл глаза, и в памяти тут же всплыло бледное лицо с глазами светлыми, будто серебро рыцарских кубков. Он сразу понял, что сладить с этим человеком будет непросто. Не обманули его ни стройный стан, больше приличествующий герольду, нежели мечнику. У мага, что стоял напротив него, были глаза убийцы.

– Имя, – потребовал он, обнажая меч.

– Разве мясник спрашивает у каждого телка его имя, прежде чем пустить под нож? – насмешливо поинтересовался волшебник. – Можно обойтись и без этого, по колдуну обедню все одно не отслужат.

Быстр… Годрику уже приходилось обнажать меч и против язычников, и против умелых бойцов, в поединках он полагался не столько на свою силу, сколько на опыт, но ни разу не имел дела с такой сатанинской ловкостью. Волшебник отскочил и сделал неуловимое движение открытой ладонью. В воздухе вокруг засвистели кинжалы. Отбив их, рыцарь бросился в сторону, едва уйдя от столкновения с голубой молнией, но противник тем временем сократил расстояние между ними, вихрем пролетел мимо Гриффиндора, и тот почувствовал обжигающую боль в боку.

– Может, мне свое имя назовешь? – улыбнулся маг, поигрывая тонким кинжалом, лезвие которого было окрашено кровью. Похоже, такие поединки для язычника были не в новинку. Он угадал слабое место на стыке лат, удар был точен, но кожаные ремни креплений его смягчили. – Люблю отмечать победу доброй пинтой, а у моего торжества должно быть название.

Годрик времени на слова не тратил, он понимал, что, отвлекая его разговорами, волшебник ищет в броне новое уязвимое место, чтобы нанести удар. «В шею бить будет», – понял он, когда маг усмехнулся, чуть опустив взгляд.

«Я не могу здесь умереть», – подумал Годрик.

Когда в него опять полетели сверкающие лезвия, он позволил им оцарапать доспех, сосредоточившись на перемещениях колдуна. Тот снова ослепил его молнией и переместился влево. Перебросить меч из руки в руку Гриффиндор уже не успевал, он разжал пальцы на рукояти и стальной перчаткой перехватил лезвие. Понимая, что второго шанса застать мага врасплох не будет, всю ту силу, что так ненавидел, он сосредоточил в левой руке. Перчатка заметно посветлела и заискрилась. Сжав пальцы в кулак, он ударил мага в живот. Тот ошарашенно взглянул на него, даже вскрикнуть не успел, только согнулся напополам, пальцами стирая кровь, побежавшую по подбородку. Взгляд его серых глаз был полон не презрения или обиды – восторг в нем как-то странно мешался с изумлением.

– Салазар, – выкрикнул он, прежде чем рухнуть на землю. Гриффиндор поднял с земли меч. Он не мог оставить в живых того, кто знал его тайну. Только он поднял руку для удара, как из кустов к нему бросился еще один язычник. Годрик приготовился к атаке, но тот лишь кинулся на землю, прикрывая собой поверженного врага, и, глядя на Гриффиндора глазами, спрятанными за причудливыми прозрачными оконцами, упрямо затряс головой:

– Нет! Так не должно происходить! Даже в самом странном бреду!

Опешивший от такого заявления рыцарь замешкался, и тут подоспели другие тевтонцы. Пленных скрутили, для надежности обрушив на голову парня удар рукоятью меча, и, погрузив на телегу, повезли в замок. Несмотря на рану, Годрик поехал рядом с телегой и, глядя на синяк, расплывающийся на лбу язычника, все понять не мог, что же такого бредового в его жизни. Впрочем, по правде сказать, его больше интересовал сероглазый демон. С его красивого лица даже обморок не стер эту странную восторженную улыбку. Годрик никогда не радовался своему проклятию, не помнил, чтобы это делали его родители или братья, а тут какой-то наглец осмелился улыбаться тому, что не он один тут осквернен ворожбой.

– Салазар, значит…

Гриффиндор вздрогнул, услышав стук в дверь.

– Я еду принес. И все узнал, что просили.

Годрик встал с постели. Ему нужно было принять меры, чтобы сохранить свой секрет, но вместо этого он чувствовал усталость. Так и не достигнув главной цели в своей жизни, он уже настолько утомился нести крест собственного существования, что ему, кажется, стали безразличны все обвинения, что волшебник мог бросить ему в лицо. Скверная мысль, но другой не было.



Глава 2:

***

– Ох, беда мне с этим наследством, Гарри – и сама не попользуешься, и не знаешь, как уберечь!

Вздохнув, Гарри открыл пыльную шкатулку, а миссис Фигг продолжала свои сетования на тяжелую долю сквибов, которым в наследство порой достаются всякие магические штуковины. Трясешься над ними, не зная, то ли продать какому волшебнику, то ли на память оставить – да уж сколько ей осталось той памяти. Да и денег за эти странные штуки много, небось, не выручишь – корни и корни, кто его знает, может, и нет в них ничего магического, так, завалялись на чердаке. Вот и решила пригласить кого-нибудь сведущего, чтоб оценил, написала в министерство, ну он и явился, разбойник-то этот…

– Кто? – Сосредоточенно хмурясь, Гарри вертел в пальцах предполагаемый артефакт – с виду в самом деле обычный узловатый корень. Дерево было темным от старости и словно бы отполированным – несомненно, от прикосновений, только вот кому и зачем потребовалось бы так часто прикасаться к простой деревяшке? Перепробовав все известные ему способы распознавания магии, Гарри все больше склонялся к тому, что корень – никакой не магический предмет, а просто кусок дерева, забавная штуковина из давних времен, не больше. Кому бы он мог настолько понадобиться?

– Да Снейп же, герой ваш знаменитый! – Cкорбно стянув на груди застиранную, когда-то в веселых розочках, шаль, миссис Фигг сердито поджала губы. – Из министерства-то мне тогда ответили – пришлем наилучшего специалиста, только придется подождать, забот, мол, с темными артефактами после войны хватает. Ну а потом, аккурат в начале августа, и прибыл этот… специалист. Зыркнул – как холодной водой окатил, буркнул – где, говорит, ваши деревяшки, показывайте!

– Значит, корней было два?

– Так я о чем и толкую! – Миссис Фигг возмущенно всплеснула руками. – Вынесла я ему эту самую шкатулку, открыл он ее, достал корень и давай его крутить-вертеть и палочкой всякие пассы делать. Долго вертел, а на меня ноль внимания, будто я и не хозяйка, а так – вязаная кукла на чайнике… Да, мне уж и чаю попить захотелось, вышла на кухню заварить – и ведь всего минут на пять отлучилась! Слышу, он что-то пробормотал – и тишина. Выхожу – ни Снейпа, ни моего драгоценного наследства! А раз украл, значит, и продать можно было бы, поди, не задешево. Спасибо, хоть второй-то оставил, видно, ценности в нем меньше. Ну, я подождала пару недель – вдруг все же объявится, а потом написала в аврорат – может, найдете покражу-то, я женщина небогатая…

– Не знаю, как в пропавшем, миссис Фигг, а в этом, по-моему, нет абсолютно никакой ценности, – хмуро произнес Гарри. Настроение, и так неважное из-за очередной размолвки с Джинни, стремительно испортилось. Конечно, не из-за того, что бывшего профессора и настоящего консультанта министерства по магическим артефактам обвинили в воровстве – если бы удалось поговорить со Снейпом, скорее всего, это оказалось бы недоразумением. Но вот уже почти месяц «героя войны», ненавидевшего, когда его так называли, невозможно было найти – дом в тупике Прядильщиков пустовал, совы возвращались ни с чем, ни у кого из своих немногочисленных знакомых он не появлялся. Естественно, дело было не в каком-то дурацком куске дерева, и Гарри, кажется, догадывался об истинной причине исчезновения бывшего профессора.

Эх, как он сглупил, до чего по-идиотски повел себя в тот вечер… А ведь их новые отношения так хорошо начинались, хоть обоим и приходилось приспосабливаться к непривычному статусу Снейпа-который-не-предатель-и-вообще-не-такая-уж-сволочь и Поттера-который-тоже-не-так-уж-плох-и-главное-выжил. Снейп в основном молчал – долечивался он долго, разговаривать ему не очень-то разрешалось, и Гарри в первые дни говорил за двоих, задавая вопросы, ответы на которые были очевидны для обоих. «Вы с Дамблдором все равно не сказали бы правду, даже если б я о чем-то и догадался, да?..» Снейп досадливо морщился, раздраженно отмахиваясь – не заставляйте считать себя совсем уж дураком, Поттер, вы ведь уже доказали, что способны соображать и делать выводы… «Тогда, у озера, если б Рон не появился, вы нырнули бы за мной сами?..» Снейп возводил глаза к потолку, красноречиво взмахивая палочкой – в конце концов, есть Акцио, Вингардиум Левиоса, на худой конец, Левикорпус – и я не премину им воспользоваться, если вы не прекратите понимающе кивать и глупо хихикать… «А вот, скажите еще – ой, нет, конечно, не надо ничего говорить, но все-таки – в ту ночь, когда в кабинете у Дамблдора вы вызвали Патронуса, это ведь не значило, что…» Снейп хмурился, бледное лицо делалось застывшим, отрешенным – и Гарри так и не набрался смелости договорить до конца, даже когда появился шанс получить внятный ответ.

«Показывая, что я сам вам безразличен и все дело по-прежнему в любви к моей матери, вы обманывали Дамблдора? Или пытались обмануть себя? Или… или это все же правда?»

Но со временем Гарри начинало казаться, что он все-таки получает ответ на этот невысказанный вопрос, волнующий его больше, чем он сам себе признался бы. Постепенно, так или иначе, но получает. Дверь в Снейпову халупу – он упорно отказывался сменить жилье на что-то более пристойное, хотя благодаря приличной сумме, оставленной Дамблдором, вполне мог бы это сделать, – эта дверь, обшарпанная, с выцветшей, покоробившейся краской, к приходу Гарри всегда была открыта. Чая или кофе гостю, правда, не предлагали – не утруждая себя приличиями, Снейп спокойно мог тут же развернуться и отправиться в лабораторию, продолжая работу над очередным зельем. Но он, казалось, был совсем не против, если Гарри – ну не сидеть же в одиночестве в пыльной гостиной, – отправлялся следом, задавая вопросы или даже присоединяясь к обработке ингредиентов.

Что-то, разумеется, нарезалось не так и смешивалось не в тех пропорциях, Снейп со своим обычным сарказмом, ничуть не притупившимся за время вынужденного молчания, с удовольствием отмечал каждую промашку, Гарри огрызался – но однажды пережитое как трагедия теперь воспринималось как безобидный, почти беззлобный фарс. Когда, подброшенный отчаянной мыслью – а вдруг?! – ты бежишь по подземному ходу и пачкаешь руки и мантию в липкой крови, и орешь во все горло от радости, убедившись, что человек, благодаря которому ты выжил, сам тоже каким-то непостижимым образом жив… После такого любое количество сарказма можно вынести спокойно, раз уж он тоже тебя терпит. Вот улыбку, на мгновение проступающую на хмуром лице, когда тебе что-то удается, а иногда и вовсе без видимой причины, – эту неожиданную, как солнечный блик сквозь дождливые тучи, улыбку вынести труднее, невысказанный вопрос потом так и рвется наружу.

Но ты благоразумно сдерживаешься и бываешь вознагражден. Иногда после долгих часов возни с чем-нибудь скользким, едким и вонючим тебя почему-то не выпроваживают домой, а кивают в сторону крошечной террасы на заднем дворе, выходящей в почти такой же крохотный сад. На террасе умещаются только два стула и хлипкий столик, на котором еле хватает места для пары чашек и корзинки с кексами. А в тебе с трудом умещается блаженное ощущение покоя – и благодарность за то, что Снейп молчит, не задавая закономерных вопросов, почему ты не торопишься к своей красавице невесте и что вообще забыл в халупе бывшего профессора. Откинувшись на своем колченогом стуле, он умиротворенно созерцает крохотный, на удивление ухоженный садик, и это умиротворение не исчезает, когда он переводит взгляд на тебя. Как будто бы он совсем не против, чтобы ты и дальше оставался частью его мира, чудом уцелевшего после стольких потерь. Насколько существенной частью – ты уточнять не решаешься, и чем дальше, тем больше боишься спрашивать себя, почему ясно высказанный ответ был бы для тебя настолько важен.

А однажды вечером ты делаешь глупость, одну из самых больших глупостей в своей уже почти день как восемнадцатилетней жизни. И всему виной, конечно же, твое идиотское неумение сдерживать внезапные душевные и телесные порывы, а вовсе не простенькое маггловское винцо, в чем ты безуспешно пытаешься потом себя убедить. Когда Снейп с непроницаемым лицом наполняет бокалы невразумительной буроватой жидкостью, ты улыбаешься – ну конечно, кто ты такой, чтобы ради твоего дня рождения хозяин аппарировал в Хогсмид за приличным спиртным, послал бы сову в Малфой-мэнор или на худой конец в какую-нибудь лавочку в Косом переулке. Все проще: дотопал до ближайшего маггловского магазинчика – и вуаля, подарок готов. А потом до тебя вдруг доходит – может, он таким вот образом дает понять, что ты… свой. Что перед тобой можно не изображать знатока коллекционных вин, как он не дает себе труда изображать радушного хозяина, как вообще никем больше не притворяется – и это еще одна частичка ответа на тот самый вопрос. Ты даже не то бормочешь, не то напеваешь на радостях «Вина мне пинту раздобудь, налей в серебряную кружку...» и запинаешься, вспомнив знакомое еще с начальной школы продолжение. [sup]4[/sup]

Вино оказывается неожиданно вкусным, а его короткое суховатое пожелание – неожиданно волнующим, больше всего потому, что он вообще счел нужным что-то сказать: «До сих пор с вами случалось больше плохого, чем хорошего. Хочется верить, что теперь соотношение изменится». Ты невнятно благодаришь, запивая смущение новым глотком, и хмурая улыбка задерживается на его худом лице чуть дольше обычного. И не исчезает, даже когда, потянувшись к нему с очередным бокалом, ты чокаешься с ним с такой пылкостью, что несколько капель выплескиваются прямо ему на грудь и на серой рубашке расцветают буроватые пятна. У вас обоих это должно было бы вызвать не самые приятные ассоциации. Но он продолжает улыбаться, а ты, глупо хихикнув, уже готов взмахнуть палочкой – и вдруг тебя осеняет. Зачем Очищающее, когда можно просто…

Соображать связно ты был тогда не в состоянии, но и потом не смог понять, почему Снейп сразу тебя не оттолкнул, когда ты коснулся губами бурых пятен, присосался к влажной ткани – и, сам того не желая, прихватил губами не только ткань. Он замер, словно пойманный в плен мотылек – но если этот мотылек пытался притвориться мертвым, получалось у него плохо. Кожа, прихваченная твоими враз онемевшими губами, была горячей, прямо-таки горячечно-горячей, и что-то под ней трепыхалось, вздрагивало мелко и часто. Наверное, сердце, наличие которого он так долго и успешно скрывал и которое теперь билось, кажется, прямо под губами – и это неожиданно снесло крышу сильнее, чем все ваши объятия и поцелуйчики с Джинни. Да что там Джинни… Все, что ты до сих пор знал об этом человеке – о его гордости, одиночестве, дурном нраве, о том, что он любил твою мать, ненавидел твоего отца, любил и ненавидел Дамблдора, непонятно как относился к тебе самому – все, одновременно объединявшее и разделявшее вас, стало вдруг несущественным, неважным, как тонкая ткань рубашки, под которой билось его сердце. И когда ты обнял его, под руками, под выступающими ребрами тоже ощущалось это горячечное биение.

«Из-за тебя в моей жизни случалось больше плохого, чем хорошего, но если и дальше это соотношение не изменится – черт с ним, лишь бы ты оставался рядом», – сказал бы ты тогда, если б смог, но ты мог только обнимать его изо всех сил, с трудом сдерживая собственную горячечную дрожь. Хотя, кажется, ты все-таки что-то бубнил – какую-то чушь, что не надо бояться, что ты не сумасшедший, а если и сошел ненадолго с ума, то он сам виноват… Да, это слово ты точно помнишь – после этого он и отдернулся, словно вышел из-под гипноза. Наверное, у него всю жизнь так – именно осознание, что он виноват в том и этом и вообще во всем на свете, встряхивало его и заставляло действовать. Сейчас это гребаное «виноват» заставило его разжать твое объятие и оттолкнуть тебя с совсем не мотыльковой силой – хорошо хоть силой за дверь выставлять не пришлось. Ты ушел сам, мгновенно протрезвев, и всю бессонную ночь на Гриммо чуть не бился головой о спинку кровати, задыхаясь от сознания собственной глупости и от воспоминаний, с которыми ничего не мог поделать. Горячая кожа под губами. Горячечный стук сердца совсем рядом. Объятие, которое по собственное воле ты, наверное, никогда бы разомкнул.

Когда сова, наутро отправленная к нему с покаянным письмом, вернулась с нераспечатанным свитком, ты страшно расстроился, но не удивился. Но после пары недель дотошных расспросов и поисков стало ясно – Снейп не просто не желает читать твои письма, он словно вообще исчез из пределов чьей-либо досягаемости. И от понимания, что это твое внезапное безумие могло заставить его оборвать все контакты с миром, в котором он только-только начал приживаться, становилось по-настоящему тошно. Ну, может, хоть от этой мысли – что ему, Гарри, плохо – Снейпу хорошо там, где он сейчас обретается.

…Невесело улыбнувшись, Гарри, чтоб создать хоть какую-то видимость расследования, снова покрутил в руках узловатый корень. Интересно, Снейп хоть что-то понял об этой деревяшке?

– Хотел бы я сейчас очутиться там же, где профессор Снейп, чтоб расспросить его об этой штуке, – проговорил он, не удержавшись. И заодно кое о чем еще расспросить, добавил Гарри уже про себя, покосившись на миссис Фигг, возмущенно приоткрывшую рот. Сейчас опять заведет свою шарманку про ворюг, прикидывающихся консультантами, вон уже смотрит с подозрением…

Но высказывания бывшей соседки о сотрудниках министерства магии Гарри услышать уже не успел. Гостиная, в которой он сидел – все эти креслица, комодики, торшеры, статуэтки кошек и сама миссис Фигг – не помутнели, не потеряли четкость, как бывает при потере сознания, аппарации или действии хроноворота. Они просто исчезли, выключились, как маггловский телевизор, не осталось даже смутного светового пятна.

А в следующий миг Гарри обнаружил себя лежащим на теплой белесой траве. Над головой было небо, высокое и очень голубое, с размытыми штришками перистых облаков. Совсем рядом рос могучий неохватный дуб – по лбу Гарри небольно щелкнул желудь. С дуба проворно соскочила грациозная рыжеватая белочка, деловито схватила желудь и упорхнула.

– Помешался, – потрясенно прошептал Гарри. – Точно помешался.

***

Спокойно, Поттер, не паникуй. Побиться головой об этот неизвестно откуда взявшийся дуб ты всегда успеешь. Прикрой глаза, чтобы хоть так отгородиться от невероятного морока, и попробуй подумать.

Получается, странный корень был не так уж прост и безвреден?.. Может быть, пока ты вертел его в руках, дерево под теплыми пальцами начало испарять какое-нибудь вещество вроде маггловских наркотиков, вызывающее галлюцинации? Но почему именно такие? И продолжает ли эта гадость действовать сейчас? Ладони уже не ощущали отполированной временем гладкости. Для верности Гарри сжал и разжал пальцы, сел, поворошил траву рядом с собой, похлопал по карманам джинсов и невесело улыбнулся.

Какой чушью он занимается… Если это и впрямь галлюцинации, на самом деле его неподвижное тело сидит сейчас в гостиной миссис Фигг, которая, охая и причитая, наверное, уже пытается связаться с кем-нибудь из магов через камин. А вдруг, пока она копается, непонятный морок затянет его безвозвратно? Вздохнув и снова машинально хлопнув по карману, Гарри отметил, что палочки там тоже нет, и расстроился окончательно, хотя переживать из-за подробностей галлюцинации было совсем уж глупо. Но даже в собственном бреду он предпочел бы оказаться с палочкой – хоть какая-то иллюзия, что можешь что-то изменить.

С дуба снова упал желудь, на этот раз чувствительно щелкнув по темечку. Гарри поднял его с земли, повертел в пальцах. Желудь был теплый, тяжелый, немного похожий на белый гриб, только гладкая ножка, наоборот, шоколадная, а бархатистая шляпка – белая. Удивительно, какие в человеческом мозгу застревают подробности, делающие галлюцинацию такой зримой и осязаемой – Гарри поклялся бы, что толком и не помнит, как выглядит желудь. А запахи, которые нес теплый ветерок, щекочущий ноздри, – дыма, недавно скошенной травы, близкой воды, и еще что-то напоминавшее запах загона для гиппогрифов? Каждый по отдельности был узнаваем, но сочетание было даже не то чтобы непривычным – абсолютно незнакомым. Как и пейзаж вокруг: поле, урожай с которого, видимо, был уже собран, далеко справа – темная кромка леса, рядом в невысоких зарослях – поблескивающая лента реки… Поразительно правдоподобный морок с каждой секундой все больше напоминал реальность, только совсем незнакомую Гарри реальность.

И невероятно, отталкивающе реальной была узкая змеиная головка, бесшумно раздвинувшая белесые стебли, хищная черная головка болотной гадюки. Но этой реальности Гарри не испугался. С ней даже в собственном мороке он был в состоянии справиться без палочки.

– Никогда не видел гадюк так близко, – сказал Гарри, усмехнувшись – по сути, он ведь усмиряет собственное подсознание, но поди знай, на что способна эта галлюцинация и какие последствия может вызвать воображаемый укус. – Ты просто красавица, даже жалко, что ты мне только мерещишься.

Гадюка непонятно покачала изящной головкой. Ну да, было бы смешно ждать, что галлюцинация заговорит… Хотя почему бы и нет? В бреду люди и с покойниками, бывает, разговаривают, и с…

– Ты ошибс-с-ся, путник из далеких краев. – Мелодичное шипение было очень тихим, но Гарри чуть не подпрыгнул от неожиданности. – Я не гадюка. – Змея скользнула к Гарри – оцепенев, он не успел отдернуть руку, потерлась о его рукав мягким кошачьим движением, и ошеломленный Гарри увидел справа у основания ее головы яркое желтое пятнышко. Еще одно мягкое движение – и с другой стороны проступило такое же.

– Вижу, ты уже догадался. – Уж – Гарри запоздало удивился, как он вообще смог принять его за гадюку – плавно переместился чуть поодаль и свернулся в клубок на невысоком бугорке. – Мой друг может рассердиться, что я раскрыл секрет еще одному чужеземцу, но ты не испугался меня, не попытался убить и к тому же знаешь наш язык. Тот, другой, не знал. Но ты ошибся еще и в другом. Я тебе не мерещус-сь. Я настоящий.

– Ага. Конечно. Не мерещишься. Уж. Настоящий, – сглотнув, еле выговорил Гарри. Морок оказался что надо, просто первоклассным. Его уже пытаются убедить, что галлюцинация – на самом деле единственная настоящая реальность, заманивают, затягивают… Погоди-ка, это порождение бреда что-то еще сказало. Что-то еще о том, другом… Еще один чужеземец, но Гарри знает змеиный язык, а тот, другой, не знал.

Гарри взялся за лоб вдруг похолодевшей рукой, боясь додумать до конца то, что он внезапно понял. Но вслед за первой мыслью, испугавшей тем, что она замечательно все объясняла, уже торопились новые.

Предположим – только предположим – что это действительно не галлюцинация, что и дуб, и трава, покалывающая пальцы, и запахи, и этот уж, зачем-то притворившийся гадюкой, настоящие. И змея – не в твоем мороке, а в этой невероятной реальности – уже видела человека, чем-то похожего на тебя, которого тоже называет чужеземцем. Тот, другой… Ты сам каким-то непостижимым образом попал сюда благодаря той непонятной штуковине, которая, видимо, в самом деле мощнейший артефакт – но ведь существовал еще один корень! И исследовал его только один человек, который… Который исчез из твоей реальности почти месяц назад – а значит…

– Послушай… – Гарри шептал так тихо, словно боялся спугнуть – но не ужа, а собственную догадку. – А… тот, другой, что не знал твоего языка – давно он здесь появился? Опиши мне его – ну, во что был одет и…

– Одежда на нем была такой же странной, как и на тебе, чужеземец. – Спокойный голос, раздавшийся сзади, был человеческим, но чем-то неуловимо напоминал змеиное шипение – наверное, обманчивой мягкостью. – Появился он здесь две луны назад. Как выглядел?.. Выглядел он как друг. А оказался предателем.

Подскочив при первых же звуках этого мягкого голоса, Гарри обернулся так поспешно, что его слегка повело вбок и перед глазами замелькали темные мушки. Но, растерянно поморгав, он понял, что голова все еще кружится не только от резкого движения. Человек, что стоял сейчас в паре шагов, действительно походил на галлюцинацию. На бред человека, насмотревшегося исторических фильмов, – наверное, сказала бы Гермиона. Гарри видел как-то два или три таких фильма еще у Дурслей – точнее, иногда ему удавалось посмотреть пару отрывков, пока заскучавший Дадли не переключал на какой-нибудь спортивный канал. Но ему хорошо запомнилось, что актеры в таких фильмах часто выглядели ряжеными, даже стальные латы смотрелись на них нелепо и казались склепанными из дешевых жестянок. Этот ряженым не выглядел. Лат на нем, правда, не было, но узкие коричневые штаны из ткани грубой выделки, похоже, сотканной вручную, и такого же качества длинная белая рубаха, перехваченная в талии широким кожаным поясом, выглядели так, словно парень во всем этом родился. Узкий меч в потертых кожаных ножнах, висящий на поясе, тоже не казался дешевой бутафорией… В общем, добротный, качественный, искусно наведенный морок.

Но этот морок говорил о человеке, одетом так же, как Гарри… И при этом почему-то назвал его предателем. И его светлые глаза, неотрывно следившие за каждым движением Гарри, светились при этом совсем не наигранной ненавистью, впрочем, пока сдерживаемой. Голос и впрямь оказался обманчивым – человек, словно шагнувший сюда из глубокой древности, только не киношной, а настоящей, был совсем не похож на змею. Больше всего он напоминал собственный меч – стройное тело под неброской одеждой таило гибкую силу, а серые глаза опасно поблескивали, словно хорошо заточенная сталь. Гарри снова, и гораздо сильнее, чем со змеей, пожалел, что при нем нет палочки. Но он должен был расспросить эту новую галлюцинацию – или все же человека? – о «том, другом», пусть даже это грозило бы новой, уже осязаемой, вспышкой ярости.

– Скажи, – осторожно начал Гарри, показав пустые ладони и демонстративно похлопав себя по карманам. – А на кого он был похож? Ну то есть, – поспешно поправился он, – как этот чужеземец выглядел внешне?

– Как ворон, отбившийся от стаи. В таких же синих штанах, как твои, только потрепанных, и в странной рубахе – короткой, черной и обтягивающей тело, точно змеиная кожа, – усмехнулся парень, и сердце Гарри подпрыгнуло. Время появления «чужеземца» совпадало, а теперь совпала и внешность – он хорошо помнил эти синие потертые джинсы и черную водолазку. – Пришел на хутор невесть откуда – мы не расспрашивали, а он не рассказывал.

– Пришел он оттуда же, откуда и я. – Гарри попытался было мысленно выстроить рассказ о своем появлении, но выходило слишком длинно и запутанно, и он сдался. Да и о Статуте секретности забывать не следовало, раз уж предположил, что бред может быть реальностью. – Точнее, не пришел, а… Черт, не знаю, как объяснить, да и он, видимо, не сразу разобрался.

– Языка змей он не знал и так и не смог им овладеть, хотя я сам пытался его научить. Зато быстро выучил наш, – перебил парень, и певучая мягкость, с которой он выговаривал слова, стала заметнее. – А я – и некоторые другие, что, на свою беду, ему доверились – охотно учили его язык, потому что он был первым пришельцем из других земель, оказавшимся одним из нас.

– Как это? – пробормотал Гарри, хотя уже догадался – как. Кажется, о Статуте секретности с этим типом, знавшим серпентарго, можно было забыть.

– Таким же, как мы – таящим в себе силу, иную, нежели грубая телесная мощь. – Быстрым гибким движением парень склонился к земле, коснулся ладонью травы, и уж словно бы перетек по его руке, обвил предплечье. Теперь на Гарри были устремлены уже два взгляда, но бесстрастным – пожалуй, даже сочувственным, – был только змеиный. – Правда, он не умел управлять этой силой, как мы, но после того, как выстругал себе эту нелепую палку, творил такие чудеса, что Криве впору было завидовать.

На мгновение вместо ненависти в льдистом взгляде мелькнул отблеск иного чувства – да, пожалуй, восхищения, и Гарри, гулко сглотнув, представил, как Снейп – теперь стало уже совершенно ясно, что парень, кем бы он ни был, говорит именно о Снейпе – творит эти самые чудеса. Взмахивает «нелепой палкой» – трудно уследить за плавным, но стремительным жестом, – и из кончика палочки струится серебристая дымка, воплощаясь в изящную мерцающую фигурку… Да, в этой реальности воспоминание о Лили, наверное, действительно стало для него только воспоминанием, просто Патронусом. Интересно, а здешним чудесам он успел научиться до того, как и в этом мире умудрился влипнуть в какие-то неприятности?

– Но и мы в долгу не остались. – Молодой маг странно прищелкнул пальцами, и желудь, недавно стукнувший Гарри по макушке, вдруг подпрыгнул и начал выписывать в воздухе замысловатые круги. – Мы показали ему здешние травы, научили видеть невидимое и врачевать взглядом, научили говорить с камнями и слушать ветер – подумать только, даже в Ромове[sup]5[/sup] он успел побывать, чудо, что Криве не раскрыл ему главный секрет! Мы научили его менять обличье, оставаясь собой! А он…

Высокий голос опасно зазвенел, словно меч резким взмахом выдернули из ножен.

– Он ушел к этим дикарям, воняющим кровью и смертью в своих железных гробах, к этим убогим людишкам, слепым и глухим ко всему, кроме желания завоевать наши земли, к этой нечисти, поклоняющейся своему жестокому богу, убивающей всякую живую тварь без разбора – хорошо хоть гадюк они опасаются! И еще называют нечистью – нас!.. Если бы ты хоть немного походил на них, я убил бы тебя мгновенно! Но ты кажешься одним из нас… хотя и он казался. Твое счастье, чужеземец, что ты безоружен, не попытался убить Каспинаса и кажешься безобидным и беспомощным, как пугало на огороде. Если только эти странные штуки на носу – не оружие, но я бы поклялся Перкунасом, что они не способны защитить ни от стрелы, ни от меча.

– С ума я, что ли, сошел – убивать кого-то без всякой причины! И оружием я очень даже владею, – возмутился Гарри, уязвленный тем, что его сравнили с пугалом. – Была бы при себе палочка – доказал бы… А очки, конечно, никакая не защита, это просто приспособление, чтобы лучше видеть, но не магическое, хотя я действительно тоже маг, только… А, черт… Я попытаюсь рассказать, только давай сначала ты хоть что-нибудь объяснишь! – взмолился он, чувствуя, как мозг потихоньку начинает закипать. – То есть, кое-что я понял – что знаю этого вашего… чужеземца и, кажется, сообразил, как он здесь оказался. Невероятно, но похоже, что та деревяшка – что-то вроде сочетания хроноворота с машиной времени… Ладно, неважно, потом объясню. Но вот куда его – а теперь и меня – занесло? Кто вы такие? А эти… дикари, как ты о них говоришь, как они сами себя называют?

– Воины Девы Марии. Тевтонцы. Крестоносцы, – выплюнул парень, и желудь, все еще кружащий в воздухе, вдруг вспыхнул, разлетелся огненной пылью, и Гарри еле удержался от вскрика – искра обожгла подбородок. – Вот как они себя называют. А мы…

– Пруссы! – вдруг раздался вопль, такой дружный и мощный, словно разом орало несколько Хагридов. Гарри вздрогнул и даже земля под ним вроде бы содрогнулась. В следующую секунду он понял, почему – от леса к ним скакали всадники.

Снова мелькнуло – ну прямо как в кино, только все до ужаса настоящее. Блестели латы, рассекали воздух длинные мечи, развевались плащи – на белом фоне рябило что-то черное, кажется, действительно кресты. Воины Девы Марии. Тевтонцы. Крестоносцы. Сейчас Гарри отдал бы все – ну, почти все, кроме возможности вновь увидеться со Снейпом – чтобы всадники оказались в самом деле галлюцинацией. Но они были реальностью, и эта реальность неотвратимо приближалась. «Поет военная труба, и копья движутся рядами», – хотелось бы думать, что он, захмелев еще от одного глотка дешевого вина, все еще внутри стихотворения, но, увы, нет.

– А, явились, порази их Перкунас. – Маг сказал это так буднично, точно в этой дичайшей реальности стычки с врагами случались по дюжине раз на дню. Хотя, может, так оно и было? Что, собственно, он, Гарри, знает о Тевтонском ордене? Он ведь даже не успел выяснить, в какой именно век его занесло. Впрочем, сейчас эти – да и любые – размышления были явно не ко времени, и парень тоже так считал.

– Договорим потом… если выживешь. Беги в заросли, попробуй затаиться, может, не найдут. – Мотнув головой в сторону реки, он подтолкнул Гарри в спину и отвернулся, словно бы тут же забыв о чужеземце.

После недавней вспышки ярости он казался поразительно спокойным, но ошарашенно глядевший на него Гарри быстро понял, что это только внешнее спокойствие. Просто ярость уже не разлеталась вокруг огненными искрами – похоже, она копилась внутри, стягивалась в тугой пламенеющий узел, и Гарри поежился, представив, как этот сгусток разящего пламени вырвется на свободу и каково будет вставшему у него на пути.

И все равно оставлять парня, пусть даже и мага, наедине с двумя противниками – на конях, закованными в латы, наверняка отлично владеющими оружием – страшно не хотелось. Но что он, Гарри, сможет без палочки? Не получится даже Защитные чары наколдовать… Кажется, выбора действительно не было. Подавив постыдное желание втянуть голову в плечи, Гарри понуро развернулся к зарослям – и вдруг плечо сжала жесткая ладонь, а шею неожиданно обвило теплое змеиное тело.

– Если выживешь, а я… наоборот, присмотри за Каспинасом. Со мной ему оставаться незачем – эти нелюди убивают даже ужей, – снова услышал он голос, в котором опять отчетливо проступил протяжный певучий акцент. – Беги же, ну!

Заросли были густыми. Но недостаточно густыми для того, чтобы полностью скрыть происходящее, на которое жутко было смотреть из такого никудышного, в общем, укрытия – но не смотреть было невозможно. Правда, Гарри так толком и не понял, что произошло, когда всадники были уже в какой-нибудь четверти мили и маг вдруг приставил раскрытую ладонь к подбородку, будто что-то с нее сдувая. Он увидел только, как у лошадей вдруг словно подломились передние ноги и они сбросили седоков на землю… Как бывшие всадники, пытаясь подняться, возились в своих тяжелых громоздких доспехах, неуклюжие, словно жуки, перевернутые вверх ногами… Как из клубов пыли в конце концов показался один-единственный тевтонец – мощный, напомнивший Гарри огромного рыцаря из волшебных шахмат Макгонагалл – и, похоже, такой же безжалостный… Как мелькали в воздухе странные голубоватые всполохи и стройная фигура мага с поистине волшебной скоростью перемещалась вокруг едва успевавшего отражать удары крестоносца… Но жуткий завораживающий танец прервался так же неожиданно, как перед этим – бешеная скачка: новая вспышка, уже золотистая – и маг вдруг рухнул, как когда-то Рон, сраженный шахматным рыцарем. Причину происходящего Гарри понять не успел, да и не пытался – тевтонец занес над поверженным противником меч.

Мерлин всемогущий, пусть это все-таки будет бред, морок, галлюцинация!.. Но даже в бреду невозможно, невыносимо было смотреть на то, что вот-вот должно было случиться – и Гарри не выдержал.

Он несся к месту стычки, кое-как выдравшись из путаницы ветвей, выкрикивая какую-то чушь… Только бросившись на землю и обхватив неподвижное тело, он сообразил, что тевтонец все равно ничего не понимает. И все равно он не мог не кричать, выплескивая в бессвязных воплях весь страх, который испытывал, и стыд за этот страх, и решимость прикрывать собой распростертое под ним тело до конца. Он не сомневался, что конец близок – закованная в сталь фигура казалась воплощением бесчеловечности. Но бесстрастный взгляд ярких голубых глаз в прорезях шлема вдруг вспыхнул удивлением, и меч, дрогнув в воздухе, отклонился в сторону. А через пару секунд тишину раннего вечера вновь заполнил гулкий конский топот и громкие возгласы спешивающихся тевтонцев. Их было не меньше дюжины, они столпились вокруг громогласной воинственной толпой, но мечи у вновь подоспевших оставались в ножнах.

Кажется, их решили пощадить. Сейчас их не убьют, это точно. Страшное напряжение отхлынуло, Гарри обессиленно прикрыл глаза – и не увидел быстрого движения «шахматного рыцаря». Он успел лишь почувствовать, как лоб пронзила боль, и вместе с болью на него обрушилась темнота.



Глава 3:

***

В трапезной, где проходил конвент, как всегда, было шумно. По мнению Годрика, рыцарям Святой Церкви пристало вести себя более сдержанно, но комтур, безжалостный к язычникам, ценил кабаний окорок и крепкую медовуху больше святого писания. Вот и сейчас он предпочел объединить совет с пиром по случаю победы. К тому моменту, когда Гриффиндор спустился в трапезную, лица многих тевтонских рыцарей уже порядком раскраснелись, а голоса стали громче. Да и слуги, разносившие кубки, уже пошатывались, потому что тайком от своих господ прикладывались к содержимому дубовых бочонков.

– Драгоценный мой… – Комтур улыбнулся Годрику, как родному сыну, но, заметив за его спиной собственного отпрыска, лишь махнул рукой, указывая тому место в самом конце стола, где сидели молодые братья, еще не прошедшие посвящение в рыцари. – Не болят ли ваши раны?

Гриффиндор поднялся на помост, где был установлен длинный стол, за которым ему было отведено место.

– Нет, спасибо братьям-госпитальерам.

Стоило ему занять свое место, как личный слуга комтура поставил перед Годриком кубок и деревянное блюдо. Вкусы его в замке знали и, воспользовавшись кинжалом, чтобы отрезать ломоть мяса, Гриффиндор отправил в рот кусок сочной оленины. Сидящий рядом с ним худой старик, кутавшийся в подбитый мехом плащ, пригубил подогретое вино.

– Почитаемый мною Гектор, вы всегда слишком уж привечали чужеземцев.

Годрик прекрасно понимал: брошенный Кано фон Рабе камень должен был полететь не в его сторону, а что есть сил треснуть по лбу нового советника, с невозмутимым лицом восседавшего по правую руку от комтура. Впрочем, сэр Северус был не из тех, кто пропускает мимо ушей такие намеки.

– Если бы благородный Кано больше времени уделял своему святому долгу и лучше руководил вверенным ему баллеем[sup]6[/sup], у сэра Гектора не было бы причин испрашивать у меня совета.

– И то верно, – согласился огромный, как медведь, Хако Дусмер. Несмотря на скромные одежды госпитальера, его мощная фигура больше подходила воину. Поговаривали, в юности он служил под началом самого маршала и не раз отравлялся воевать на Святой земле, однако с возрастом старые раны все чаще давали о себе знать, и Дусмер предпочел новым ратным подвигам скромное служение и долгий послеобеденный сон. Он мог неплохо устроиться и в более славном замке, но предпочел держаться подальше от интриг глав Ордена. – Сэр Северус хоть и не отличается твоей набожностью, фон Рабе, дело свое знает.

– Чужое, – оскорбленно заметил старик Кано.

– Что?

– Говорю, не в своих обязанностях он талант проявляет. Я ведь предлагал пополнить казну, вырубив древние дубы в округе. На лес сейчас цена высока как никогда.

Годрик заметил, как нахмурился советник комтура.

– Вырубить дубовые рощи – значит начать немедленную войну с язычниками. Они считают дубы святыми деревьями.

– И чем плохо, если мы избавим от них эти земли? – Кано повысил голос. – Не раз наши рыцари проливали кровь этих нечестивцев. Сколько славных побед отпраздновали мы в этом замке! – Тевтонцы одобрительно загудели, подняв вверх полные кубки, а Гриффиндор усмехнулся. По его скромному разумению, торжествовать, заперев в темнице двух юнцов, было занятием неблагодарным, и если комтур это понимал, лишь потворствуя своей склонности пировать по любому поводу, то многие рыцари от гордости надули свои небритые щеки.
Старик, увидев, что ему внемлют, пошатываясь, поднялся с места, его громкий визгливый голос разнесся по всей трапезной.

– Залогом скольких ратных подвигов стала наша вера и доблесть! Веди нас, комтур! Ради святого дела тут никто живота своего не пожалеет!

– Слава комтуру! – выкрикнул кто-то из рыцарей.

– Легко рассуждать о сражениях тому, чьи старые кости давно седла не знают. – Сэр Северус тихо усмехнулся, его слова предназначались лишь для тех, кто сидел на помосте. – От ваших побед не открещиваюсь, да только насколько славными они были? Вырезать детей, женщин, сжигать их на кострах – признак ли это доблести?

– Не людей, – скривился Кано. – Язычников, что сеют мор и смуту. Самим своим существованием оскверняют престол Господа нашего.

– Ну, так это вашего. – Господин Снейп произнес эту фразу так тихо, что, наверное, лишь Годрику, пристально наблюдавшему за сэром Северусом, удалось разобрать ее по губам.

– Скверная привычка не говорить в голос при братьях своих. – Оказывается, не он один интересовался гримасами советника комтура. Хако подпер рукой свой внушительный подбородок. – Коли есть что сказать, мы все готовы выслушать.

– Отец Петер, мне всегда казалось, Господь желает обращения грешников, а не их смерти. – Толстый капеллан ужасно не любил встревать в дрязги рыцарей и вопросу сэра Северуса, кажется, не обрадовался, сделав вид, что куриная ножка его волнует больше споров. – Или я не прав?

Священник вздохнул.

– Очищающий огонь отправит нечестивцев на суд Божий, и там уже Отец наш решит, как воздать им по делам неправедным.

Снейп зло сжал руки на посохе, что лежал перед ним на столе. Годрик усмехнулся. Никакого недуга у советника комтура и в помине не было, но тот, тем не менее, всегда носил с собой эту палку и относился к ней куда бережнее, чем к собственному оружию. Впрочем, гнев правил иноземцем недолго. Наградив собравшихся в трапезной рыцарей тяжелым взглядом, он развел руками, будто признавая собственное поражение. «Считает всех нас жестокими невежами, – подумал Гриффиндор и усмехнулся: – Может, не слишком и ошибается». В родной Британии, пытаясь изгнать собственных демонов, он присоединился к храмовникам, но быстро понял: тех интересует лишь золото купцов-иудеев, которых те причисляли к главным язычникам, а все войны за Гроб Господень для рыцарей Алого Креста – лишь еще один способ завладеть новыми землями и обогатиться, сражаясь с сарацинами. К тому же братья-храмовники не слишком чтили заповеди, предаваясь блуду с рабынями, привезенными с Востока, употребляли дурманящий сознание гашиш и знали толк в вине и интригах. Это было не то Христово воинство, которое искал Годрик. Оно не могло предложить ему спасения, и молодой рыцарь решил попытать счастья во Франции, присоединившись к Ордену тамплиеров. Его постигло еще большее разочарование. Орден оказался лишь папской армией, средством оказывать давление на монархов, диктуя тем свои условия. Святые рыцари давно утратили свою святость. Никогда раньше Годрик не сталкивался с таким количеством колдунов или чернокнижников, притворявшихся истовыми поборниками веры. В коридорах замков и аббатств Ордена творилось такое непотребство, что сэр Гриффиндор с его желанием спасти свою бессмертную душу и резкими гневливыми замечаниями быстро стал никому не угоден. Один из наставников, проникшийся к нему некоторым подобием симпатии, однажды заметил:

– Не станут у нас, благородный сэр, терпеть ваши взгляды. Пока святые отцы уверяют рыцарей, что пролитая ими кровь язычников искупает любой грех, те не перестанут искать особую силу в запретной ворожбе или, приняв обет безбрачия, будут, памятуя об обещанном искуплении, принуждать пажей и юных послушников возлежать с ними, будто уличных девок. Из посеянного ими семени не может взрасти что-то кроме злости да стремления к собственной выгоде. Будете спорить с веками сложившейся традицией, вас изведут с помощью яда, а то и нарекут отступником. Хотите истинного служения – поезжайте к этим дикарям тевтонцам. Они, может, и не отличаются изяществом манер, но крайне к себе строги и истово сражаются с любым проявлением язычества.

Скорее именно эти слова, а не опасения за собственную жизнь и привели Годрика в Пруссию. Верховный магистр встретил его благосклонно. Желая выслужиться перед Папой и укрепить силу Ордена, во всем черня своих более изворотливых собратьев-тамплиеров, он приблизил к себе рыцаря, что попал в опалу из-за своей преданности истинной вере. Вот только Гриффиндор больше не хотел обманчивых искуплений. Потратив столько лет на попытки отыскать свое прощение в болоте, что было полно не служением Богу, а кровью, золотом, завистью, слюной и прочими субстанциями, что никак не подходят для подношения на алтарь, он желал лишь служить Господу, а отнюдь не украшением чужих трапезных или турниров. Может, поэтому, впервые услышав жалобы Верховного магистра на то, что комтур Инстербургского замка и прилегающих к нему земель вынужден постоянно сражаться с язычниками, он, не задумываясь, испросил разрешения отправиться в эти забытые Богом земли, где слову проповедника верили меньше, чем нашептыванию старой знахарки.

– Довольно. – Если за что Годрик и был благодарен своему комтуру, так это за то, что, сам отличаясь буйным норовом, тот никогда не держал в узде чужого слова. – Гриффиндор встал, стараясь не морщиться от боли в боку. – Посмотрите на себя… – Тяжелым взглядом он скользнул по залитым медом и вином рубахам рыцарей. – Что празднуем, братья? Что делаете вы во имя Господа нашего? Растите свои животы?

Пожалуй, лишь проклятый Снейп, больше иных нечестивцев из леса похожий своими взглядами на язычника, да хромой дурачок Людольф внимали ему с должным интересом. Немного оказалось людей, жадных до чужой правды, остальные латники и конники, включая тех, кто по праву рождения был не лишен благородства, предпочли оскорбиться.

– Странно слышать такие слова от саксонца, которому на собственной земле места не нашлось, – хмыкнул Хако, не прерывая своей трапезы. – Чай, за дурной язык вас отовсюду и гонят, благородный сэр.

Годрик ничуть не смутился. К злым взглядам он привык с младенчества, они его спину в подобострастном поклоне не гнули.

– Я от правды никогда не отворачиваюсь и потому немногим прихожусь по душе. Льстивых слов ждать от меня нечего. Хотите знать, что я думаю?

– Да! – закричал комтуров сынок. Остальные присутствовавшие в трапезной благоразумно промолчали.

– Спалите этот проклятый лес.

Кано фон Рабе, предположив, что он поддерживает его точку зрения, заметно оживился.

– Господин Гриффиндор горяч, как все воины. Разумнее было бы…

Годрик перебил старика.

– Что общего между разумом и ведьмовством? Я не сказал – срубите. Сэр Северус прав: это означает долгую войну, а вести ее по-настоящему готовы немногие из собравшихся здесь рыцарей. Все, на что мы способны – жечь для острастки хутора, пугая простой люд, осмеливающийся бегать к магам с просьбами об исцелении или хорошем урожае.

От раздражения Гриффиндор плюнул на пол, демонстрируя крайнее неуважение к приютившему его замку.

– Глупо вести такие речи, когда мы взяли в плен двух магов, – заметил молодой воин, что сопровождал его в последнем бою.

Годрик хмыкнул.

– Магов? Мне казалось, лишь один из пленных разоблачил себя как владеющий бесовской силой. Я еще сцепиться с ним не успел, как вы, сэр Эберхард, поспешили прочь ускакать.

Щеки юноши заалели от обиды.

– Я за подмогой поспешил!

– Вы проявили обычную трусость, и я отвечу за свои слова в любой день, когда вам придет в голову бросить мне в лицо перчатку. – Он направился к выходу из трапезной. – Как с язычниками решите – дело ваше. Мое мнение в расчет можете не принимать, но помните: одно дело – испуганные люди, и совсем другое – доведенные до отчаянья.

Годрик еще из зала не вышел, а Людольф уже вскочил на ноги и, хромая, поспешил за ним.

– Эка вы их приложили, – непонятно чему радовался мальчишка. Гриффиндор же молча корил себя за несдержанность. Если чувства свои в узде не держать, нигде он ко двору не придется. Только все внутри кипело от незнакомой злости. Серые глаза, что никак не шли из головы, доводили до бешенства.

– В темницу пойду, – сказал он, сбросив на руки мальчишке свой тяжелый плащ.

Ворожба то была или что другое, но растревожил пленник его душу, и хотелось как можно скорее убедиться, что не было в нем ничего особенного, способного заставить Гриффиндора свернуть с единожды выбранного пути.

***

– Благородный сэр… – Латник, охранявший вход в темницы, стыдливо зарделся и щелкнул непослушным языком. – Тут такая оказия вышла… Все за здравие комтура…

Годрик раздраженно нахмурился. По его мнению, воин, пренебрегающий своими обязанностями, не заслуживал снисхождения.

– Набрался, бесовский сын?! – Его рука вцепилась в горло стражника. – Не курей стережешь от лиса.

Хмель, видимо, заставил латника позабыть о бешеном норове рыцаря, и он осмелился поспорить:

– Так связали же надежнее некуда…

Гриффиндор как тряпичную куклу отшвырнул незадачливого воина вместе с его тяжелым копьем и помятым, давно нечищеным вооружением.

– С каких пор против ворожбы воюют веревками?

– Да! – Благородный Людольф, хоть и путался в тяжелом плаще, но нес свою ношу со всей ответственностью и оставлять Годрика в одиночестве, дабы избавиться от нее, не пытался. Наоборот – дышал в спину, даже если дыхание его и казалось сбившимся. – Обо всем отцу доложу.

Эту угрозу уже давно никто не воспринимал всерьез. Когда Гриффиндор впервые оказался в Инстербургском замке, его предупреждали, что сынок комтура шпионит даже за конюхами в надежде потрясти отца своей наблюдательностью и полезностью. Да только не глуп был благородный Гектор. И сам он прожил на свете достаточно долго, чтобы знать: не рождено еще потомков Адама и Евы, что были бы без всякого греха. Поведение своего сына он часто называл непотребным и награждал за донос не благодарностью, а крепкой оплеухой. Годрику было жаль мальчишку, может, оттого он и не гнал его, подобно другим воинам, что еще помнил, каково это – сбивать в кровь руки о стылые камни чужих сердец в попытке достучаться хотя бы до одобрительной улыбки.

– Да за какое же преступление… – Латник встал на четвереньки и похмельно затряс ушибленной головой. – Ведь каждый глоток во славу господина и его господина…. Э…

– Не трать время на эту свинью. – Гриффиндор постучал по окованной железом двери. Зарешеченное смотровое окно открылось. Не менее пьяный, чем латник, страж темницы осведомился:

– Что, разошлись уже благородные господа? Ну так давай вниз, я уже и вяленое сальце настрогал…

При одном взгляде на визитера лысый смотритель подземелий осекся.

– А?

Кажется, главный ключник и собутыльник госпитальера Хако никак не мог прийти в себя от удивления. Годрик его не винил. Он никогда раньше не спускался в темницы замка, поэтому возможность отведать тяжелых кулаков чаще случалась у нерадивых конюхов да зевающей охраны. Эразмус Шопнхайм, похожий на паука, принялся отодвигать засовы своими скрюченными пальцами.

– Сейчас-сейчас, благородный рыцарь.

Гриффиндору не нравился взгляд этого человека. Поговаривали, тот был сведущ в пытках и, сопровождая своего покровителя в Святую землю, поднаторел в примерке испанских сапог на сарацин. Кроме Хако, никто в замке не испытывал к Эразмусу никакой симпатии, потому что на каждого он смотрел так, будто искал уязвимые места.

– Пошевеливайся.

Кажется, лишь благородному Людольфу не было никакого дела до хмурого ключника. Вволю накричавшись на латника, он наконец решил сделать то, о чем его просили, и пошел к лестнице, чтобы отнести в комнаты Годрика его плащ. Гриффиндор вошел в темницу. За дверью на небольшой площадке стоял старый покосившийся стол, на нем – нехитрая закуска и кувшин с медом. Рядом уходила в темноту узкая лестница.

– Факел дай.

Тюремщик суетливо протянул ему палку, обмотанную промасленной ветошью, запалив ее от лучины в плошке на столе.

– Я провожу. Ступеньки от сырости скользкие, не приведи Господь, расшибетесь.

– Здесь прибери. – Годрик не мог объяснить своего желания отделаться от любого сопровождения. – Может, после совета еще кто на пленников взглянуть пожелает.

Эразмус поспешил отстегнуть от пояса тяжелое кольцо с ключами. Протянув его рыцарю, он принялся прятать еду и питье, а Гриффиндор, опираясь рукой о стену, двинулся вниз по лестнице.

Ступени действительно оказались очень скользкими. В темнице было холодно, и он пожалел, что избавился от плаща. Чем ниже спускался рыцарь, тем сильнее бил ему в нос зловонный запах гниющей соломы и человеческих испражнений. Комтур не слишком заботился о пленных. Потерять здоровье в подвалах Инстербурга можно было, проведя в них всего несколько недель.

Из круглой залы у подножья лестницы несколько проходов вели к самим темницам. Гриффиндор посветил себе факелом и определил нужное направление по свежим следам горючей смолы на полу, еще не затертым ногами тюремщика.

Подойдя к зарешеченному оконцу, он хмыкнул. Неразумного паренька, что бросился на его меч, просто заковали в кандалы. Длинная цепь позволила ему устроиться на грязном тюфяке с некоторым подобием комфорта. А вот сероглазому не повезло. Ноги и руки ему сковали деревянными колодками, да еще и с ног до головы обмотали веревкой с вплетенными в нее волосами святой Бригитты, что защищала от ворожбы. Тем не менее присутствия духа тот не терял. Пока Гриффиндор отпирал дверь, он поинтересовался:

– Нас кормить-то скоро будут? Я бы от сочной куропатки не отказался.

Годрик, пригнув голову, чтобы войти в темницу, понял, что прячет невесть откуда взявшуюся улыбку.

– Огонь убьет тебя раньше голода.

Салазар тряхнул головой, отчего его длинные волосы разметались по плечам. У благородного Годрика пересохло в горле от бесовской красоты пленника. Даже среди мертвых камней темницы, бледный от слабости, грязный, покрытый синяками и ссадинами язычник походил на сокола. Залюбуешься полетом – от острого клюва да крепких когтей уже не уберечься.

– А, это ты, тевтонский пес. – Язычник поднял голову, чтобы лучше разглядеть его лицо, и звонко рассмеялся: – Что смотришь так пристально, не нравлюсь?

Именно то, насколько неверным было подобное предположение, заставило молодого рыцаря опомниться. Много лет назад, когда он поклялся не давать воли своим грехам, в их списке значилась богомерзкая привычка любоваться стройным станом других воинов больше, чем тугими косами дев. Слишком долго он хранил свои обеты, чтобы из-за какого-то наглеца лишиться дара речи.

– Ты… – Он указал факелом на юношу, следившего за их разговором. – Тоже проклятой колдовской крови будешь?

– Я вас не понимаю. За что меня схватили? – ответил тот на языке его родины, хотя некоторые слова звучали немного странно.

– Ты сакс? – Впрочем, темные волосы юнца заставили Годрика усомниться в своей догадке. – Или норманн?

– Да! – непонятно чему обрадовался парнишка. – Теперь я вас понимаю. Вы англичанин? А есть в замке еще англичане? Мне нужно найти Северуса Снейпа.

Судя по манерам, черноволосый был из простого люда. Гриффиндор заметил его странную одежду, мало подходившую для странствий, и растерялся еще больше.

– Зачем тебе сэр Северус понадобился?

– Так вы его знаете?! Прошу, передайте, что Гарри Поттер хочет его видеть.

И имя плебейское. Может, гонец? Хотя ни коня, ни дорожной сумки при парне не было. В деревне оставил? Так чего сразу не поехал в замок… Что-то в рассуждениях Годрика не складывалось.

– С чего бы мне у простолюдина на посылках быть?

Салазар, оказывается, тоже понимал их речь. Но сам ответить предпочел по-прусски, скорее всего, чтобы странный Гарри не разобрал его слов.

– А ты уж сделай любезность. Пытать-то нас все одно перед смертью будут, вдруг наболтаю чего лишнего?

Гриффиндор кивнул.

– Давай. Кто дурному языку язычника поверит. Очернишь того, кто тебя победил? Да что же в этом нового?

– Может, мне и не поверят, – легко согласился сероглазый. – Да только у таких строптивых, как ты, враги всегда найдутся. Может, когда и вспомнят они мои слова. Сам-то, небось, огня больше бога своего боишься.

Годрик верно рассчитал удар: пленник потерял равновесие и рухнул набок.

– То, что свою душу ворожбою губишь – твое дело, а при мне Отца небесного чернить не смей. Мое служение ему – не повод дьяволову отродью языком трепать.

Рыцарь был взбешен, и злили его не слова волшебника, не обвинения в трусости, а то, что ничего нельзя было поделать с гнилью в сердцах людей и их лицемерием. Встречал он тех, кто, подобно ему самому, искупал дурную кровь истовым служением, да только чем ближе с такими магами сходился, тем быстрее понимал: обманно их покаяние. Гнала их в стены храмов лишь надежда найти себе надежное укрытие от преследователей. Легче всего творить зло и ворожбу, прикрывшись именем Господа. Да и сами рыцари Девы Марии немногим лучше были. В борьбе за выгодные должности не раз обвиняли они друг друга в ведьмовстве или отправляли на костер невинных, если была в том какая-то выгода. Так было ли у Гриффиндора право оскорбляться на полные насмешки слова язычника? Не демонстрировать же тому шрамы на своем теле в надежде, что поймет: нет в поступках Годрика притворства, и, сражаясь за своего Бога, не гнал он страх, и кровь свою сатанинскую не берег.

– Правда глаза…

Он покачал головой и, вцепившись в плечо Салазара, снова усадил его на пол.

– Не выколет.

Гриффиндор понял: его страх перед разоблачением – всего лишь происки притаившихся бесов. Человек, посвятивший жизнь Создателю, должен принимать любую судьбу, что тот для него уготовил. И если Годрик должен заплатить за победу над этим врагом с помощью своей проклятой крови, он заплатит.

– Я буду молиться о твоей душе.

Язычник хмыкнул.

– Лучше костей не ломай… – Потом он осекся, удивленно воззрившись на Гриффиндора. – Ты что, и впрямь собрался?.. Не слишком ли ты наивен для пса тевтонского? Разве ваш бог примет молитву о волшебнике?

– Он добр, – сказал Гриффиндор. – Куда добрее таких людей, как мы с тобой. Если ты в жизни зла не совершал, он простит тебя быстрее, чем люди.

Волшебник хмыкнул.

– Жизнь слишком сложна, и что для одного – добро, то другому – как мечом по горлу. Уверен, что сам безгрешен, благородный сэр? Или руки так в крови перепачкал, что уже и самому не отмыться?

– Геенны огненной мне не избежать, если это все, что тебя волнует, волшебник.

– Тогда в чем смысл? – Кажется, он смутил этого наглеца. – Разве вся соль вашего служения – не в искуплении грехов?

– Ты в самом деле веришь, что новые убийства могут помочь очиститься от смертей?

Он шагнул к двери. На сердце стало спокойнее, а значит, не зря он сюда приходил.

– Не понимаю я тебя, – признался волшебник.

– Ни один меч не отнимет столько чужих жизней, сколько магия. Не должно в нашем мире существовать такой силы. Она – не от Создателя.

Он захлопнул дверь, вернул на место тяжелые засовы и повернул в замке ключ. Однако стоило ему обернуться, как на миг обретенное душевное равновесие его покинуло. Снейп стоял рядом, прислонившись к каменной стене. Темные одежды могли бы скрыть присутствие советника комтура, если бы свет факела не выхватил из темноты его бледное сосредоточенное лицо.

«Даже без лучины пришел, – подумал Годрик. – В темноте как кошка видит».

– Я только что спустился. – Видимо, сэр Северус не хотел, чтобы его обвинили в подслушивании. – Но конец вашей проповеди показался мне интересным. Пожалуй, вы правы в том, насколько опасной может быть ворожба. Даже не знаю, стоит ли теперь наносить визит нечестивцам.

Гриффиндор протянул ему ключи.

– Если имя Гарри Поттер вам что-либо говорит, я бы проявил любопытство.

Он не ожидал, что Снейп схватит ключи с такой поспешностью. Его твердые ногти даже оцарапали ладонь Годрика.

– Не смею тратить ваше время на пустые разговоры. – Обойдя рыцаря, помощник комтура загремел засовами. Подслушивать у дверей никогда не было одной из любимых привычек рыцаря. Отвесив поклон, он поспешил уйти, пока хрупкий мир в его душе никто не прогнал очередными словами, что иногда бывают опаснее поступков.



Глава 4:

***

– Как ты думаешь, нас будут пытать?

Гарри не пришлось слишком уж стараться, чтобы в голосе не чувствовался страх. Он и в самом деле не особенно боялся. Во-первых, вряд ли какая-то немагическая пытка, даже самая изощренная, может сравниться с Круцио, когда боль словно вгрызается во все нервные окончания разом, раздирая тело на тысячи страдающих кусков. Во-вторых… Во-вторых, где-то в замке все-таки должен обретаться Снейп. Пусть он здесь всего лишь простой лекарь или еще кто-то незначащий – а кем может стать человек, не владеющий мечом, в иерархии самого воинственного из монашеских орденов? – он все равно постарается вытащить их из беды. Он не был предателем в той реальности и не мог, просто не мог стать им в этой, что бы там ни говорил этот прусс со странным именем, которое Гарри толком не расслышал – Селзер или что-то в этом роде… Если это вообще было имя. Когда, окончательно придя в себя, Гарри назвался – при этом он, забывшись, протянул руку, и приковавшая его к стене цепь, глухо звякнув, сшибла глиняный кувшин с водой, – парень пробормотал в ответ что-то свистящее, а может, выругался сквозь зубы. Гарри понял причину его злости, когда на шум пришел тюремщик, равнодушно глянул на осколки и растекшуюся по булыжникам лужу и закрыл окованную железом дверь. Больше воды им так и не принесли, и теперь, несколько часов спустя, Гарри уже начинал чувствовать жажду. Может, это и есть первая пытка?..

– Тебя – вряд ли, ты не здешний, наших секретов не знаешь... Разве чтоб выпытать, кто за тебя выкуп заплатит, но если не дурак, скажешь сам. Меня – будут, всех наших пытают, прежде чем сжечь.

– Что? – переспросил Гарри, надеясь, что ослышался. Он ведь помнил легенды о волшебниках, которым маггловский огонь не причинял никакого вреда! Но он тут же понял, что здешние маги, скорее всего, еще не овладели способностью Венделины Странной снова и снова получать удовольствие, сгорая на кострах. Судя по выражению лица Селзера, первый костер становился для пруссов последним.

– Это мы предаем огню своих мертвецов, а тевтонцы предпочитают сжигать живых. – Парень усмехнулся так легко, точно больше всего в этой жуткой картине собственного будущего его забавляли странности чужой веры, но Гарри заметил, как дрогнули тонко вырезанные ноздри и дернулся уголок рта. – Я же должен перед смертью… очиститься, чтобы душа вознеслась к престолу Всевышнего освобожденной от земных пороков и заблуждений.

Последние слова он прогнусавил, словно кого-то передразнивая. Рассмеялся было, но хриплый смешок тут же сменился сдавленным шепотом, в котором звучало такое отчаяние, что Гарри поежился:

– Славная смерть – на костре, только не хочу я умирать, не хочу… Тайну Ромовы я им не выдам, не дождутся, ни звука они от меня не услышат, но раз ты меня зачем-то спас, то хоть тебе… хоть что-то… Я ведь так и не научился еще перекидываться. Если б мог, давно летел бы к дому. Ну, хоть Каспинас им расскажет, что стряслось. Ты ведь видел, что ему удалось уползти, когда нас везли к замку?

Гарри кивнул, вспомнив, как притаившийся под рубашкой уж внезапно пополз к вороту и, щекоча шею, выбрался наружу. Шепнул в ухо что-то невнятное, но ободряющее – и через миг темной струйкой выскользнул в щель между досками, а Гарри от души порадовался, что хоть кому-то из их невезучей компании удалось спастись.

– Может, твои решатся тебя выручить?.. – начал было он и сам осекся прежде, чем Селзер досадливо покачал головой – точнее, попытался, насколько ему позволили это колодки:

– Ты замок видел? С такой твердыней даже сотне магов не справиться, а нас на всех окрестных хуторах едва пара дюжин наберется.

О да, Гарри видел. Он пришел в себя, когда солнце, в миг его появления чуть клонившееся к западу, алым пятнышком сползало за горизонт – значит, с момента их пленения прошло часов пять, и все это время он был без сознания. В телеге его мотало и трясло, пару раз он приложился и без того нывшим виском о занозистые доски. Рядом постанывал в забытьи раненый маг, с коня, рысившего рядом с телегой, сквозь прорези в шлеме непонятно косился «шахматный рыцарь», так и не откинувший забрало… В общем, впечатлений хватало – и все-таки приближавшаяся и в конце концов закрывшая полгоризонта темно-красная громада заставила забыть обо всем, что до сих пор случилось.

Замок крестоносцев был удивительно похож на Хогвартс – от высоких стрельчатых окон, в которых, правда, не сияли витражи, но рисунок переплетов был точь-в-точь хогвартским – до зубчатых парапетов на башнях и огромных валунов в основании стен. Похож настолько, что Гарри снова чуть было не решил, что он все же бредит и галлюцинации причудливо переплелись с реальностью. Вот сейчас он зажмурится, откроет глаза – и морок исчезнет, а родной до последнего кирпича Хогвартс останется…

Но когда телега протряслась по мосту, перекинутому через неизвестно откуда взявшийся ров, и покатила вдоль стен цитадели, Гарри даже не понял – почувствовал: нет, это не Хогвартс. От этих стен веяло не домом, покоем и обещанием чудес, а угрюмой мощью, тупой нерассуждающей силой, попирающей саму возможность любого чуда. Хогвартс, откуда к нему ни подойди, словно вырастал из пейзажа, был его естественной гармоничной составляющей. Замок крестоносцев казался каким-то огромным чужеродным наростом на затаившейся под ним земле. Властно раздвинув окружающее пространство, подчинив его себе, цитадель словно нависла над каждой травинкой, каждым деревом. Приближаться к стенам, дышащим угрозой, не хотелось – и захотелось еще меньше, когда Гарри разглядел, кто – точнее, что – болтается на железных крючьях, торчащих из кирпича на высоте пары десятков ярдов.

Жуткая казнь, пожалуй, более жуткая, чем костер – мучиться беднягам пришлось дольше… Выходит, те, кто там висел, были недостойны очищающего пламени? Гермиона, конечно, объяснила бы, в чем дело, но до Гермионы было Мерлин знает сколько веков и миль, и Гарри, сглотнув, уставился в темнеющее небо, в котором кружили вороны, изредка садясь на трупы. Хотя там уже мало что осталось для их жадных клювов. Но и почти оголившиеся скелеты невыносимо смердели даже на расстоянии. Впрочем, от всадников, сопровождавших телегу, несло почти такими же убойными ароматами – интересно, эти воины Девы Марии хоть раз в месяц моются? Или дали обет не совершать омовений, пока не разобьют язычников? Не лучше было и здесь, в крошечной камере – спертый воздух, застарелая вонь отхожего места, кисловатый дух от тюфяков и прелой соломы…

Реальность воняла так убедительно, что исчезли все остававшиеся еще сомнения, галлюцинация это или нет. Средневековье как оно есть, во всей своей неприглядной обыденности, даром что память сразу подсовывает очень похожие запахи от протухших флоббер-червей. Воспоминание о Хогвартсе, пусть даже такое пахучее, немного приободрило, но от безысходности, звучавшей в голосе прусса, снова захотелось поежиться.

– Когда-то мы пробовали нападать на их укрепления, но мы уже давно только защищаемся. Криве мог бы, наверное, позвать на подмогу народ из Гирдавы, Тапиовы, Вилова…[sup]7[/sup] Но ради меня одного он не станет соваться в осиное гнездо. И будет прав. Убьешь сотню – придет тысяча, и уже нас начнут выкуривать, точно ос, подожгут окрестные леса, огонь может добраться до Ромовы… – Селзер передернулся, и виной были явно не колодки. – Так что мне надеяться не на кого.

Снова тряхнув головой – коптившая рядом лучина даже разгорелась ярче – он устало прикрыл глаза: дальше, мол, переливать из пустого в порожнее бессмысленно. Но Гарри все-таки не удержался:

– Напрасно ты так. Тот человек, о котором ты говорил, что он предатель… В моем мире о нем тоже долго так думали. Но все то время, что мы считали его предателем, он пытался нам помогать. Да что я говорю, в самом деле помогал. Может, и здесь так же?

– Не знаю, как в твоем мире, Гарри, – помолчав, тихо проговорил парень, – а здесь, клянусь Перкунасом, все просто. Он был с нами, делил кров и пищу, учил нас своей магии и учился сам – а потом ушел к людям, которые устраивают на нас облавы, пытают и жгут на кострах. Если это не предательство, я не знаю, что называть предательством. Да и не первый он из тех, кто польстился на посулы и обещания, обратился в «истинную веру» и вместе с крестоносцами травит бывших родичей и друзей, как диких кабанов. Даже здешние камни нас предали, – сплюнул он на пол. – Видишь, стены кирпичные, а пол из булыжника? Здесь ведь раньше наше святилище было, замок на его развалинах построен. Кирпич мертвый от рождения, с ним не поговоришь, но и наши камни молчат… И холод от них исходит, как от мертвой плоти… Тевтонцы говорят – всех, кто верует в их бога, ждет иной, лучший мир. Только сначала надо умереть. Не знаю, как насчет лучшего мира, но умерщвлять все окружающее они хорошо научились. Так что, Гарри, – собственное имя, чуть искаженное мягким акцентом, показалось Гарри незнакомым, – я бы на твоем месте не надеялся на твоего… бывшего друга. Он с ними, а значит, все равно что мертв.

Гарри невольно представил, как распахивается дверь и входит Снейп, похожий на того, в Хижине, распластанного в кровавой луже, – застывшее белое лицо, неподвижный потухший взгляд мертвеца… Но тогда он, Гарри, все-таки сумел удержать жизнь, замирающей струйкой бившуюся под пальцами, и продолжал удерживать потом, обматывая Снейпа коконом своих забот, разговоров, молчания. Чем дальше, тем реже он задавался вопросом, кому из них больше нужен этот неуклюжий теплый кокон. Это тепло нужно им обоим, это всегда нужно обоим – и тому, кто одинок, и спасающему от одиночества. Даже не потому, что в итоге ты все равно спасаешь себя от ощущения собственной ненужности, а просто…

Просто когда человек, который терпеть тебя не мог и никогда этого не скрывал, улыбается тебе без раздражения и злости, это потрясает больше, чем первый полет на метле. Особенно когда ты наконец понимаешь, что не только ты от него – он от тебя тоже ничего хорошего не видел и не ждал. И то, что спас его именно ты, видимо, тоже становится для него потрясением – настолько сильным, что в Мунго, когда ты приходишь его навестить и смущенно мнешься на пороге, ожидая, что сейчас тебе укажут на дверь, он этого не делает, не прогоняет тебя. Он не произносит ни одной из ожидаемых тобой фраз – ни «Мне не нужно вашей благодарности, Поттер», ни «Теперь мы в расчете», ни другой гордой и жалкой чуши, не произносит даже тогда, когда врачи разрешают ему говорить. Сначала ты не можешь сообразить, в чем дело, все опасаешься, что какая-нибудь из сакраментальных фраз вдруг все-таки прозвучит – но однажды, сидя у его кровати, вдруг понимаешь...

Он наконец простил себя – и именно поэтому, кажется, смог принять тебя как часть собственной жизни. Ты ведь давно стал главной ее составляющей – как раз поэтому, прощаясь с тобой в Хижине, он решил потратить последние силы именно на прощание, а не на просьбы о помощи. Человек, ради которого еще имело смысл цепляться за существование, сам должен был вот-вот уйти навсегда, а значит, и бороться больше не стоило. Но жизнь вернулась, без прежнего груза вины и стыда, и ты вернулся, и все вернулось на круги своя, только уже без взаимной ненависти.

Но и вежливого равнодушия, которое могло бы ее сменить, не наблюдалось. Обмен вежливыми фразами – поначалу непривычный для вас обоих – был, а равнодушия не было. Он улыбался тебе – очень редко, но каждый раз это было как приоткрытая дверь, и ты входил, не дожидаясь дополнительного приглашения, и незаметно для себя подходил ближе и ближе, не задаваясь вопросами, которые могли бы все усложнить. И все действительно было просто – одинокий бывший учитель, благодарный бывший ученик, язвительные тирады и колкие ответы, когда-то бесившие, а теперь забавляющие, совы с записками, вечерние чаепития. А после пары бокалов маггловского вина все стало проще некуда – и ты шагнул к нему и оказался совсем рядом, и одним идиотским движением катастрофически все усложнил.

Хорошо, что теперь ты хотя бы знаешь: он убежал сюда не от тебя, не от груза новых отношений, которые ты пытался навязать, сам до сих пор толком не понимая, что навязывал. Плохо, что Селзер все же может оказаться прав – нет, не в смысле предательства, мало ли какие у Снейпа могли быть мотивы уйти к крестоносцам. Уж наверное не менее убедительные, чем в свое время мотивы убийства Дамблдора. Нет, хуже всего, что Снейп, и здесь усложнив собственную жизнь, только уже без твоего вмешательства, сам находится в опасной близости к смерти – самой настоящей, на костре, железном крюке или дыбе. Одно дело – шпион-полукровка, отличающийся от остальных волшебников только происхождением, и совсем другое – маг среди непримиримых врагов любой магии. Если тевтонцы убивают даже ужей, видя в каждой змее пособника язычников, с тем большим подозрением они должны отнестись к человеку, который словно сошел со страниц какого-нибудь фолианта о ведьмовстве!

А может, какой-нибудь не в меру ретивый монашек уже предложил испытать странного пришельца – каленым железом или чем там мучили людей эти средневековые уроды, выдавая слабость несчастных за Божий суд? Нет, не стоит дожидаться, пока Снейп явится на выручку, надо попробовать самому что-нибудь о нем разузнать.

Гарри уже приготовился было позвать смотрителя темницы и внутренне подобрался, ожидая любой реакции на свою просьбу, вплоть до того, что его самого поволокут на дыбу, раз интересуется магами-нечестивцами, – но даже рта раскрыть не успел. Дверь снова скрипнула, но в проеме неожиданно показался не тюремщик, а тот самый рыцарь, что сражался с пруссом. Сейчас, без лат и шлема, одетый так, что Гарри снова вспомнил исторические фильмы – кажется, в одном была сцена средневекового пира, где на актерах были такие же короткие стеганые камзолы и штаны со штанинами разных цветов, – в этом чуть поношенном уже наряде рыцарь выглядел не таким колонноподобным, как в латах, но столь же грозным. Может, виной тому был взгляд голубых широко расставленных глаз – свирепая львиная мощь в нем, казалось, не очень-то и таилась, в любую секунду готовая выплеснуться и поразить закованных в дерево и железо нечестивцев.

Но, вглядевшись, Гарри быстро понял – этот безоружных пленников унижать не станет. Этот – не чета тюремщику, пнувшему Селзера уже после того, как обмотал его веревкой. Для этого тевтонца его рыцарское служение, кажется, действительно – служение, а не повод пограбить язычников и поиздеваться над «дикарями». Было и что-то еще в искрящемся силой взгляде, что-то неожиданно напомнившее Гарри прежнего Снейпа – будто злился тевтонец прежде всего на себя самого. Но после того как на вопрос о Снейпе он ответил утвердительно и на просьбу позвать его отреагировал насмешливо, но без особого гнева, Гарри было уже не до размышлений о крестоносце. Хотя, конечно, занимательно, что тот оказался британцем – интересно, редкость такое среди монахов Тевтонского ордена или не очень?

Ничего, Снейп, если знает, расскажет – главное, что он жив! И не только жив, но и «сэр Северус», скажите пожалуйста, важная шишка! Может, вылечил у них кого-нибудь самого главного, или сварил зелье, мгновенно заживляющее раны, – ну, неважно, главное, достаточно влиятелен, чтобы помочь ему, а может, и Селзеру! Разулыбавшись и представляя картину встречи – в этот момент его не страшили даже мысли, не припомнит ли Снейп ему тот злосчастный вечер, – Гарри почти не вслушивался в певучие фразы, которыми перебрасывались Селзер с тевтонцем – какой смысл, все равно ничего не понятно… Интересно, а с остальными рыцарями «сэр Северус» на каком языке разговаривает – на древненемецком, или как там он назывался у древних немцев?

Он опомнился лишь тогда, когда лицо крестоносца вдруг бешено дернулось и рыцарь мощным толчком повалил его сокамерника на пол. Оцепенев, – вмешаться бы, но как? – Гарри наблюдал, как тевтонец яростно выплевывает слова чужого для него языка, мгновенно растерявшие всю свою певучесть, как рывком поднимает Селзера с пола и щека с полузажившим шрамом снова дергается, словно он с трудом удерживается, чтобы не залепить пруссу пощечину…

Но тут его поразил уже Селзер. Только что язвительно-сдержанный, даже в колодках умудряющийся выглядеть не жалким пленником, а случайно попавшей в силок хищной птицей, до поры затаившейся, но в любой миг готовой разорвать путы, маг вдруг широко распахнул свои удивительные глаза – словно внезапно и неожиданно для себя самого раскрылся навстречу врагу… Или, может быть, он потрясен, что это враг раскрылся, в чем-то ему доверился? Мерлин, что за язык, ни одного хоть сколько-нибудь знакомого слова!

Но эти двое – плененный сокол и высящийся над ним рыцарь – кажется, разговаривали уже не только словами – или даже вовсе не словами. Ни один из них не пошевельнулся – пленнику это было затруднительно, но и рыцарь замер, – но певучие фразы теперь напоминали музыку к танцу, который им, кажется, очень хотелось бы станцевать друг с другом без посторонних. И когда крестоносец быстрым движением, словно поставив точку завершающим па, отступил к двери, Гарри вдруг понял, что напомнил ему этот неслучившийся – или все-таки случившийся? – танец.

Горячая кожа сквозь тонкую ткань под губами. Горячечный стук сердца – может быть, сейчас оно так же бьется у Селзера, взгляд которого окончательно растерял всю свою невозмутимость. Может быть, и у рыцаря, который отступил к двери так же поспешно, как Гарри в тот вечер… Хотя тевтонца, кажется, никто не отталкивал.

Спокойно, Гарри, спокойно, ты не раз уже узнавал в других себя, почему же именно эта похожесть так испугала? Потому что ты осознал истинную природу этого странного танца – и подлинную природу своего нового отношения к Снейпу? Отчетливо понял, что объятие, которое было не разомкнуть – не мальчишество, не пьяная прихоть, а потребность никогда больше не отпускать замершего в этом объятии человека, стать с ним единым целым, потребность, от которой не убежать, потому что даже за тысячу веков не убежишь от себя самого?

Дверь снова заскрипела, и Селзер так и вскинулся, а Гарри приготовился отвернуться – если это опять тевтонец, пусть танцуют свой танец без чужих любопытных взглядов… Хотя, если быть честным, он все равно почти ничего не увидел бы – лучина, загоревшаяся было ярче из-за притока кислорода, теперь еле тлела и почти не давала света. Но вошел не рыцарь. Гарри понял, кто это, еще до того, как вошедший запер дверь, повернулся к ним, и от его высокого посоха разлилось холодное сияние, осветившее лицо, при виде которого Гарри захотелось зажмуриться, потому что вскачь теперь пустилось уже его собственное сердце.

– Поттер. Вижу, свою уникальную способность влипать в неприятности вы и здесь проявили в полной мере, – сказал Снейп тоном таким же холодным, как сияние от его посоха, и живо воскресившим в памяти их непрекрасные хогвартские денечки. Такого тона Гарри в последние месяцы вообще от него не слышал и не думал, что когда-либо еще услышит. Но сейчас ему было совершенно наплевать и на эту холодность, и на то, наигранная она или нет. В конце концов, Снейп имел полное право сердиться – и это было бы даже прекрасно, если бы он сердился всерьез, значит, действительно обеспокоен! Но и это было неважно – главное, он здесь и совсем не походит на мертвеца, ни подлинного, ни мнимого. И непохоже было, чтобы его хоть как-то пытали – замученным он не выглядел, а посох нужен был ему явно не в качестве опоры.

Он здесь, Северус Снейп – или нет, конечно же, сэр Северус Снейп! «Король, до кончиков ногтей король», – вспомнилась Гарри цитата из какого-то телеспектакля, и дело было совсем не в том, что плащ на Снейпе – темно-зеленый, подбитый чуть поблескивающим черным мехом, с серебряной застежкой у ворота – был и впрямь под стать королевскому. Гарри был уверен, что Снейп не носил такой роскоши даже в свой последний хогвартский год – и все же только сейчас он вполне представил, как мог бы выглядеть Снейп в роли директора, если бы на плечи ему не давил груз всеобщей ненависти и собственной вины. По тому, как уверенно он стукнул посохом, как спокойно при этом держался, точно колдовал не в замке крестоносцев, а в собственной лаборатории, чувствовалось, что в камеру к ним вошел не скромный лекарь, живущий рыцарскими подачками, а подлинный хозяин замка, сознающий свое могущество и власть над остальными обитателями цитадели.

Чего уж там, ему необыкновенно шла эта спокойная властная уверенность, и Гарри, не скрывая восхищения, любовался им, как маленький магглорожденный волшебник любуется впервые увиденным настоящим магом. Снейп и впрямь был точь-в-точь классический средневековый чернокнижник, вот только бесов этот чернокнижник не вызывал. Он снова стукнул посохом, при этом что-то сердито пробормотав, осколки кувшина, на которых успел основательно потоптаться тевтонец, в долю секунды снова образовали сосуд, в котором тут же блеснула вода, и Гарри успокоенно вздохнул. Все было хорошо. Сэр Северус Снейп остался прежним Снейпом, который скорее умер бы сам, чем предал тех, кто ему доверился. Впрочем, Селзер явно думал по-другому.

– Важной ты стал птицей, – усмехнулся он неприязненно, отстранив кувшин, который Снейп подвинул к нему концом посоха. – С кого содрали этот плащ твои покровители – с какого-нибудь поляка или мазура, что мерзнет, поди, в соседней камере, ожидая, пока за него выкуп пришлют?

– Купил у франков. Теперь, когда стычки между вами и крестоносцами поутихли, они бывают в этих землях чаще, а мне, знаешь ли, неплохо платят. – Пожав плечами, Снейп подвинул кувшин к Гарри, но продолжал смотреть при этом на прусса. – Стал я тем, кем сам пожелал, и кем мог бы стать любой из вас – хотя бы даже и Криве, если бы всерьез беспокоился за судьбу вашей драгоценной Ромовы и дал себе труд заглянуть в будущее.

– Ты не смеешь… не смеешь говорить ни о Криве, ни о Ромове, ты, парш… – Серые глаза Селзера светились ненавистью ярче, чем снейповский посох – и вспыхнули совсем уж нестерпимым сиянием, когда Снейп, теперь уже чуть покачнув посох, снова что-то пробормотал, и яростный выпад оборвался на полуслове.

– Паршивый трус, трусливый предатель, достойный веревки, а не костра, – бесстрастно закончил Снейп прерванную заклятием цитату, поморщившись – кажется, наблюдать, как прусс молча раскрывает рот, словно задыхающийся карась, не доставляло ему особого удовольствия. – Берешься судить и судишь – и приговорил, и повесил бы, даже не сомневаюсь, – не узнав ни моих целей, ни мотивов. Прекрасно, прекрасно, более чем достойно лучшего ученика Криве.

– Ну а что он еще мог подумать? – Гарри было страшновато начинать разговор со Снейпом первым – не считать же началом беседы ту язвительную тираду, – но он не мог не вступиться за Селзера. – Он же не знает, – Гарри хотел было сказать «твою историю», но благоразумно передумал, – не знает тебя так же хорошо, как я.

– Вы очень заблуждаетесь, Поттер, если уверены, что хорошо меня знаете, – проговорил Снейп по-прежнему бесстрастно, но в уголке губ мелькнула хмурая улыбка, и сердце Гарри радостно подпрыгнуло. – Ладно. Хорошо, что вы хотя бы не стали рассказывать – или, скорее всего, просто не успели выболтать, – своему новому другу то, что его совершенно не касается.

– Но я и не… – начал было Гарри, но Снейп снова раздраженно качнул посохом, и Гарри поспешно оборвал себя, опасаясь, как бы и его не наградили Силенцио – каким бы нелепым ни выглядело это средневековое орудие волшебства, колдовать с его помощью у Снейпа получалось неплохо.

– На пустые разговоры нет времени, – проговорил он отрывисто. – Смотрителя сменят через полчаса, и за эти полчаса вы, Поттер, должны будете узнать и запомнить много неинтересного, но необходимого. Тебе, Салазар, я тоже кое-что скажу, пока у тебя не появилась возможность перебить. Ты, конечно, волен выбирать, верить мне или нет, но когда дойдет до суда, выбор будет невелик – гордо взойти на костер или довести дело до того, чтобы тебя втащили туда изувеченным. Так что выбирай Божий суд и стой на своем. Запомнил?

– Погоди, какой еще Божий суд? – Гарри был почти уверен, что Снейп оговорился – не мог же он всерьез предлагать Селзеру выбрать ту же самую пытку, только под видом «правосудия»! И тут до него дошло кое-что еще – точнее, много чего еще.

– Как ты его назвал? – начал он, потрясенный, но Снейп, резким движением посоха сбросив с него зазвеневшие цепи, рывком поднял его с тюфяка и подтолкнул к двери.

– Потом, потом, сейчас это не так важно, – пробормотал он, быстро выйдя в коридор и запирая дверь. – Впрочем, ладно, за полчаса и это успеем. Салазар, так я его назвал. Из какого он рода, ты, верно, и сам уже догадался. Почтенный древний прусский род Слизерин, даже в древних хрониках упоминается, которые ты, естественно, не читал.

– Какая сейчас разница, читал я эти хроники или не читал? – пропыхтел Гарри, с трудом поспевая за Снейпом, стремительно поднимавшимся по узкой винтовой лестнице, затаившейся в боковой нише коридора. Он то и дело оскальзывался на влажных ступеньках, зато в другом смысле, что называется, наконец обрел почву под ногами – в голосе Снейпа уже не звучало язвительной холодности, подлинной или мнимой, только обычное, вполне свойское раздражение. – Но главное я правильно понял – это действительно тот самый Салазар Слизерин?!

– Да. И он действительно на редкость талантливый маг, даже сейчас, когда ему еще нет восемнадцати зим, как они выражаются. А крестоносец, который поистине чудесным образом вышел из битвы с ним победителем, – тот самый Годрик Гриффиндор.

– А они знают?.. – начал было Гарри и осекся. Если бы Салазар знал, что ему готовит будущее, в его голосе, когда он говорил о смерти на костре, не звучала бы такая глухая безысходность. И тем более глупо было бы спрашивать, рассказал ли Снейп рыцарю, истово борющемуся с ведьмовством и язычеством, что тот останется в истории магии как один из славнейших волшебников всех времен и народов и вдобавок станет основателем школы, в которой тысячи людей будут совершенствовать свои магические способности. Теперешний Гриффиндор за такое, пожалуй, и на костер отправил бы или посчитал бы спятившим.

– Разумеется, нет, – усмехнулся Снейп с ожидаемым ехидством. – Что, похоже, чтобы меня держали здесь за деревенского дурачка? Салазару, правда, я собирался рассказать, но не успел… Вообще я многого там не успел.

Они выбрались в сводчатый коридор, довольно широкий и не такой сумрачный, как темница – хотя за стрельчатыми окнами уже чернела ночь, здесь было светлым-светло: на стенах было полно факелов – пожалуй, побольше, чем на каком-нибудь хогвартском этаже. Так что Гарри хорошо разглядел, что при последних словах Снейп непонятно нахмурился. Но на языке и так теснились десятки вопросов, и Гарри с трудом сохранял терпение, пока Снейп открывал массивным ключом столь же внушительную дверь в конце коридора. Наконец он справился со сложным замком, но стоило Гарри оказаться в инстербургских покоях бывшего профессора и оглядеться, как все вопросы опередил восхищенный выдох:

– Ух ты!.. Ну прямо декорации к какому-нибудь «Королю Артуру»!

Гарри в очередной раз поймал себя на киношных ассоциациях – но что он мог поделать, если жилище Снейпа и впрямь напоминало покои какой-нибудь особы королевской крови, как их изображали в фильмах. Великолепно выделанные шкуры на полу, искусно вытканные гобелены на стенах, над завитушками на резной мебели, наверное, целый год трудилась дюжина столяров. В камине, где потрескивали огромные поленья, можно было зажарить быка, а балдахин над кроватью – точнее, над ложем, роскошным ложем на кованых львиных лапах – был из того же, что и плащ, темно-зеленого бархата, стоившего в этом медвежьем углу, должно быть, целое состояние. Впрочем, нынешний Снейп вписывался в этот антураж идеально. Интересно, это нужно для выбранной роли, или он действительно сделался здесь таким сибаритом?

– Обета бедности, как воины Девы Марии, я не давал, а весь этот хлам хорошо соответствует образу корыстного себялюбца, которого привела на службу Ордену не вера, а исключительно выгода, – пробормотал «сэр Северус», и Гарри успокоенно вздохнул: это по-прежнему был тот самый Снейп, на чьей крошечной веранде с трудом умещались два шатких стула и столик. Наверное, в свои роскошные одежды он влезал с таким же равнодушием к собственному внешнему виду, как дома – в старые джинсы и водолазку. – Алчный высокомерный мирянин, почти не владеющий мечом – мое убожество невероятно возвышает истовых служителей Господа в собственных глазах, а объект презрения должен быть цел и невредим, чтобы было кого презирать. К тому же выгоду Ордену я, в свою очередь, тоже приношу немалую, так что пока мое положение достаточно прочно. Ладно, болтовня потом, если успеем. Сейчас – слушай внимательно и запоминай.

– …Ну хватит! Спорю на ваш плащ – если здешнему жуткому тюремщику придет блажь разбудить меня посреди ночи и задать любой вопрос, я выдам всю эту чушь, даже не дослушав, о чем он спрашивает, – возмутился Гарри, в пятый раз повторив про безвременно умершего хозяина и кожевенных дел мастера. – Если это все, что я должен запомнить, может, лучше расскажете…

– Не все, – оборвал его Снейп, отвернувшись к камину, но явно не для того, чтобы помешать угли. – Никогда бы не подумал, что от тебя в этом мире может быть и польза, но тем не менее… Салазар сейчас скорее сам взошел бы на костер, чем перевел мои слова, хотя до костра ему и так недалеко.

Кроме замечания про пользу – скорее обидного, чем лестного, – Гарри мало что понял. О чем это он? Снейп склонился совсем низко, будто что-то поднимая с пола – а когда вновь повернулся к Гарри, тому в первый момент показалось, что запястье бывшего профессора обвивает узкая темная ленточка. В следующий миг он сообразил, что это за лента. Неожиданная встреча поразила и обрадовала его, но еще удивительнее было то, что Каспинас, кажется, тоже обрадовался «чужеземцу».

– Ты, видать, тогда не расслышал, что сбегать я не собираюс-с-сь, – прошипел он, плавно перебираясь выше. – Я ведь не уполз-с, за тележную ось зацепился – разве смог бы его оставить, да и тебя, недотепу? Видел, как вас в темницу поволокли, затаился в копне сена – а выполз, когда услышал знакомый голос. Сказал ему «Слизерин» – думал, это слово точно поймет, предатель или нет, вдруг да поможет по старой памяти… Не предатель?

Гарри подкрепил свое горячее «что ты, конечно, нет!» такими красноречивыми жестами, что даже Снейп должен был понять, о чем речь. Но тот вроде бы и без того все понял – раздраженный взгляд, адресованный обоим, был не менее красноречивым – время, время!

– Он поможет? – все-таки спросил Каспинас.

– Да, конечно… – Гарри постарался, чтобы это прозвучало так же уверенно, как предыдущее восклицание. Но мешало воспоминание о странной фразе про Божий суд – он до сих пор не мог поверить, что Снейп сказал это всерьез. Когда Гарри, недоумевая все больше, пересказал ужу новые отрывистые указания, тот тоже показался озадаченным.

– Крест?.. Меч?.. Ладно, передам, все передам – терять нам нечего… Может, он хотя бы объяснит?

– Объяснил, если был бы уверен, что не трачу слова впустую, – проворчал Снейп, кажется, и сейчас разобравшийся в ситуации без перевода. – Если б точно знал, что все сработает. Увы, даже моего влияния может оказаться недостаточно – хотя реакция достопочтенного комтура и остальных вполне… м-м-м… предсказуема, но от нашего будущего Основателя можно ждать чего угодно. Ладно, – оборвал он уже себя, – пока есть время, пойдем лучше сделаем еще кое-что полезное.

«Я тоже впервые встречаю слизеринца, который так явно пренебрегал бы собственной жизнью ради каких-то отвлеченных ценностей», – подумал было Гарри, но тут же мысленно поправил себя, глядя, как Снейп, склонившись над окованным медью сундучком, перебирает в нем какие-то позвякивающие склянки. Не впервые. Похоже, Распределяющая шляпа, воспевая беспринципность слизеринцев как их отличительную черту, была крепко обижена на одного конкретного представителя этого факультета – или, если быть точным, его будущего главу, сидящего сейчас в подвале. И если вспомнить, чью буйную голову в свое время венчала эта шляпа… То все сходилось.

Нет. Прежде чем рассориться, сначала они все-таки должны были стать друзьями. Потому что так обидеться можно только на близкого друга. Или даже не просто на друга, а…

– Нашел. – Вертя в пальцах флакон с желтоватой субстанцией – притертая пробка поддавалась с трудом, – Снейп бросил быстрый взгляд на песочные часы, которые перевернул, едва войдя в комнату. Пока песка оставалось почти две трети колбы, и что бы Снейп ни задумал, он явно решил, что успеет. – Подойди ближе.

Гарри машинально шагнул вперед и замер. «Подойди ближе». Снейп сказал это так буднично, точно забыл, чем закончилось их последнее… сближение. Хотя, ничего такого он, наверное, не подразумевал.

– Ну же, что ты копаешься, – прошипел бывший профессор не хуже Каспинаса, наконец вытянув пробку. – Или тебя радует перспектива еще неделю красоваться с гематомой в пол-лица?

Точно, не подразумевал. Сейчас просто смажет все еще ноющий лоб пахучим снадобьем, может быть, ответит на пару вопросов и отведет обратно в камеру. И… и все? Ни словом, ни жестом не покажет, что помнит? Не может этого быть, даже другая реальность не должна была напрочь стереть из его памяти тот вечер, маггловское вино, пьяную выходку мальчишки, позволившего себе непонятное и невозможное, взаимное оцепенение и горячечную дрожь.

А может, он и не забывал? Может, что-нибудь, как это случилось с Гарри в подвале, заставило и его по-новому вспомнить тот вечер и решиться?

– Мазь, разумеется, не хогвартская, экспериментальная, но, возможно, исцелит даже легкое сотрясение мозга, если есть. Если есть сотрясение, я имею в виду, наличие у тебя мозга по-прежнему под вопросом, – проворчал Снейп, нанося мазь легкими круговыми движениями. Его лицо было невозмутимым, движения – ровными, но прямого взгляда – хотя когда бы и посмотреть в глаза, как не сейчас, – он явно избегал, и сердце Гарри радостно дрогнуло. Помнит, все помнит! А решился «сэр Северус» на что-то или нет – это мы еще выясним, пусть только сработает его непонятный хитроумный план спасения нечестивцев.

Может, и он, Гарри, к тому времени окончательно поймет, на что хотелось бы решиться ему самому. Пока же ему хотелось просто стоять, чуть покачиваясь в такт легким поглаживаниям – может, Снейп спишет это на головокружение, а нет, так пусть списывает на что хочет. Голова и вправду немного кружилась. Наверное, поэтому убаюканное сознание выбросило на поверхность, словно случайный лотерейный шарик, самый глупый и несущественный вопрос из всех, которые вертелись в мозгу:

– А почему вы по-прежнему лечите зельями – вы же вроде бы научились «врачевать взглядом», как выражается Салазар?

Но Снейп неожиданно воспринял дурацкий вопрос серьезно.

– Это только в теории звучит так безобидно, – ответил он хмуро, зачерпнув еще мази и по-прежнему отводя взгляд, что вдруг болезненно напомнило Гарри Дамблдора. – На практике… Если бы я попробовал этот метод на тебе, ничего особенного не случилось бы – сам ходил бы потом с синяком, пока не вывел бы, и все. Забавно, правда? Другой случай такого врачевания, который мне довелось наблюдать, закончился не столь забавно.

– Вы хотите сказать, что здешние целители лечат, забирая себе чужие болезни? – тихо переспросил Гарри. – Но зачем так, есть же зелья, заклинания…

– Не только целители, – перебил Снейп – куда вдруг подевалось его спокойствие. – Насколько я понял, это умеют многие пруссы. Заклинания у них вообще не в ходу, в зельях весьма сведущи, но всякое ведь случается – нужного зелья нет под рукой, а ждать опасно… Нет, если целитель здоров и силен, а болезнь не смертельна, исход лечения для обоих может быть вполне благополучным – владеющие этим искусством быстро справляются с собственными хворями. Но если врачу самому нужна помощь, а пострадавший вот-вот перестанет страдать совсем…

Он поспешно отвернулся, сделав вид, что сражается с тугой пробкой, но Гарри успел заметить, что его лицо стало похоже на лицо того Снейпа, что выкрикнул когда-то Дамблдору: «Только те, кого я не смог спасти», а пальцы, сжимающие флакон, дрожат.

– Тевтонцы сожгли хутор милях в десяти отсюда, – проговорил он глухо. – Какая-то сволочь из переселенцев донесла, что там колдуны. Для воинов Ордена это была очередная победа над нечистью, еще два дьяволовых отродья отправлены на справедливый суд Господа. Для магов – очередная невосполнимая потеря: лет десять назад чума прошлась по этим землям как косой, пруссы пострадали от нее меньше чужаков, и, конечно, именно их и обвинили в порче и при малейшем подозрении в колдовстве травят как диких зверей. Для меня… Эгле и Виргис, так их звали, совсем молодая пара. Именно к их хутору я вышел, прошатавшись трое суток по лесам. Виргис учил меня языку и вырезал для меня этот посох, притащил ветку аж из самой Ромовы. А Эгле – в магии она была способнее его раз в десять – научила многому другому, в том числе и этому их врачеванию. Когда мы подоспели, он был без сознания, но абсолютно цел, ни ожогов, ни единой царапины. А Эгле… На ее лице живыми были только глаза. Поэтому мы не стали ее никуда переносить. И она смотрела на него еще пять минут, пока не умерла.

– И после этого, – прошептал Гарри, – вы ушли к тевтонцам?

– Да. – Низкий голос Снейпа снова стал бесстрастным, но теперь Гарри самому было бы страшно встретиться с ним взглядом. – После этого я ушел к тевтонцам. И вокруг перестали гореть хутора. Я… смог убедить комтура, что крестить пруссов выгоднее, чем истреблять, и что торговцы охотнее потянутся туда, где из-под каждого куста в них не будет целиться озлобленный язычник. Правда, инстербургская благочестивая орда иногда устраивает себе развлечения вроде того, участниками которого стали вы с Салазаром, но и тогда мне чаще всего удается избавить людей от костра – конечно, если пленные не замечены в колдовстве. Хотя вы с Салазаром влипли так основательно не только потому, что магией от него пышет за милю. Годрик Гриффиндор борется с колдунами истовее прочих, и убедить его лжесвидетельствовать было бы ни в каком случае невозможно.

– Догадываюсь, почему, – пробормотал Гарри мрачно. От того, что основатель родного факультета убивает людей не из-за тупого религиозного фанатизма, а по иным мотивам, радости особой не было. – Хотел бы истребить магию в себе, да никак, вот и отыгрывается на других.

– Не отыгрывается, – вздохнул Снейп. – Он действительно убежден в том, что любой маг опасен для окружающих, как чумная крыса. Может быть, сам когда-то натворил что-нибудь непоправимое, как знать – я не пробовал подступиться к нему с легилименцией… И ты прав, Гарри – если бы не вера, он давно убил бы себя. Он ненавидит себя не меньше, чем я в свое время… О Мерлин, так и знал – с твоими расспросами чуть не забыли о времени. Пошли, об остальном потом. С тобой я еще увижусь, если, конечно, ты не забудешь свою «легенду».

– Два вопроса, только два, пожалуйста! – взмолился Гарри, чувствуя, что из мешанины в голове наконец выпуталось что-то пристойное, – но Снейп уже звенел ключами, довольно разборчиво чертыхаясь. Возился он долго, и Гарри не выдержал.

– Почему пруссы не защищаются, не сражаются, как Салазар? И еще – вам не удалось выяснить, как снова вернуться назад, то есть вперед во времени… то есть домой? Те корни – это ведь явно изобретение местных магов.

– Защищаются и сражаются, – проворчал Снейп, продолжая бороться с замком, – только почему-то чаще всего не тогда, когда их застают врасплох, и тевтонцы этим пользуются. Вообще странная здесь магия, иная – не качественно, а, я бы сказал, количественно. Сегодня они ее экономят, даже костер разжигают чуть ли не трением, завтра – левитируют стога и перекидываются в любое животное с такой легкостью, что Макгонагалл позавидовала бы, а послезавтра – смотришь, опять таскают воду из реки, как магглы… Странно это все и явно связано с их пресловутой Ромовой. Если бы я дождался дня, когда Криве решится раскрыть мне, чужаку, секрет этого загадочного места, может, тогда понял бы и другое – как выбраться из этой средневековой романтики, как ты правильно заметил, вперед, в наш прозаический двадцатый век. Готово, пошли живее. Лестница, как ты заметил, скользкая, спускаться придется медленнее, чем поднимались. А мне еще выпускать Каспинаса.

Когда дверь за Снейпом захлопнулась, Гарри, повозившись на своем вонючем тюфяке и кое-как пристроив сбоку громоздкую, мешающую улечься цепь, попытался уснуть. Но мозг напоследок выдал два вопроса, первый из которых следовало бы задать сразу же, как только он узнал правду о пруссе с удивительными светлыми глазами.

Почему Снейпа настолько беспокоит ближайшее будущее Салазара? Ясно ведь – не сожгут, останется жив, иначе кому факультет основывать?

Подумав, Гарри решил, что, пожалуй, нашел ответ самостоятельно. Раз уж они с бывшим профессором, что называется, влипли в историю Хогвартса дважды, сейчас им тоже надо не полагаться на волю случая, а действовать самим, как они действовали в будущем, временно ставшим для них прошлым. Иначе это будущее может просто не наступить или наступит, но исковерканное. О чем-то в этом роде однажды распространялся Дин Томас, обожавший маггловскую фантастику и вычитавший подобную историю, кажется, у Брэдбери.

И второе – как все-таки Снейпу удалось убедить комтура и остальных?

Но усталый мозг – Гарри решил, что размышлениями над первым вопросом он доказал наличие этого органа, по крайней мере самому себе, – напрочь отказывался думать в этом направлении. Ладно, со Снейпом они еще увидятся…

Последним мелькнуло сожаление – нет, жалость, но не к Салазару, умудрившемуся как-то уснуть в своих колодках, а к Годрику Гриффиндору. Гарри лучше многих знал, каково это – ненавидеть собственную природу, знать, что в тебе сидит зло, над которым ты не властен.

Но от тягостных воспоминаний избавило одно-единственное, совсем недавнее, легкое, пахнущее незнакомыми травами – плавное скольжение прохладных пальцев по саднящей коже. Кажется, они со Снейпом сегодня тоже сделали несколько новых па в своем собственном вальсе, точно на Святочном балу.

Убаюканный этим воображаемым танцем, Гарри наконец уснул, и если бы в камере было окно, а в него заглядывала луна, ночное светило удивленно залюбовалось бы счастливой улыбкой узника.

Что примечательно, на измученном, но все равно красивом лице второго узника луна увидела бы почти такую же блаженную улыбку.



Глава 5:

***

Годрик всегда просыпался раньше, чем колокол созывал рыцарей на утреннюю молитву, вот только уговорить себя покинуть теплый кокон из волчьих шкур ему удавалось не сразу. Впрочем, его малодушие снова и снова побеждал благородный Людольф, своими выходками выживавший сэра Годрика из теплой постели, заставляя его стремиться на молебен. Вот и сейчас бестолковый отрок, едва пробравшись в комнату рыцаря, кинул на плиты пола свои сапоги и забрался под ворох шкур, грея студеные, несмотря на шерстяные чулки, пятки о бедро Гриффиндора.

– Экая вы, сударь, бестолочь! – Рыцарь поморщился и отстранился, стараясь избежать неприятного прикосновения. Но мальчишка вцепился в его рубаху ледяными пальцами. Пока одна худая ладошка удерживала ткань, вторая, хитро обойдя шнуровку у горла, принялась выхолаживать грудь.

– Ох, и противно нынче на улице. С утра дождь как проклятый зарядил. – Используя ненастье в качестве оправдания собственным действиям, мальчишка устроил свою голову на плече рыцаря. – Я только минутку отдышусь, а то уже набегался…

Сложно учить разуму отрока, которого считаешь сущим ребенком. Рыцаря не смущали срамные выходки сына комтура. Может, заберись в его постель кто-то вроде скромного госпитальера, что давеча врачевал его рану, рыцарь бы разразился проклятьями, но беспутное дитя никаких греховных мыслей у него не вызывало, а значит, и пенять себе ему было не за что.

– Что за суета? – Он отстранился и сел на постели, не без сожаления уступая юнцу нагретое его большим телом ложе. Наверное, оно было даже слишком уютным. Годрик прижал ладонь ко лбу и понял, что его лихорадит.

– Ой, да я же вас вчера обыскался! Отец объявил на пиру, что нынче суд над колдунами будет. Сразу после утренней службы. Дабы укрепить страх перед Господом и Орденом в глазах местного люда, провести его велел на крепостном валу. Все рыцари, как один, обязаны на нем присутствовать. Я вас оповестить хотел.

Годрик кивнул.

– У Бурана я до полуночи был. Не боец он больше. – Всякие мысли о сострадании к волшебникам в эту ночь Гриффиндора покинули. Слишком много миль проскакал он на верном своем коне. Тот приноровился к дорогим кольчужным попонам храмовников и латным накладкам рыцарей Темпла, а вот тяжелый тевтонский доспех его подвел. Несмотря на то, сколько времени Годрик потратил на выездку и тренировки Бурана, понимая, как тот неловок в новой броне, стычка с волшебником не обошлась без последствий. Стремясь спешить всадников, проклятый Салазар атаковал их коней. – Связки он порвал. Как до замка меня донес, не знаю, к утру все ноги опухли, еле стоит.

– Заколете?

Гриффиндор покачал головой.

– Друг он мне. От друзей не отказываются, когда они перестают оправдывать возложенные на них надежды. – Мальчишка так резко подскочил на кровати, обняв его за плечи, что Годрик не успел пресечь влажный поцелуй, которым была награждена его щека. – Чего ты еще удумал?

Людольф резко отстранился и повалился на кровать, закрыв пылающее лицо руками.

– Слишком вы по чести рассуждаете. Не выживают тут такие… – Словно опомнившись, он резко сел и соскользнул с кровати, натягивая сапоги. – Вода студеная, но другой не нашлось. Совсем загоняли рыцари слуг, чтобы доспехи чистили, стараются придать себе бравый вид. Сегодня все как один до рассвета встали, говорят, батюшка в особом расположении духа. С утра ведьмаков честит так, что язычникам не поздоровится. Раскаленное олово с рассвета в котлах кипит, на валу уже два деревянных креста поставили да хворост для костра под ними разложили. Меня послали посмотреть, не надо ли масла подлить, а то ну как пламя не примется. Негоже одной копотью местный люд стращать.

Годрик вздохнул. Похоже, ему предстоит стать свидетелем очередного подложного судейства. Может, нечестивцы другого обращения и не заслуживали, но на душе у него стало удивительно мерзко.

– Людей-то зачем сгонять было?

– Острастки ради, – признался Людольф. – Еще вчера благородный Кано попросил у отца десяток конников, чтобы те вместе со сборщиками проехали по окрестным хуторам и обязали от каждой семьи двух человек явиться утром на вал. Ну да народ-то у нас до зрелищ жадный, а если кто и отказываться начал да положенный сбор зерном заплатил, так к тем присмотреться по-особому стоит. Никак, поборники колдунов. Старик Кано уже и списки составил для комтура. Казну-то пополнять надо. Но с этими дьяволовыми слугами до страды разбираться повременят.

Гриффиндор подошел к бадье для купания. Вода в той и впрямь была холоднее некуда. Глядя, как мальчишка взялся за кувшин, он приказал:

– Не торопись.

Собственное отражение в воде рыцаря пугало. Под глазами залегли темные тени. Влажные от пота волосы поникли мертвыми спутанными прядями, взор, наоборот, пылал от лихорадки. Было это следствием усталости или болезни? Может, просто слишком многое старалось подкосить его дух? Он прижал руку к забинтованному боку и понял, откуда распространяется жар, что путает его мысли.

– Брата Герхарда позови.

Юный Людольф, испугавшись выражения лица рыцаря, опрометью бросился из комнаты. Годрик кое-как умылся, стараясь холодом унять жар пылающих щек. Не помогло. Пошатываясь, он вернулся к постели и понял: что-то скверное происходит с его телом. Может, язычник покрыл свое оружие каким-то ядом? Ну так не мог он поразить его плоть. Гриффиндор себя знал: дело было в бесовской крови или в чем ином, но он легко справлялся с ядом, а раны заживали на нем, как на бездомном псе, чью жесткую шкуру не всякая стрела возьмет.

Мальчишка, видимо, был напуган и приказ выполнил не в точности, а привел первого подвернувшегося госпитальера. Толстые пальцы Хако Дусмера долго возились с узлами на повязке. Внимательно рассмотрев воспаленную рану, он недовольно крякнул и принялся наносить на нее толстый слой мази.

– Безрассудством вы маетесь, оттого и хвораете. Погода сырая стоит, а для исцеления это хуже некуда. В постели останетесь. Я комтура предупрежу, что вы не придете на вал.

– Нет, я пойду. – Перестав думать, что его нездоровье – следствие проклятия, Годрик успокоился.

– Тогда хоть в доспех тяжелый не облачайтесь. Железо у тела тепло отнимает, а вам сейчас беречься надо.

– Хорошо. – Спорить с этим у рыцаря причин не было. Он и в бою всегда тяготился броней.

Собирая свои целебные мази, госпитальер вздохнул.

– Никакого сладу с горячими головами. Ну что вы там не видели?

Гриффиндор пожал плечами.

– Если совершаешь тот или иной поступок, нельзя отворачиваться от того, что следует за ним.

Хако кивнул.

– Ну, по мне, ничего нет лучше, чем запах хорошо поджаренного язычника. Только в ваших словах мне чудится сожаление.

– Вы ошибаетесь.

– Хорошо бы… Я ведь тоже молод был и глуп. Жалел этих тварей, было дело. Всегда старался по чести их судить. В Иерусалиме это случилось. Поймали мы одну сарацинку. Хороша была девка, словами не передать. Такую красоту пытками портить даже у Эразмуса рука не поднялась. В ногах валялась, прощение вымаливая. Божилась, что веру святую примет и обряд крещения пройдет, ну так я и вступился за нее перед своим комтуром. Тот сказал мне, что глуп я, но перечить не стал, понимая, что чужой головой ума не наживешь. Взял я тогда смуглянку в услужение. Лично наставлять стал, к крещению готовя, да только при первой же возможности опоила она меня каким-то бесовским зельем и в бега подалась.

– Поймали?

Хако кивнул.

– А то как же. Не могу передать, какими словами поносила меня ведьма. Уши ваши поберегу. Да только понял я тогда: не могут такие люди жить без греха. Само порождение они лжи и порока, и если хочешь принести нечестивцу спасение, позволь в этом мире болью очищение пройти, тогда на суде Господь, может, и смилуется над ними. Костер святой – дело самое что ни на есть праведное. Так что не сожалейте, что в бою кровь этим отрокам бесовским не пустили.

– Я не чувствую сожалений.

Годрик понимал, что лжет. Даже видя зло, что сеют волшебники, он искренне верил: смерть в бою – для воина большая честь, чем пытки. Жестокость не может породить в душах людей ничего светлого.

– И то ладно. – Госпитальер бросил насмешливый взгляд на топчущегося в дверях испуганного мальчишку. – Вы так не бледнейте, благородный Людольф. Будет ваша отрада жива, здорова и впредь сможет радовать нас ратными подвигами.

– Хорошо.

Хако пожал плечами.

– Только восторгами своими не увлекайтесь. В любом излишестве таятся бесы.

Гриффиндор едва не плюнул вслед старому госпитальеру. Надо же было такие намеки делать.

– О чем это он? – растерялся мальчишка.

– Меры язык его не знает.

Людольф, видя, что рыцарь сердит, бросился доставать из резного сундука свежую рубаху.

– Вы ранены, я помогу одеться.

Годрик отнял у него сорочку.

– Сам справлюсь. – Проснувшись, он думал о том, что за добро в грехе не упрекают, но сейчас сам вид юноши вызывал у него раздражение. – И нечего тебе тут крутиться, лучше к батюшке иди, может, найдет он для тебя еще какое поручение.

Людольф к его словам не прислушался. Дохромал до скамьи и сел на нее, всем своим видом выражая досаду.

– Не знаю, чем вас слова Хако смутили, но многие говорят, что язык у него без костей, и ждут не дождутся, когда кто-нибудь укоротит. Везде он скверну подозревает, а сам тоже не без греха. – Мальчишка надул щеки. – Разве чревоугодие – не излишество? Его бесы такие жирные, что пузо уже ни в один доспех не влезает.

Гриффиндор улыбнулся. Долго сердиться на своего добровольного слугу он не мог.

– Пояс и ножны подай.

Людольф, почуяв перемену в настроении своего покровителя, принялся выполнять приказ с особым рвением. Годрик подошел к окну и взглянул на кресты, установленные на валу. Над ними уже кружило воронье, чуя скорую добычу. Приманили, что ли, стаю зерном, чтобы придать происходящему большую торжественность?

– Ты прав, мерзкое нынче утро. Только понять не могу – серое в своем унынии или унылое в самой своей серости.

***

Рыцари тянулись к помосту медленно. Годрик шел одним из последних и думал о том, что впервые служба не принесла ему желанного покоя. Еще мальчишкой он ощущал головокружение, едва переступив порог храма. Сладкий запах ладана изгонял из головы все грустные мысли, а голоса хора, поющего гимны, тянули душу куда-то вверх, под украшенные росписями каменные своды. Каждое слово старенького капеллана, служившего в часовне фамильного замка, было полно того истинного смысла, что в единообразии дней легко ускользает, и вернуть его способен лишь мудрый совет того, кого наставляет сам Господь. Матушка часто смеялась, что не успевает он нажить столько грехов, чтобы ежедневно прибегать к таинству исповеди. Годрик не понимал смысла ее слов – он шел в исповедальню не только чтобы каяться. Ему хотелось разделить с Господом свою радость, восторг от тех простых открытий, что делает каждое дитя. Не было для него большего счастья, чем возможность открыть Всевышнему свое сердце.

Эти воспоминания не уничтожил даже тот холод, что он увидел в глазах капеллана, когда поведал ему о случившемся с ним чуде Господнем. Отцу доставили нового коня, вся семья высыпала во двор замка посмотреть, как барон Гриффиндор станет укрощать строптивого красавца, а тот возьми да отбрось конюха. Когда конь понесся прямо в сторону скамьи, на которой сидела мать и маленькие сестры, Годрика будто кто в спину толкнул. Встал он перед ними, раскинув руки, а строптивый жеребец его прямо в грудь и лягнул. Звон был такой, будто в медный чан ударили. Мальчишка даже боли не почувствовал, а тут и слуги подоспели. Отец тогда радовался, что на сыне и синяка не было, а вот капеллан насторожился. Стал он с тех пор приглядывать за Годриком да всякие странности в нем подмечать. А странностей с юным бароном происходило много, только были все они добрыми. Собаку дворовую телега переедет, поплачет мальчик над нею, и пес, про ноги покалеченные позабыв, носится по двору и лает пуще прежнего. А уж какая сила в мальчишке таилась!.. И семи годков Годрику не исполнилось, а он уже копье своего отца поднимал, в седле держался, будто родился в нем, и не с ребятней играл, а лук тяжелый воинский пристреливал. Братья ни в чем угнаться за ним не могли, но злобы не затаили. Все верили, что он благословлен Богом, да только священник губы кривил: «Бесовские это происки». Именно он в итоге оказался прав.

Тогда много вражды промеж дворянами случалось. Однажды, когда отец Годрика отправился ко двору вместе со старшими сыновьями и десятком рыцарей, решил его ближайший сосед на землю чужую покуситься. Собрал больше сотни лесных бандитов да наймитов галльских и давай деревни жечь. Трех дней не прошло, как воинство его шальное под стенами замка встало. Лучники и башенные стражи оборонялись, как могли. Матушка утешала, что до возвращения отца они в осаде продержатся, но, видать, граф Вердер кого-то из конюхов щедрыми посулами подкупил, тот и открыл наемникам ворота.

Это была сама страшная ночь в жизни Годрика, что до сих пор снилась ему в кошмарах. Кровь текла по каменным ступеням замка. Орали служанки, которых валяли прямо на полу, осенял себя крестным знамением капеллан, а матушку его благородную ирод таскал за тугие косы. Связанного вместе с уцелевшими рыцарями Годрика такая злость взяла… Он помнил лишь, как глаза застилала багровая пелена, да крик свой яростный, от которого дрожали старые стены. Кулаки его полыхали огнем, и даже прочная веревка жара такого не выдержала. Он бросился к матери, но дорогу ему преградил рябой воин. Попытался коснуться Годрика, но вспыхнул как свечка, потом занялся второй, третий... Мальчишка все кричал, а враги один за другим вспыхивали факелами. Только рукам материнским удалось унять его гнев. Лишь прильнув к знакомой груди, провалился он в беспамятство и уж не помнил, как выносили его из горящего замка.

Несколько месяцев пролежал он в бреду, уже и отец его благородный вернулся, и башни каменные отстраивать начали. Годрик не сразу все понял, но взгляды близких, которые смотрели на него, терзаемые страхом, да отказ капеллана проводить причастие убедили в том, что совершил он нечто ужасное: кровь пролил, и как бы черна та ни была, сделал это силой проклятой. Отец в искупление отправил сына в обитель к знакомому аббату. Послушание Гриффиндор нес безропотно. Чтил посты, гнал нечисть из тела своего плетьми, но все одно от силы своей избавиться не мог, то и дело билась она в груди, кипела, даже шум сердца затмевая. Было в нем много дурного, по мнению святых отцов, норова. Такой кельей не усмиришь, вот и посоветовал аббат вступить в Христово воинство. Годрик, испросив благословения родителей и получив коня, доспех и денег на дорогу, навсегда покинул отчий дом. Если что и напоминало ему теперь о нем, то мирная благодать храмов, однако мысли его в это утро были черны, как стая воронья, кружащаяся над валом.

– Лицом ты бледен, – сказал комтур, когда молодой рыцарь занял место на скамье подле своего господина. – Раны беспокоят?

– Вам не о чем тревожиться.

Рыцари один за другим занимали места на помосте. Лихорадка заставила Годрика сильнее закутаться в плащ. Крестьяне и мастеровые подтягивались на вал. Некоторые шли целыми семьями, другие приходили поодиночке, и лица их не были радостными. Магов сельский люд больше опасался, чем любил. Однако даже переселенцы из Швабии и Тюрингии считали ведьм лучшими знахарками и повитухами, а колдуны всегда могли подсказать, когда пора сеять и где колодцы рыть. Вот простолюдины и разрывались между тевтонцами, верой в Господа и той выгодой, что приносили маги. Да и боялись на хуторах проклятий сильнее, чем тяжелого меча. Может, потому комтур и стремился при каждом удобном случае продемонстрировать силу Ордена.

– Ну, начнем с Божьей помощью.

Отец Петр осенил себя крестным знамением и подал знак латникам, охранявшим замок. Те крикнули что-то, и на вал вывели язычников. Руки обоих были закованы в кандалы, и ночь их, если судить по лицу сероглазого, на котором прибавилось ссадин, спокойной не была. Несмотря на то, что даже веревок с него не сняли, волшебник шел с гордо поднятой головой и только расхохотался, когда из толпы в него полетели гнилые овощи и камни.

– Неужто завтрак наконец подали?

Мальчишка, следовавший за ним, трусом тоже не выглядел, только прикрыл лицо скованными запястьями, чтобы его стекляшки на носу не пострадали.

– Нужно ли было все это устраивать? – Советник, что стоял за спиной комтура, впился взглядом в толпу. Теперь и Годрик заметил среди крестьян замковых слуг, больше других поливавших хулою магов. – Я же объяснял моему господину…

Благородный Гектор рассмеялся.

– Ничего с этим растяпой не станется. Зато перетрусит на всю жизнь и будет знать, как якшаться с лесным людом.

Опираясь на свой посох, сэр Северус с поклоном сделал шаг назад, хотя лицо его и выражало недовольство.

– Отец, а их заставят олово пить? – кровожадно поинтересовался Людольф. Он устроился на резной скамейке у ног Годрика и с любопытством рассматривал волшебников.

– Если будут вину свою отрицать.

– Надеюсь, будут.

Гриффиндор опустил ладонь на его мягкие волосы. Он понимал природу этой злости. Близких презирать сложно. Не мог Людольф ненавидеть своего отца за пренебрежение. Проще было злиться на проклятье, которое отобрало у юноши здоровье и любовь родителя.

– Да? – Людольф улыбнулся ему.

Годрик не знал, что ответить. Он и сам испытывал похожие чувства, не корил родных, только ту силу, что обрекла его на их холодность и одиночество.

– Ничего. – Он набросил на плечи мальчика полу своего плаща. – Не застудись, не ровен час, хворь какую подхватишь.

– Избалуете вы мне его, – заметил комтур, но Людольф уже благодарно кутался в плащ. Тепло рыцарских колен, кажется, стало волновать его больше язычников.

Магов тем временем уже поставили перед кострами, и отец Петр потребовал, чтобы те назвали свои имена. Гарри вопроса не понял и лишь пожал плечами. Тогда Снейп с помоста обратился к нему на своем немного странном саксонском наречии.

– Твое имя?

Тот повел себя довольно нагло.

– А это обязательно? – Потом, видимо, вспомнив, что не только они двое владеют этим языком, опомнился. – Гарри Поттер.

Тот же вопрос был задан второму язычнику. Несмотря на скованные руки, тот отвесил шутовской поклон.

– Дитрих Эберхард Анно Великен Конрад Бальтазар Бруно Годфрид фон Раймар. Повелитель всех змей ползучих, гадов земель прусских, правитель лесной вотчины и вообще славный малый.

– Может, вы его слишком сильно по голове приложили? – нахмурился почтенный Кано. – Что за шут?

– От страха, видать, мысли запутались, – усмехнулся Хако. – А покороче нельзя ли?

– Ну отчего же, можно и короче. – Наглец бросил взгляд в толпу. – Да тут почти каждая девица, что вправе именовать себя красавицей, мое имя знает.

– Салазаром его кличут, – выкрикнула бойкая крестьянка с тугой косой. – Уж и не знаю, безбожник ли этот тип, но девок по хуторам порядочно перепортил. Раз вилы их отцов до сих пор его не нашли, может, и впрямь с бесами дружит.

– Тебя-то я как пропустил? – изумился Салазар. – За такую стать и рогатиной в бок получить не жаль.

– Вот уж… – покраснела девица к неудовольствию молодчика, с которым пришла на вал.

– Сжечь их, – пробасил тот, и его вой подхватили в толпе.

Салазар вздохнул.

– Грех, видать, та же добродетель. Теперь каждая, на чей двор не заглянул, будет пуще других вопить.

Даже некоторые тевтонцы не удержались от смешков, впрочем, под строгим взглядом отца Петра они быстро сникли.

– Колдун?

– Как есть колдун, – легко признался сероглазый язычник.

Святой отец обратился с тем же вопросом к Поттеру, тот покачал головой.

– Нет, благородные рыцари. – Ответ юноши почему-то показался Годрику заученным. – Слуга я обычный и христианин. С хозяином своим путешествовал по свету, да помер тот минувшей зимой. Я подмастерьем у кожевника трудиться начал, но неумело кожи валяю и языка прусского не знаю. Прослышал, что в услужении у комтура Инстербурга знакомый господин находится, и решил попросить у него покровительства.

Поттер в подтверждение своих слов осенил себя крестом. Снейп одобрительно кивнул и перевел его ответ комтуру.

– Могу подтвердить, что я знаю этого слугу. Мне не раз доводилось врачевать недуги его прежнего хозяина. Особым умом этот парень не отличается, но расторопен даже себе во вред.

Гектор фон Оверберг подпер рукой массивный подбородок.

– А чего с язычником спутался, недотепа?

– Так я только дорогу спросил, а тут благородные рыцари налетели. Языка вашего не знаю, понять, что происходит, не смог. Объясниться тоже не успел. – Юноша отчего-то бросил на Годрика такой взгляд, будто ни в чем того не винил. – У благородного господина рука уж больно тяжелая.

Сэр Северус снова выступил в роли переводчика.

– А вещи твои где? Не похож ты на странника.

– Осел и поклажа при мне были. Все в лесу осталось, если местный люд не прибрал к рукам.

Комтур бросил взгляд на толпу.

– Да кто ж теперь покается в воровстве? Ладно, бери его в услужение, сэр Северус, если мальчишка тебе угоден, да глаз с него не спускай. А ты, Гарри Поттер, запомни: к тем, кто верою Ордену служит, я добр, но если замыслишь чего, пожалеешь о сегодняшней милости. С живого шкуру спущу.

– Кланяйся и благодари комтура, – приказал Снейп парню. Тот не слишком ловко отвесил поклон.

– Может, все же прикажешь ему свинца испить? – предложил старик Кано благородному Гектору. – Если выживет – вот тебе и воля Господня.

– Да Бог с ним, с шельмецом, коли Северус поручился. – Судьба парня комтура больше не волновала.

Под разочарованный гул толпы Гарри освободили от колодок, и он, повинуясь жесту своего нового хозяина, притаился в тени помоста.

– Славный фон Оверберг – сама доброта, – зычно пробасил госпитальер Хако. – Суд его справедлив.

Крестьяне, кажется, поняли, что зрелища на этом не закончатся, и выразили свое дружное одобрение тому, что хозяин Инстербурга пощадил пришлого недотепу.

– Ну а ты-то, нечестивец лесной, раз грехов своих не отрицаешь, может, и покаяться изволишь? Признай грехи и с благодарностью прими очищение огнем, как положено мужчине и воину.

– А путы снимут? Тогда и покаяться можно.

Над наглостью волшебника рыцари посмеялись.

– Ишь, хитрец какой. Знаем мы, что может ваш народ колдовством своим от пламени уберечься, да только волос непорочных дев силу бесовскую у вас отнимает. Так что даже не надейся.

– Экая досада, – признал Салазар. Похоже, он искал способ, как избежать смерти, но ничего разумного в голову не приходило, и язычник решил потянуть время. – Против покаяния я не возражаю, только в чем мой грех? Если ваш Господь создал меня таким, значит, такова его воля.

– Из дьяволова семени ты вырос, – грустно сообщил волшебнику отец Петр. – Покайся, отрок, в самом грехе рождения своего.

Салазар вздохнул.

– Да можно было бы, но все одно я ничего не понимаю. Ваш бог силен и всемогущ, все в мире – дело его рук, все подчинено его воле. Что же он нечистому столько силы отпустил, что тот целый волшебный народ в этот мир привел?

В спорах святой отец был не силен и потому поспешил их прекратить.

– Бедное дитя, твое сердце уже не исцелить, слишком глубоко тьма пустила в нем корни. Я не могу отпустить тебе грехи, коли разум твой не осознает их.

Салазар вздохнул.

– Да тут хоть кайся, хоть нет, костра не избежишь. Чего ж вы смотрите, люди добрые? – Он обвел взглядом толпу, может, сородичей своих в ней искал, но ума комтуру было не занимать. Лучники держали крестьян под прицелом, и никто не возмутился. Маг рассмеялся.

– Ну, бог вас, наверное, простит, и господа тевтонцы простят, если их казна пустеть не будет.

В этот момент Годрик отчетливо услышал, как ударил об пол помоста посох Северуса Снейпа. Народ на валу оживился, Людольф с детской непосредственностью ткнул пальцем в небо.

– Диво-то какое!

Гриффиндор проследил взглядом за его рукой. Стая черного, как сажа, воронья выстроилась в небе безупречно ровным крестом. Серые дождевые тучи пронзили лучи чистого солнечного света, сочными красками расцветившие траву и лица людей. Птицы не нарушали эту картину своим крикливым гомоном, они застыли, словно неживые величественные изваяния.

– Знак Божий. – Снейп произнес эти слова тихо, но изумленные крестоносцы их подхватили. Взгляды людей были прикованы к небу. Крест из птиц изменил свою форму, превратившись в меч. – Суд Божий…

Гриффиндор был так удивлен, что взглянул на советника комтура. Тот побледнел от напряжения, лицо покрылось испариной, рукоять его посоха упиралась в спину благородного Гектора.

– Здоровы ли вы?

Услышав его слова, советник вздрогнул и поспешно кивнул.

– Да нет, видать, раз глупости такие говорит, – недовольно заметил Хако. – Какой Божий суд для дьяволова отродья?

Салазар не пропустил мимо ушей слова, оброненные госпитальером.

– Требую суда Божьего.

– Ты хоть знаешь, в чем он заключается, волшебник?

Кажется, юноше было все равно.

– У меня появится шанс спастись?

Словно в ответ на его слова, воронье одобрительно закаркало. Стая закружила над валом, и шум этот подхватили люди. Больше казней толпа любила развлекать себя рыцарскими поединками. Старик Кано недовольно поморщился.

– Ты не понимаешь, о чем просишь.

Маг поклонился.

– Так не сочтите за труд объяснить.

Заговорил Северус Снейп, причем сделал он это с поспешностью, ему не свойственной.

– На Божьем суде волю Господа определяет поединок. Два рыцаря встречаются в бою и бьются до крови или до смерти, как решит благородный комтур. Если твой защитник победит, тебе будут прощены все грехи. Дабы не совершить новых, очернив имя своего спасителя, ты будешь обращен в нашу веру, примешь крещение и станешь служить своему избавителю до конца дней. Если победит соперник, выбранный заступнику Орденом, участь твоя будет незавидна. Как уличенного в смертных грехах и ворожбе, тебя ждет костер. А если до того умрешь от пыток, тело твое будет разрублено на куски и брошено на перекрестках дорог в назидание остальным магам.

Сказанное Салазара не обрадовало.

– Могу я сам взять меч и защищать себя?

– Нет. Пока ты обвинен в ведьмовстве, ни один рыцарь против тебя на бой не выйдет, а значит, суд не состоится и тебя признают потерпевшим поражение. То же самое случится, если ты трижды попросишь рыцарей встать на твою защиту и трижды получишь отказ.

– То есть меня просто ждет смерть? Выбирать защитника мне, полагаю, из тевтонцев? Мне не позволят послать весть друзьям?

– Нет, все решится здесь и сейчас. – Кано фон Рабе этот разговор утомил. – Хватит ли тебе решимости, нечестивец, после всего услышанного просить суда Божьего? Если сейчас покаешься в дерзости да в ноги комтуру бросишься, может, тебя придушат веревкой перед сожжением.

Скованными руками пленник провел по своей длинной шее. Та была чудо как хороша, несмотря на грязь и синяки.

– Жаль красоту такую удавкой портить, – почти слово в слово озвучил он окаянные мысли Гриффиндора. – Да только без кожи я еще хуже выглядеть буду.

– Значит, отказываешься?

Слизерин покачал головой и громко провозгласил:

– Божий суд!

Его слова вызвали недовольство только у фон Рабе и Хако. Молодые рыцари зашептались о том, как откажут язычнику, приди тому в голову мысль поклониться им в ноги. Кажется, никто не сомневался, что у того не найдется защитника.

– Что скажешь, комтур? Дерзость неслыханная, хоть и бестолковая, – заметил грузный госпитальер. – Вели его сжечь в назидание, а то до обеда не закончим.

Благородный Гектор, казалось, утратил всякий интерес к происходящему.

– Ну отчего же народ не потешить? Да и нет ничего дерзкого в том, чтобы волю Божью клинкам вверить, на этом стоит служение воинов Девы Марии. – Он посмотрел как будто сквозь волшебника. – Проси защитника, время мое не трать.

Маг бросил взгляд в толпу крестьян, но она испуганно отступила, будто тому в голову могло прийти попросить пахаря выйти на вал против закованного в доспех рыцаря. Волшебник вздохнул и позволил латникам подвести его к помосту. Он долго скользил взглядом по насмешливым лицам тевтонцев, Гриффиндора обходил, зато сэра Северуса разглядывал дольше других. Годрик подумал, что если кто и станет защищать язычника, то это Снейп, да только Салазар не сделал верного выбора.

– Может, сам мне кого назначишь, комтур?

Гектор покачал головой.

– Не буду я своих людей принуждать защищать бесовское отродье.

– И то верно. – Маг указал на дряхлого фон Рабе. – Ну что, сэр рыцарь, докажешь всем, что не помрешь от сердечной боли, едва блеск клинка увидишь?

Слова эти были так оскорбительны, что благородный Кано даже слова в ответ не сказал, разразившись проклятиями в адрес волшебного рода.

– Нет. Я так и думал. – Словно намеренно отрезая себе всякие пути к спасению, Салазар обернулся к Хако Дусмеру. – А ты, тевтонский медведь, не хочешь ли показать всем свою удаль?

– Странную смерть ты себе, язычник, выбрал, – заметил госпитальер. – Видать, и впрямь Господь людей, отмеченных тьмою, лишает разума. Не стану я проливать кровь друзей ради колдуна.

Волшебник не выглядел разочарованным. Одобрение, которое рыцари выказали словам Хако, прошумело мимо его ушей, как ветер. Тонкий, как молодой дуб, такой же гибкий, но наделенный крепостью и жаждой жизни этих деревьев, маг поднял лицо к небу, его серые глаза были широко распахнуты, словно видели что-то за далеким пределом того дня, что мог стать для него последним.

– Я не могу умереть здесь и сейчас, – сказал он по-саксонски. – Слишком многое еще не сделано, не высказано и не решено… – Маг резко опустил подбородок, его взгляд, казалось, еще сохранивший в себе мглу дождевых туч, встретился с глазами Годрика. – Я попробую поверить в тебя, а значит, и в твоего бога. Службу сослужу самой немотою своею. Не смотри, что проклятый, протяни руку – и брата я не предам.

Гриффиндор забыл, что вокруг них бушует людское море и сотни глаз сейчас прикованы к его лицу. Он видел только волшебника, слушал лишь его голос и понимал: разгадал его маг. Будь у него хоть один иной шанс спастись, отказал бы ему Годрик, не задумываясь, но этот человек саму судьбу свою к его ногам бросил.

– Не угрожай. Я век свой как-нибудь проживу и без витиеватых слов.

Салазар удивился.

– Чего же ты хочешь?

– Проси. Меня, пса тевтонского, от всего сердца проси о помощи, без лукавства. И если брата во мне видишь в ведьмовстве окаянном, покажи, как добр можешь быть к сородичам своим. Не угрозой, но желанием понять и принять слово мое. Обещай креститься в веру, стань моим братом во Христе. Тогда я протяну тебе свой меч.

Что ж, он тоже не ошибся в волшебнике. Лицо того вмиг сделалось жестоким и отрешенным. Похоже, в вопросах чести он был ревностным хозяином своему слову.

– Проще было бы, зови ты меня рабом.

– Мне не нужен слуга. Ты же первый назвался братом. Так поклянись им стать.

– Нет. – В том шаге назад, что сделал волшебник, чести было больше, чем во всех его речах.

Годрик улыбнулся и подумал: душа того, кто готов умереть, но не стать лгуном, – не самая пропащая.

– Тогда проси безо всяких обещаний.

– И ты поможешь?

– Не узнаешь, не попробовав.

Магу было так сложно переступить через свою гордыню, что Гриффиндор почти сжалился над ним, но не отступил, помня: у истинного покаяния цена всегда высока.

– Спаси меня. – Слова прозвучали тихо, но он и не требовал иного.

Достав из ножен меч, Годрик рукоятью вперед протянул его Салазару.

– Целуй распятье, и сегодня он послужит тебе.

Маг наклонился. Всего на миг коснулся он губами фигурки Христа, а потом, словно полоумный, сделал шаг вперед и прижался ртом к запястью самого Годрика, да так, что тот против воли сжал пальцы, и острое лезвие обагрилось кровью. Он ожидал насмешки, какого-то упоения своей выходкой, что продемонстрирует юный наглец, но лицо того было тревожно.

– Жар у тебя… – Салазар с ненавистью взглянул на кандалы на своих руках.

Он так забился в путах, что латники поспешили его схватить. Только тогда Годрик вспомнил: не одни они тут. Сэр Северус переводил их разговор комтуру и другим рыцарям, но, как заметил Гриффиндор, впервые ощутив подобие доверия к этому человеку, ловко перевирал сказанное.

– Язычник сказал, что примет веру и станет своему спасителю слугою во Христе.

Комтур кивнул, но прочих рыцарей слова Снейпа не убедили.

– Чтобы меч тевтонский ведьмовство защищал… Да где такое видано? Только иноземец на такой позор решиться мог.

– А может, рыцарь Гриффиндор свою гордыню ценит меньше, чем возможность наказать неверного? Что если кровь свою пролить позволит?

Рыцари негодующе перешептывались, а Годрик застыл, ожидая решения благородного Гектора. Тот вдруг вздрогнул, словно стряхнув какое-то наваждение. Впервые взгляд, которым он наградил своего рыцаря, был полон досады и боли.

– Уж если вверять Богу судьбу свою, то не царапинами кровоточащими его волю мерить. Бой будет насмерть. И раз положился ты, сын мой, на слова никчемного язычника, то за веру его клятвам будешь биться как есть, без доспеха, против рыцаря в полной броне. – Комтур бросил взгляд на свое воинство. – Назначить кого или сами вызоветесь?

Тевтонцы молчали, видимо, взвешивая свои шансы принести победу Ордену. На какое-то мгновение Гриффиндору показалось, что его вызов примет Снейп, но тот, бросив взгляд в сторону мальчишки, вцепившегося пальцами в помост и недоуменно вертящего лохматой головой, промолчал. Остальные взвешивали свои шансы выйти из поединка победителями. Годрика многие не любили за лишнюю суровость и непреклонный нрав. За то расположение, что оказывал ему комтур, и за то, что рыцарь не кичился им, как, впрочем, и своей ратной славой. Вот ее и боялись сейчас, не полагаясь на защиту Господню. Гриффиндор был отчаянным бойцом, а мечом, что вернул в ножны на поясе, владел лучше, чем копьем или секирой. Несмотря на высокий рост и силу, не лишен он был и ловкости. Дрался с умом, опережая действия противников так же легко, как читал свитки летописей.

– Давеча вы изволили обвинить меня в трусости перед лицом ворожбы. – Годрик почти с сожалением взглянул на молодого сэра Эберхарда, которого подначивали к вызову глупые приятели. Борясь с сомнениями, юноша бросил взгляд на Кано фон Рабе, приходившегося ему дядей, и старик благосклонно кивнул. – Нет большей доблести, чем опровергнуть эти обвинения в поединке за волю Божью.

Гриффиндор пожал плечами.

– Это ваш выбор. Если комтур его поддержит, я от своего слова не откажусь.

На самом деле ему было не по нраву само решение о поединке насмерть. Впрочем, оставалось надеяться, что комтур изменит свое решение, не позволив ему убить отпрыска семьи фон Рабе.

– Вы можете выбрать любое вооружение.

– Оно будет полным. Я бы даже испросил разрешения привести из замка моего боевого коня.

Комтур кивнул.

– Не возражаю. Поединок начнется за час до обедни. – Он обернулся к Снейпу. – Пусть слуги принесут нам поесть, хорошая закуска будет уместна. Прикажите посыпать песком землю. Трава скользкая от утреннего дождя. И, Господа нашего ради, велите разогнать палками ворон, пока те не напророчили нам еще какую беду.

***

Людольф бросал полные ярости взгляды на язычника. Того привязали к кресту, но костер под ним разобрали. Слизерин выглядел обеспокоенным и не отводил взгляда от лица своего защитника. Кажется, его уверенность в собственном спасении была не сильна. Слишком уж заметно пылали от лихорадки щеки рыцаря.

Годрик старался не обращать на него внимания. Он несколько раз резко повернулся, взмахнул рукой и недовольно покачал головой.

– Еще немного ослабь повязку.

Пальцы мальчишки дрожали от гнева.

– Да как этот язычник посмел! – Он с тоской взглянул на Гриффиндора. – Может, ему воды с отравой поднести? Сам помрет – вот вам и решение Господне.

– Глупости ты городишь, да еще и Бога нашего не чтишь. Все будет по его воле. Если я совершаю ошибку, то готов понести наказание.

Людольф вздохнул.

– Если с вами что случится, все одно я этого мага изведу, не побоюсь греха.

– Если я буду убит, с этим справится и почтенный Эразмус, не придется тебе мараться. Лучше следи за тем, что делаешь. – Мальчишка, переполненный злобой, виновато взглянул на свои пальцы, терзавшие узлы повязки. – Доброты в тебе мало… – посетовал Годрик. – Не на всякое зло надо ненавистью отвечать. Не в этом воля нашего Господа.

Пристыженный Людольф молчал, пока не справился с работой.

– А так?

Гриффиндор взмахнул рукой, словно рассекая воздух невидимым мечом, и, несмотря на резкую боль в боку, вздохнул полной грудью.

– Сгодится. – Он надел рубаху и подпоясался. Проверил, легко ли покидает ножны меч. Осмотрел свои сапоги, не разошлись ли где. В бою многое зависело от мелочей, еще отец приучил быть к ним внимательным. – Ну, с Божьей помощью.

Годрик поклонился комтуру, показывая свою готовность к поединку. Сэр Эберхард, которому двое слуг помогли сесть на закованного в доспех коня, опустил забрало. Гриффиндору не раз доводилось проводить с этим юнцом тренировочные бои, и недооценивать противника он был не склонен. Но и отрицать его самонадеянность смысла не было. С копьем тевтонский рыцарь управлялся не хуже Годрика, и в его приказе привести боевого коня был бы толк, если бы всадник не имел дела с пешим противником. Не будучи скованным тяжелым вооружением, саксонский рыцарь мог бы погибнуть от атак конника только в силу своей неловкости. Увернуться от копья труда не составляло, главное было при этом – не оказаться затоптанным лошадью, облаченной в украшенные шипами латы.

Отец Петр вышел в центр посыпанной песком арены. Прочитав короткую молитву, он обратился к комтуру:

– Да свершится Божий суд, на котором будет решена судьба обвиненного в ведьмовстве.

– Начнем, и да пребудет с нами воля Божья. – Благородный Гектор подождал, пока капеллан уберется прочь с вала, и поднял руку. Друзья и слуги сэра Эберхарда поспешили отойти за пределы обозначенного круга.

– Вернись на помост, – приказал Гриффиндор Людольфу. Мальчишка поспешил прочь, но, проходя мимо мага, не удержавшись, плюнул тому в ноги. Салазар не обратил на этот жест никакого внимания: его, кажется, в тот момент не волновало ничего, кроме собственной участи.

Убедившись, что все готово к поединку, комтур бросил на песок стальную перчатку. Сэр Эберхард не тратил ни секунды. Площадка была слишком мала, чтобы пустить коня галопом, и рыцарь, опустив копье к земле, взмахнул им вокруг себя, рассекая воздух, и медленно двинулся вперед. Выбранная им тактика была верна. Гриффиндор, как и подобает более опытному воину, даже кивнул одобрительно. Он не спешил с атакой, медленно двинулся влево, изучая скорость, с которой вращается копье. Защита была хороша, но отнимала у Эберхарда много сил. Будучи облаченным в броню, рыцарь не мог долго вращать копье, ему бы не хватило дыхания, а возможность дышать полной грудью в поединке – дело не последнее. Рыцарь понимал это и, разгадав маневр Годрика, ожидавшего, пока в защите появятся бреши, чуть пришпорил коня, старясь ускорить их столкновение.

Легкость, с которой Гриффиндор мог передвигаться по арене, скрадывалась небольшим размером самого ристалища. Бросив тревожный взгляд на толпу крестьян, он понял, что не может допустить лишних жертв. Если племянник фон Рабе увлечется преследованием, то его вместе с конем может занести прямо в хлынувшее к кругу людское море, возбужденное схваткой. И тогда никто не возьмется сосчитать, сколько селян он затопчет. Подмечая каждое движение копья, он медленно пошел на сближение. Рыцарь ускорил свои атаки, но именно этого и добивался Годрик. Когда к копью прикладываешь большую силу, сразу остановить его движение невозможно. Он дождался удобного момента и бросился вперед. Острый наконечник просвистел в дюйме от его лица, и рыцарь нанес удар мечом по ремням подпруги. Эберхард взвыл от злости. Понимая, что остановить копье и использовать его как оружие он уже не успевает, тевтонец что есть силы вбил его в землю и, используя как опору, соскользнул c седла, на ходу выхватив из креплений на бедре тяжелый боевой топор. Коня от этих действий воина зашатало, из-за тяжести брони он рухнул на песок и подняться уже не смог.

– Ловко, – признал Эберхард и бросился в атаку. Та вышла несколько беспорядочной, но преследовала ту же цель, что и его действия с копьем: защитить себя, наудачу нанося рубящие удары такой силы, что если бы хоть один из них достиг не защищенного броней сакса, тому было бы уже не подняться.

Годрик был не из тех, кто тратит время на разговоры. Он не проявлял лишней расторопности, кружа вокруг соперника и запоминая его движения.

– Экие пляски вы тут устроили, благородный Гриффиндор. Будто само адское пламя, что ждет язычника, вам уже пятки палит. Ну и кто же из нас трус?

Тевтонцы одобрительно загудели, подбадривая своего товарища. Годрик их воплей не слушал, полностью сосредоточившись на атаках Эберхарда, и нашел в них брешь. Он сделал резкое обманное движение, точно зная, что противник в его ловушку не попадет. Как и ожидалось, рыцарь лишь хмыкнул и перекинул топор в другую руку, ожидая истинной атаки, но не учел, что отсутствие тяжелых лат добавляет Гриффиндору маневренности. Тот легко остановился и нанес удар по тому же месту, в которое и метил с самого начала. Раздался хруст костей. Перчатка на руке Эберхарда выдержала столкновение с острым лезвием, но вмятина на ней и разъяренный вой рыцаря свидетельствовали, что Годрик достиг цели, и запястье правой руки фон Рабе было сломано. Левой тот управлялся с оружием очень скверно – впрочем, торжествовать Годрик не спешил. Резкие движения обошлись ему дорого. Из-за сосредоточенности на битве он не чувствовал боли, но ощущал, что ослабленная повязка дала ране разойтись и его бок заливает теплой кровью. Теперь многое зависело от того, оправдаются ли его расчеты. Фон Рабе его не подвел и впал в ярость. Понимая, что враг сейчас слаб и долго не выстоит, он кинулся вперед, беспорядочно атакуя. Эберхард знал, что в ловкости и опыте ему Гриффиндора не превзойти, поэтому старался измотать того, дождаться, пока кровь, замочившая рубаху саксонца, отнимет силы, но Годрик больше не отступал. Он отражал удары с такой мощью, что искры сыпались наземь, а ноги по щиколотку уходили в песок. Он продержался до того мига, когда дыхание подвело его противника, и резко нанес удар по шлему, в последний момент повернув руку так, чтобы тот пришелся плашмя, но не умалил силы. Эберхард был сбит с ног и оглушен. Он рухнул на колени, чем и воспользовался Гриффиндор, ударом сапога выбив из его рук топор. Все было кончено. Приблизив острие меча к стыку между шлемом и нагрудником, он потребовал:

– Признай поражение.

Фон Рабе молчал. Только теперь слуха Годрика достигли восторженный рев крестьян и мертвая тишина, что царила на помосте.

– Это был воистину суд Божий. – Голос комтура звучал торжественно. – Никто не скажет, что у защитника язычника было больше шансов на победу, чем у того, кто сражался за Орден. Значит, Господу нашему угодно обращение этого грешника, а не его гибель. Но ты еще не победил.

Гриффиндор с раздражением взглянул на меч в своей руке. Не видел он никакого смысла в жестокости и отсутствии милосердия к павшему врагу.

– Он славно сражался. Прошу у тебя позволения сохранить жизнь Эберхарду фон Рабе, дабы мог он и впредь служить во славу Господа и Девы Марии.

Старик Кано, в голосе которого гнев мешался со страхом, пошатываясь, поднялся со скамьи и преклонил колено перед комтуром.

– Присоединяюсь к просьбе благородного Гриффиндора. Дозволь племяннику моему служением искупить свое нынешнее бессилие и отдать жизнь за Господа не в поединке, а сражаясь с язычниками.

Примеру старика последовало несколько молодых рыцарей.

– Просим.

Гектор резко покачал головой.

– Да будет участь Эберхарда фон Рабе уроком всякому, кто станет воевать во славу Господа не умом, а одной своей самонадеянностью да лихим нравом. Впредь думайте, прежде чем выйти против того, кто превосходит вас силой своего духа. Ты, Годрик, бился честно, доброту твою и волю Господа упреком я не унижу, но и победы твоей не приму, пока начатое согласно слову моему не завершишь.

Гриффиндор понял: не отступится комтур, пока не покарает благородного юнца за самонадеянность смертью, а его самого – новым грехом за следование выбору, совершенному не разумом, но сердцем. В его порывах не всегда было много добродетели, но именно сейчас Годрику не хотелось оплачивать свое решение чужою гибелью, даже если спасение еще одной жизни обернется куда большей бедой. Убрав меч от горла рыцаря, он нанес ему по предплечью удар такой силы, что рассек стальной доспех. На песок брызнула кровь. Тевтонцы возмущенно зароптали, но Гриффиндор лишь усмехнулся.

– Свое мастерство я знаю. И за месяц поврежденным мною костям не срастись, так что руки эти никогда уже ничего тяжелее пера не удержат. Как рыцарь Тевтонского ордена Эберхард фон Рабе мертв. Дозволь же сохранить жизнь человеку. – Он склонил голову. – Если вышел он на ристалище не ради мести мне за слова досадные, а по долгу перед Господом, найдет он, как распорядиться оставленными ему днями.

Фон Рабе молчал, лежа на песке, но Гриффиндор чувствовал его ненависть, спрятанную за тяжелым забралом, и готов был ее принять. Он знал: не усмирит рыцарь гордыню, и жизнь будет ему худшим наказанием, чем скорая смерть. Может, проявил он сейчас не благородство или жалость, а лишь трусость собственную, нежелание лишний раз руки в кровь окунать. Тогда за это тоже поплатиться придется.

– Сочти это наказание достаточным, комтур.

Старик фон Рабе больше не прятал свой ужас. Годрик слышал, что молодой Эберхард был единственным его родичем. Благородный Кано мог и без лишних потрясений доживать свой век, Ордену он уже послужил достаточно, чтобы отказаться от хлопотных обязанностей ландкомтура. Однако, несмотря на множество болезней, держался за должность в надежде помочь племяннику добиться высокого поста при благородном Гекторе и продвинуться в прямое подчинение к маршалу. Для него исход этого боя был крушением всех надежд, но старик, по мнению Годрика, проявил чувство, против которого гордыне не выстоять – истовую отеческую любовь. Даже будучи поверженным, племянник значил для него больше, чем попранные надежды.

Теряя остатки сил, Гриффиндор склонил колени не перед своим комтуром, но перед чужим горем.

– Признай мою победу, комтур. Накажи за проявленную дерзость, но ни одной жизни сегодня не отнимай.

Гектор сделал знак рукой, приказав латникам, что охраняли язычника, оказать помощь молодому фон Рабе. Те помогли рыцарю сесть и сняли с его головы шлем. Эберхард был бледен, но не от потери крови, а от еле сдерживаемого гнева.

– Что скажешь, Эберхард? Посмотри, какие доблестные воины за тебя спину гнут. Поражение признаешь? – Юноша прикусил губу и покачал головой. Комтур вздохнул. – Что ж, значит, переоценил благородный Годрик ум твой и доблесть. В том, чтобы принять волю Господа, ничего позорного нет, и направлять злость на того, в чью руку была вложена эта воля – дело неправедное.

– Если я своей смертью приговорю одного язычника…

Комтур поднял руку, обрывая речь Эберхарда.

– Так не хочет Господь его крови. Твоя ему нынче более угодна. За гордыню свою наказан ты достаточно, так яви нам мужество это признать.

Юноша снова принялся в бессилии кусать губы. Бросив взгляд на дядю, он прочитал в глазах того мольбу и, опустив голову, прохрипел:

– Признаю поражение.

Гектор фон Оверберг встал, демонстрируя, что считает поединок завершенным.

– Годрик Гриффиндор, за тобой победа, а значит, суд Божий вынес свой приговор. Вверяю тебе ответственность за спасенную душу. Подготовь язычника к крещению и помни: пока имя он свое во Христе не получит, каждый его проступок – твой грех. Если зло он какое учинит, с тебя спрос будет. – Он строго взглянул на привязанного к кресту Салазара. – А ты помни, что будет этот спрос велик. То, что порочит моих воинов, я привык искоренять не огнем, так мечом. Госпитальеры, помогите раненым, а мы возвращаемся в замок, чтобы отслужить благодарственную обедню за то, что не оставил нас нынче Господь и даровал свою мудрость.

Годрик не сомневался, что своим поступком нажил сегодня множество врагов. Это стало особенно очевидно, когда почти все рыцари, не сговариваясь, бросились оказывать помощь поверженному им Эберхарду. Он попытался сам подняться с колен, опираясь на меч, и это ему удалось, только кровь из раны хлынула пуще прежнего, да в глазах все потемнело. Пошатнувшись, Годрик понял, что привалился спиной к чужому плечу. Обернувшись, он с удивлением увидел, что поддерживает его зеленоглазый Гарри, отданный в услужение к Снейпу.

– Спасибо.

Тот лишь сосредоточенно кивнул, забросив тяжелую руку рыцаря себе на плечо.

– До замка не дойдем, положить вас надо, но не на песок. А то еще инфекцию какую в рану занесем. – Для простолюдина парень вел себя довольно нагло и одно за другим бросал странные словечки. – И почему нормальная колдомедицина в этом дремучем Средневековье еще не существует? Надо было лучше слушать советы Гермионы, когда та настаивала, что каждый аврор должен знать хотя бы минимум чар, способных исцелить. Хотя что я смог бы без палочки… Надо носилки соорудить. – Он огляделся по сторонам и от раздражения даже ногой топнул. – Где этого Снейпа носит, когда он так нужен?!

Несмотря на бредовые речи и вопиющее неуважение, которое этот плебей демонстрировал по отношению к своему новому господину, Годрик улыбнулся, признав, что парень ему понравился. В его невысоком теле чувствовался сильный дух и то упрямство, что самого Гриффиндора привело к множеству побед над врагами и недугами.

– Скажи господину своему, пусть о бывшем узнике пока позаботится. А то ведь, не ровен час, зашибут как бы ненароком… Все старания впустую будут. – Перед глазами все плыло, но он заметил юного Людольфа, несущегося к нему с плащом в руках. – А вот и для носилок что-то пригодное. – Гриффиндор закрыл глаза. Если волю свою он с Господней нынче не перепутал, Бог присмотрит за ним, как смотрел всегда, что бы святые отцы в своих проповедях ни говорили.



Глава 6:

***

Жар нещадно терзал его тело, в горле пересохло, бок жгло огнем, каждую кость ломило от озноба, но он не тяготился своей хворью. Обычно всю постель уже разметал бы в гневе, что ни час звал бы братьев-госпитальеров, требуя немедля вернуть ему утраченную силу, а нынче лежал спокойно. Может, оттого, что виделось ему в бреду всякое… Словно был он наг, как едва рожденное дитя, и так же чист. Годрик лежал, вжавшись спиной в лесную траву, и глаз не отводил от крон огромных старых дубов, что, укрыв от солнца, наполняли его тело незнакомой силой, а грудь – живительной прохладой. Она была не похожа на ту мертвую дрожь, что пробирала его в каменных стенах. Этот отрезвляющий озноб, полный вздохами весеннего ветерка и перешептыванием листвы, был иным. Он не награждал его сердце сонливым чувством покоя, наоборот, будоражил кровь, заставлял расправить плечи, сесть, обхватив руками собственные колени, и устремить свой взгляд туда, где меж широких, покрытых морщинистой корой стволов бродила рассветная туманная дымка.

Они вышли из нее такие же нагие, как он, как сам лесной дух – мужчины и женщины, старики и дети. Кружа в неудержимом танце вокруг деревьев, пели они странные, незнакомые, тягучие, будто мед, песни, и было в их голосах дивное многообразие чувств – от истинной радости до истовой скорби. Годрик слушал эту песнь, понимая: столько не вместить в себя ни одному разуму. Сколько бы лет ни шагал ты по земле, одному такое богатство не нажить. Оно приходит к потомкам от предков, обретается в поиске новых знаний и не утрачивается перед лицом невзгод.

Он протянул руку в надежде коснуться чужой мудрости, но поймал пальцами лишь ветер. Деревья зашелестели кронами, осыпав его ворохом листвы, порождая рвущийся из груди смех, и Годрик захохотал – до слез, во весь голос, памятуя о той веселости, что была когда-то им утрачена, поминая былое, понимая тем самым, что делает шаг к чему-то новому. К этим вольным духам, таким прекрасным не в райском благоденствии своем, а в простой искренности, что не таила ни пережитой ими радости, ни затаенной скорби. Гриффиндор ощутил желание встать и присоединиться к их хороводам, но злодейка-земля держала крепко. Он с досады даже кулаком по ней ударил, а та зашипела, словно змей:

– Не твой это час – в Ромову идти. Бей, не бей – все одно не пущу.

Годрик рассердился, как недовольное дитя. От досады или вновь настигшего его жара едва слезу не пролил, но только тогда развеялось видение, когда в нос ему ударил зловонный запах. Рыцарь открыл глаза и потер их кулаком: уж больно дикая предстала перед ним картина. Колдун, что лежал рядом, потирал скованными руками ушибленную челюсть. Он был грязен, покрыт спекшейся кровью, да и синяков на его теле заметно прибавилось. На этом окаянном Салазаре живого места не было! Там, где руки, плечи и локти опутывала веревка, одежда выглядела так, словно подпалил кто, а на белой коже виднелись воспаленные кровоточащие рубцы.

Брезгливо отодвинувшись от язычника, Годрик с сожалением посмотрел на волчьи шкуры на ложе. Не одну ночь нужно висеть им на ветру, чтобы запах немытого тела выветрился.

– Долго я хворал?

– Пятый день пошел.

Маг и не думал покидать уютное ложе, а может, у него просто не осталось на это сил? Гриффиндор оглядел освещенную очагом комнату и заметил у сундука на полу деревянную миску с какой-то заплесневелой похлебкой. Та явно стояла на полу не первые сутки.

– Тебя не кормили все эти дни?

– Да кому я сдался? Нет, сам видишь, в первый день хромой твой прислужник еду принес, но от миски так разило отравой, что я попросил его больше не утруждаться. Хотя мальчишка – бездарь, конечно. От такого зелья разве что в животе забурчало бы. Хорошо хоть вода в купели не стухла, так что насчет еды распорядись уж, будь добр.

Годрик попробовал оценить свое состояние и понял, что, несмотря на легкий озноб, чувствовал он себя почти хорошо. От долгого сна или обморока немного путались мысли, но это было легко поправить крепким травяным отваром, что дарил бодрость.

– Почему никто из госпитальеров его не осадил? – Он встал с ложа и поднял рубаху, повязка на его боку была свежей, но выполненной неумело. – Коновал узлы вязал, что ли?

– Обожатель твой хромой. Тебя как в замок принесли, так он все причитал, руки заламывал да к лекарям вашим мудреным бегал. Только ни один из них не пришел. Одни занятостью сказались, другие врачевали ублюдка благородного, которого ты приложил, а третьи и вовсе от греха подальше в деревню ушли. Там у сельчан сыпь какая-то пошла, она всяко интереснее, чем сакс, что вот-вот дубам душу отдаст.

Похоже, воины Ордена на сей раз серьезно против него ополчились. Одно дело – правду о себе слышать. Раны, нанесенные словом, следов на теле не оставляют, а значит, и забываются легче. Теперь же он, пришлый, переступил черту, оскорбив одного из благородных тевтонцев ударами своего меча, послужившего защите язычника. Комтур всегда был достаточно мудр или жесток, чтобы не пытаться изменить людские сердца. Сам он мог быть по-прежнему расположен к Годрику, но не запрещал своим воинам ненавидеть того, чьи решения они сочли для себя оскорбительными. А вот Дусмер никогда его не жаловал. Наверное, на многое насмотрелся во время своих скитаний, раз в глубине души всякого иноземца готов был наречь иноверцем. Гриффиндора никогда не волновало, приходится ли он ко двору комтура. Но, глядя на раскинувшегося на постели язычника, понял: впервые он несет ответственность не только за свою судьбу. Злоба – она ведь не всегда ранит того, на кого направлена. И жалкое состояние Салазара было тому лучшим подтверждением.

– Значит, сакс? Больше не пес тевтонский?

Сероглазый улыбнулся. На фоне его растрескавшихся опухших губ полоска белых зубов сверкнула как-то особенно ярко.

– Долг не тяготит, пока его выплатить можно… С псом какие счеты вести, а тебе, сакс, я больше не невольник. Жизнь за жизнь.

Не без гордости он показал раны под веревками. Гриффиндор почувствовал горький привкус во рту.

– Ворожбой меня исцелил?

Ничуть не стыдясь своего дара, Салазар кивнул.

– Если бы не это, сдох бы ты, как брошенный хозяином пес. Не забивай себе голову сущей ерундой, рыцарь. Одним грехом больше отмаливать, одним меньше... Кто же их считает?

– Я, – признался Годрик и, несмотря на огромное желание отвесить магу тяжелую оплеуху, лишь вздохнул. Слишком слаб был волшебник, чтобы кулаком учить разуму. – Больше ворожбы никакой не твори. Дурной из тебя выйдет сын моему Господу, раз с силою своей справиться не можешь.

Салазар хмыкнул.

– Может, повременишь с проповедями? А то ведь помру, до конца их не дослушав.

С трудом поднявшись с постели, Гриффиндор натянул сапоги. Несмотря на то, что штаны его имели вид измятый и неопрятный, а мокрая от пота рубаха липла к телу, он достал из сундука самый дорогой из своих плащей. К нему Гриффиндор надел перчатки из толстой дубленой кожи, которые уберегли бы его руки от ссадин, уж слишком щедро саксонский рыцарь собирался нынче раздавать оплеухи. Бог с ними, с рыцарями, но уж челяди-то не стоило забывать о том, что приказы благородного Людольфа игнорировать не стоило. Меч, с которым он привык сражаться, так и остался в ножнах, а к поясу рыцарь приладил боевой топор. Оружие это он не любил, несмотря на то, что управлялся с ним недурно. Зато для демонстрации силы оно подходило лучше других.

– Здесь жди.

Приказ был довольно глуп. Маг не выглядел готовым немедля броситься в бега. «Почему он вообще остался? – спросил себя Годрик. – Когда я хворал, мог бы легко скрыться. Разрезать путы о клинок на стене – дело нехитрое. Или и впрямь лишил его Господь разума, или держит что-то мага в замке». Насчет благородства или чувства благодарности пленника Гриффиндор предпочитал не заблуждаться. Ну, исцелил тот его раны, только, скорее всего, из опасения самому от голода помереть. И чего эта мысль так его взбесила? Впрочем, сейчас Годрик не собирался усмирять собственное негодование. Оно ему пришлось как нельзя кстати.

Выйдя из своих покоев, он оказался на крошечной площадке, где и двум слугам с ведрами было бы трудно разойтись, и по крученой лестнице спустился в широкий коридор. Другие рыцари в башнях жить не любили и предпочитали не создавать лишних препятствий на пути к своим покоям. Коридор был щедро освещен факелами, отчего своды потолка давно почернели. Годрику холодный камень был больше по сердцу, чем хлопья сажи, падавшие на плечи, а потому ничем, кроме очага, он свои покои не освещал. Благодаря отводу воздуха, что он соорудил, как это было принято в замках франков, в его покоях не плавал удушливый чад, от которого вечером в замке было не спастись. Вот и сейчас, не успел он еще спуститься к трапезной, а в горле уже запершило. Может, поэтому, когда он распахнул дверь и оглядел рыцарей и челядь тяжелым взглядом, первые же звуки собственного голоса показались ему глухим собачьим лаем.

– Трапезничать изволишь, комтур?

На него тут же уставились десятки глаз. Благородный Гектор встал, покачиваясь от выпитого вина. Его улыбка показалась Годрику искренней.

– Вижу, ты оправился от ран. Так не томи, присоединяйся к нашему славному пиру.

Прочие рыцари от изъявления восторгов воздержались. Вслед за комтуром встали с поднятыми кубками только фон Рабе и Снейп, и если улыбка старика была кислой, как перестоявшее молоко, то хмурое лицо советника на миг выразило подобие удовольствия. Но больше всего обрадовался ему Людольф. Вскочив со своего места, он, хромая, поспешил через зал и без стеснения бросился на шею рыцарю. Тот отстранил руки юнца, больше удивившись восторгу, что выразил слуга по имени Гарри. Мальчишка едва кулаком себя в грудь от радости не ударил. Рыцарь даже смутился. Старыми приятелями они не были, так почему этот норманн радовался так, будто доброго друга встречает?

– Приглашения я твоего не приму, комтур, и за один стол с тобой трапезничать не сяду, пока Господу нашему долг свой не выплачу. Приняв мой выбор, окажи своей милостью, помоги донести в целости крест, данный мне Создателем.

– Так разве кто мешает твоему усердному служению?

– Разве не донес до тебя сын, что за все эти дни ко мне в башню не было прислано ни одного госпитальера? А того, чье обращение в истинную веру угодно Господу, не просвещали, а голодом морили?

– Сам в этом бою ты победу взял, сам и тяготы ее сноси.

Именно таких слов Годрик и ждал. Взяв в руку боевой топор, он легко метнул его в один из щитов, украшавших стену, да так, что тот раскололся надвое и со звоном повалился на каменные плиты пола.

– Тем, кто мешает исполнению моего долга, другом я отныне быть не намерен. С челяди ответа за их действия требовать не стану. – Он бросил взгляд на слуг и усмехнулся. – Но дури выбью достаточно, чтобы узнать, чьими приказами мой пленник был оставлен без еды, а я вынужден был пять дней лежать в горячке. – Он обернулся к Дусмеру. – Если в моих покоях нынче же не будет госпитальера, завтра извольте ожидать меня во дворе замка, будучи в полном вооружении. Это же касается господина фон Рабе, у которого не нашлось куска солонины для будущего христианина. Всякий, у кого есть что мне возразить, пусть не тратит время попусту и делает это с мечом в руке.

В зале зароптали, но комтур по-прежнему улыбался.

– Нынче ты особенно дерзок, Годрик. Никак, жар твой еще не прошел. Против меня тоже с мечом выйдешь?.. Разве не говорил тебе язычник, что в первый же день я посылал сэра Северуса справиться о твоем здоровье? Он ведь, как всем тут известно, тоже сведущ во врачевании. Он и сказал, вернувшись из твоих покоев – более всего страждущему сейчас тишина да одиночество потребны. И фон Рабе с Дусмером, с которыми ты мечи скрещивать собрался, то же подтвердят. Причины не верить Снейпу у меня нет, советы его до сего дня Ордену только на пользу шли. Людольф-то после того все равно к тебе заглянул, говорил мне, что и поесть строптивцу твоему предложил, да тот отказался.

– Поесть, значит?.. – Но Людольф метнул на него умоляющий взгляд, и Годрик осекся, не договорив. Негоже было выдавать парня, ведь тот о нем беспокоился. А вот какие были у советника причины ввести братьев в заблуждение – один Господь ведает. Хотя язычник, что ни словом не обмолвился о Снейпе, тоже мог всего не сказать по каким-то своим мотивам…

Например, чтобы без помех врачевать его своей ворожбой, от которой сам чуть не помер. Вот ведь, лекари ему достались! Один готов отравить человека, но верит, что действует во благо, другой пользует христианина богопротивной магией – и тоже во благо… И ведь вылечил, паршивец, в тишине и покое.

Ярость отступила, как отступает море в час отлива, но выходки своей Годрик не стыдился. Пусть знают – случись что с его подопечным, возмездие не замедлит себя ждать. Он прошел через зал, спиной чувствуя тяжелые взгляды – ничего, не камни из пращи, выдержит. Поднял с пола топор и вспомнил почти такой же, только более грубой работы, висевший на поясе у язычника в памятный теперь уже навсегда день. Усмехнулся – крест, возложенный Создателем, оказался тяжелым. Ну, по вере и служение. Он еще усмирит строптивца – но сделает это сам, без помощи братьев, как уже обошелся без нее в эти пять дней благодаря пруссу. И Снейпу. Но благодарить или проклинать советника – с этим он позже разберется. Сейчас пора о своем непрошеном целителе подумать.

– От слов своих о поединке, если кто захочет за дерзость меня проучить, не отказываюсь. – Он обвел молчащих рыцарей спокойным взглядом. – И помочь мне с моей ношей никого просить отныне не буду. Мой это был выбор, мне и отвечать перед душой своей.

– Веришь, что Создатель вознаградит тебя за то, что дьявольское отродье твоим попечением в живых осталось? – проговорил Кано фон Рабе, его морщинистое лицо подергивалось, в сиплом голосе закипал гнев.

– Не моим попечением, а Господней волей. – Голоса Годрик не повысил и не мог взять в толк, почему старик отшатнулся от его взгляда, точно от летящего топора. Он ведь не на фон Рабе злился, а на себя, что ввязался в бесплодный спор. – Что Создателю угодна не смерть язычника, а жизнь, это не я, это Божий суд доказал. А я докажу, что даже отравленная ведьмовством душа способна бесовское начало свое отринуть и к чистой вере обратиться.

Он вспомнил про Магдебург – поговаривали, что окрещенный там недавно Геркус Монте из знатнейшего прусского рода, владевшего чуть ли не всей Натангией, в молодости был не чужд колдовству. А теперь, говорят, в самом Мариенбурге[sup]8[/sup] Великий магистр его как дорогого гостя принимает. Что ж, судя по враз перекосившимся лицам фон Рабе и капеллана, этот спор он, пожалуй, выиграл. Прихватив со стола блюдо с кабаньим окороком, истекавшим жирным соком, Годрик вышел, не вслушиваясь в поднявшийся за спиной гул голосов. Поморщился, когда уже в коридоре услышал торопливые шаги – Людольф, что ли, спешит покаяться? Видеть дурня сейчас не хотелось. Но догонял его – и наконец догнал, запыхавшись, ведь шаг у рыцаря был широкий, – другой мальчишка, еще более несуразный, чем комтуров сынок. Где это видано, чтобы слуга, чья первейшая обязанность – неотлучно находиться при господине, покидал его вот так запросто, по собственной прихоти? Разве только сам Снейп и послал. Но по первым же словам норманна стало ясно – распустил советник своего слугу, раз тот обращается к рыцарю без приличествующего его положению «господин».

– Я тоже к вам заходил, – горячо зашептал парень в своей обычной странной манере. – Принес Салазару кашу – как раз пятница была, а может, среда, я тут совсем счет дням потерял – ну, в общем, принес ему еду, но он и у меня взять отказался. Сказал, что это может помешать… – Тут слуга почему-то осекся, но собрался с духом и решительно закончил: – Помешать вашему исцелению. И Снейп… то есть сэр Северус мне тоже потом подтвердил, что да, помешать может.

– Не пойму, выгораживаешь ты язычника или к костру хочешь его подтолкнуть? – Годрик не знал, радоваться ему нежданным союзникам или огорчаться тому, что потворствующих богопротивному делу он уже и союзниками считает. – Если так печешься о его судьбе, мог бы и получше секреты его хранить – а заодно и секреты своего господина.

– Но вы же не выдадите. Теперь точно не выдадите, раз сейчас ничего не сказали остальным. – Мальчишка выдержал его взгляд достойно, не опуская глаз, и Годрик невольно подумал: да, наглец, но не трус, все-таки повезло советнику комтура со слугой. – Вы ведь и сами должны были понять, как он вас вылечил.

– Понял, и что? – проворчал Годрик: говорить мальчишке больше того, что уже сказал братьям, он не собирался. – Успокойся, не буду я его наказывать, все одно не поможет. Язычнику, что весь из греха состоит, только очищающий огонь помочь и способен. Но обращать эту душу к свету надо другими путями. Одного не пойму, – не удержался он, – какая твоему господину корысть молчать о колдовстве, коли уж догадался? Донеси он на прусса, да и на меня, что лечить себя нечестивцу позволил и утаил это от братьев, – была бы ему прямая выгода, а то и награда от комтура. Избавил, мол, стадо от паршивой овцы.

– Выгодно ему как раз молчать, – серьезно сказал парень, – от этого почти что жизнь зависит, и не только его. Вот дальше я действительно рассказывать не буду, он точно рассердится.

– Ладно, беги в зал, пока он не рассердился, что ты невесть где пропадаешь. Назначит еще какую отработку.

Годрик легонько подтолкнул парня в спину, но силу, как иногда с ним случалось, слегка не рассчитал – тот даже пошатнулся и, убыстряя шаги, закашлялся, прижимая ко рту ладони. Странный все-таки парень, и кашель у него странный, со всхлипами, словно его грудная жаба душит… И вдруг Годрик понял: не кашель пытался сдерживать слуга, а смех. Какого дьявола он смеялся?

***

Из окна вид открывался такой, что взмахнуть бы крыльями и полететь, любуясь распахнувшимся под тобой неохватным простором, почти одноцветным – пестрые заплатки хуторов, пятнышки полей и зеркальца водной глади тонут в темной зелени лесов. Лететь бы и лететь до горизонта, купаясь в воздушных струях, радостным клекотом воспевая свободу… Но перекидываться он так и не научился. Чтобы перекидываться в сокола, как он всегда мечтал, нужен простор, а здесь, в небольшой комнате на самом верху замковой башни, они только что локтями не сталкиваются. А если бы и научился – не улетел бы. Куда теперь улетишь, когда почти с той же силой, что домой – и, стыдно себе признаться, даже в Ромову – тянет к спасителю своему окаянному, саксу, упрямому и чистому душой, как дитя. К Годрику.

А тот будто и не чувствует. Или притворяется слепым и глухим, потому что собственного желания страшится? Натыкается, словно бы невзначай, взглядом – и тут же отворачивается, косится в сторону, а краснеет при этом, как не краснела ни одна из девчонок, с которыми Салазар бессчетное множество раз играл в такие вот молчаливые гляделки. Те веселые игры неизменно заканчивались к взаимному удовольствию, эта же… Началось все как смертоубийство, и один Господь знает, чем закончится.

Вот поди ж ты – жизнь бок о бок с воином Девы Марии даром не прошла, выговорилось так, словно чуть ли не с рождения Господа поминал. Салазар усмехнулся – и луны не прошло, а чужая вера не к душе, так к языку прилипла, – но тут же нахмурился.

Годрик, может, себя и обманывал, но и он, Салазар, сейчас слукавил. И в душе исподволь отыскалось место. Далеко не сразу, и уж душеспасительные беседы с поучающим «бесовское отродье» капелланом, во время которых руки так и чесались подпалить его засаленную рясу, точно были ни при чем. Как и одурманивающие тяжелым запахом благовоний, вгоняющие в сон службы, на которых он чувствовал себя не соколом, воспаряющим к небесам, а мухой в паутине слов, теряющих всякий смысл от бесконечного повторения. И Годрик там казался одним из них, монотонно бормочущей безликой фигурой. Но вот когда он молился здесь, в комнате…

Даже огонь в камине будто бы тускнел, такое чистое сияние исходило от его лица, от стиснутых в молитвенном жаре ладоней. Молился он молча, но Салазар знал: просит Годрик о спасении души, своей и человека, за которого теперь в ответе. Просит со всей искренностью и верой, на какую способен, поэтому и светится так, что лампаду перед иконой можно не зажигать. Но и другая мысль приходила на ум: бог, взывающая к которому человеческая душа способна так сиять, не может быть злым. Правда, убивали крестоносцы тоже с именем Господа на устах. Но ведь и силу Ромовы можно было использовать во зло, и осмелившийся на это тоже считался, как выражались христиане, грешником… И Салазару случалось убивать, пользуясь этой силой, но грешником он себя считать отказывался – до одного памятного до сих пор разговора.

– Не вини его в том, что пытался сделать по отроческой своей глупости, – сказал ему как-то Годрик о мальчишке, что хотел его отравить. – Дитя он еще, в замке над ним из-за увечья и бестолковости исподтишка насмешничают, даром что комтуров сынок. А я никогда его не гнал, вот он и привязался, прилип, как репей. Поэтому и тебя возненавидел, что из-за тебя я опять в жару валяюсь. Боялся, что ты мне зло причинишь, вот и решился сам на злое дело, но верил, что действует во благо.

– Как и все вы, – ответил Салазар. Сакс непонимающе нахмурился, и он спокойно пояснил: – Вы, крестоносцы, уничтожая магов, тоже верите, что действуете во благо. Разоряете наши земли, сжигаете нас на кострах – все во благо, во имя добра, как вы его понимаете, для спасения собственной души и грешных душ тех нечестивцев, которых вы на суд к вашему Господу отправляете. А мы, нечисть мерзостная, своим колдовством только зло и творим. Дома с помощью ворожбы строим, помогаем выносить плод и родить – и земле, и женщине, продлеваем жизнь тем, кто без нас давно бы с ней расстался – это все зло?

Он ожидал, что сакс вспылит – тот выходил из себя бурно, как вода из берегов в половодье, лоб краснел, на могучей шее вздувались жилы, – но тот неожиданно промолчал, лишь уставился на него своими нестерпимо яркими, точно небо в полдень, глазами. «Я знаю, что такое зло, которое творит ворожба, не понаслышке», – говорил этот взгляд безо всяких слов, и Салазар вспомнил ослепившую его вспышку и нечеловеческую мощь удара, свалившего его на землю, и понял, что эта неуправляемая магия могла когда-то действительно натворить бед. Может, он жизни кого-то лишил, не владея собой, вот и ушел в Орден – грех отмаливать? Но потерять контроль над собственной силой – это, считай, беспамятство, а с беспамятного какой же спрос. Крестоносцы-то убивают сознательно…

И тут он вспомнил чужеземца, которого совсем недавно едва не прикончил – и прикончил бы, сознательно и хладнокровно, если бы тот не заговорил с Каспинасом. Тоже ведь считал бы, что поступает во благо, избавляя землю от еще одного чужака, ненавистного уже потому, что чужак. Жалел ведь в свое время, ох как жалел, что не убил того ворона в человечьем обличье… А парень оказался другом, понадежнее иных прежних приятелей, да и со Снейпом все было, как выяснилось, не так-то просто. Да если бы и не оказался – все равно лишать жизни человека, который ничем тебе не навредил, было, как ни крути, грехом. Поэтому с тех пор и не позволял себе Салазар улыбок, когда молился сакс о его душе.

Странные он тогда испытывал чувства. Досаду, что сакс лишь свою веру почитает истинной, а убеждения остальных – ересью, и в том ничем не отличается от остальных братьев. Невольное восхищение истовостью этой веры. Но главное – сожаление, что не только его, Салазара, но и себя самого Годрик считает заложником собственной греховной природы, что по-прежнему ненавидит дарованную ему огромную силу и страшится ее. «Откуда же в тебе эта сила, как не от Господа вашего?» – как-то сказал ему Салазар. Сакс тогда потемнел лицом и кольчугу, что держал а руках – полдня провозился с ее починкой, балбес, а с помощью магии за пять минут бы справился, – смял так, что Салазар даже колдовством еле-еле потом расправил: испуганный металл с трудом поддался уговорам. По правде говоря, он думал, что оскверненную ворожбой кольчугу сакс никогда больше не наденет, но, видать, с деньгами у крестоносца было туговато – носил. А когда комтуров сынок ревниво поинтересовался, кто ж ему так доспех выправил и начистил – покраснел так, что Салазару захотелось выставить хромоногого сосунка за дверь, чтоб одному, без помех, любоваться этим смущением.

Чего уж там, он и во время молитвы любовался Годриком, не очень-то и скрываясь – тот в своем экстазе все равно ничего не замечал, как не подозревал, насколько красив в такие минуты. Льняные, давно нестриженые пряди, освещенные золотистыми отблесками каминного пламени, кажутся языками костров, что пылают в священных рощах во славу Перкунаса, румянец на молочно-белой коже – как пышущие жаром угли, а глаза сияют, как небо над Ромовой. Клял себя Салазар за такие сравнения, но не мог от них удержаться, да уже и не хотел.

Что-то долго он сегодня на этом их совете – уже и тени от замковых стен удлинились, солнце к закату… В последнее время Годрик на конвентах, да и на пирах, до которых так охоч был комтур, не задерживался. Выслушивал только то, что касалось орденских дел, и торопился в башню, откуда Салазар спускался только на общую молитву да на беседы с капелланом. Должно быть, лицо у него после тех бесед было такое, что сакс в эти дни собственными наставлениями ему не досаждал, опасаясь, верно, что язычник что-нибудь подпалит. Но разговоры о вере у них, конечно, случались – иные заканчивались как та беседа о зле во благо, тяжелым молчанием крестоносца. А то еще и в замковый двор уходил Годрик на долгие часы, упражняться с мечом, выплескивая в яростных выпадах злость, которую хотел бы сорвать на упрямом язычнике. Но были и другие разговоры, и иногда Салазар с удивлением чувствовал – не только в нем, в Годрике тоже что-то поддается, прежние истины наполняются чем-то новым.

Иногда так случалось, когда он вспоминал цитаты из Библии. Салазар долго не мог для себя решить, как относиться к тому, что все основы своей веры христиане черпают из мертвой книги. Все, во что он верил и что любил, было зримым, вещественным, все правила, по которым жил, не было нужды доверять глине или пергаменту, чтобы лучше запомнились – они были вокруг, в шуме родных лесов, в журчании рек, в тихом шепоте камней. Обними дуб, прижмись щекой к теплой шершавой коре – и поймешь, зачем жить на этом свете, чего держаться, что защищать. А тут – безжизненный свод правил и поучений на коже убитых животных... Судя по злому взгляду капеллана, тогда в замковой церкви он подошел к священной книге непозволительно близко – наверное, огреб бы подзатыльник, если бы Годрик словно невзначай не положил ладонь на рукоять меча. Салазар понимал, что подставляет сакса, и все-таки позволил себе еще постоять, надеясь, что что-то поймет, почувствует…

И почувствовал. Сквозь мертвые закорючки букв, сквозь запах выскобленной до желтизны кожи явственно проступала магия, и суть ее была той же, что в его мире, подспудный жар ее согревал так же, как теплые стволы священных дубов. «Ромова…» – шептал тогда Годрик, разметавшись в жару. Помнит ли он, что в полубеспамятстве спутал чужих богов со своими, а если помнит – понял ли, что и не спутал вовсе, а, может быть, подобрался к некой истине? Салазар и сам был не уверен, что сможет облечь эту ускользающую истину во внятные слова, но тоже помнил, каким волнением наполнила его однажды фраза, что произнес Годрик – и то, как изменилось при этих словах лицо сакса.

– Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла… – Вот тут-то Годрик и запнулся, и задумался, и задержал взгляд на язычнике намного дольше, чем обычно себе позволял, а Салазар на этот раз не стал играть в лукавые гляделки и не отвел глаз. Кто знает, до чего бы они досмотрелись, если бы не вошел – как обычно, без спроса и позволения – настырный комтуров сынок с каким-то приказом от родителя…

Дверь заскрипела – не так, как при появлении Годрика, тогда она мало что о стену не ударялась, а сейчас скрипнула тихо и вкрадчиво, – и в проеме показался Людольф. Вот уж точно – вспомни злого духа… Глаза на остроносой физиономии юнца и впрямь горели каким-то недобрым торжеством, губы растянулись в странной усмешке, и Салазар подобрался – большого вреда сосунок причинить не мог, но мелко напакостить, как тогда, с отравой, был вполне способен.

– Сэр Годрик не появлялся? – спросил он так, словно заранее знал ответ. Да, фраза была заготовлена, только вот терпения насладиться паузой у парня не хватило – не дожидаясь, пока Салазар что-то скажет, он выпалил:

– Хотя да, не до тебя ему сейчас, язычник. Комтур поручил ему дело поважнее, чем за тобой присматривать, убогая твоя душа. Теперь, когда от мерзкого советника он наконец избавился, отцу как никогда нужны твердые в вере помощники и советчики. И он признал – совет, что некогда дал ему благородный Годрик, самым лучшим оказался!

Он снова замолчал, теперь явно надеясь вытянуть из прусса встревоженные вопросы – как это избавился, что за совет такой? Но Салазар не собирался доставлять сосунку радость своим беспокойством, хотя дурное предчувствие мгновенно заскребло внутри, кольнуло под ложечкой. Во что там опять ввязался этот загадочный сэр Северус? Прав был Гарри, неприятности к этому человеку так и липнут! И что, ради всех богов, за совет такой дал комтуру Годрик, раз Людольф чуть не пританцовывает от счастья, что к его обожаемому Гриффиндору прислушались? Да, можно было не спрашивать – юнца распирало, и долго в молчании он не продержался.

– Колдуном оказался благородный сэр Северус, таким же нечестивцем, как и ты, дьяволово отродье, только ему-то избавление от костра посредством Божьего суда не грозит – ни один из братьев за него не вступится! В замке терпеть его не могли – так же, как тебя, чуяли недоброе, но истина только теперь открылась. Отвращал он комтура своей ворожбой от помыслов, что угодны Господу – истреблять язычников, не щадя проклятой крови. Соблазнял братьев лукавыми посулами – если, мол, мирно торговать с местным людом, божков их нечестивых не трогать, в Ордене богатства прибудет… Тьфу! Только сэр Годрик по доброте своей к нему благоволил, как и за тебя в благородстве своем вступился – теперь уж, надеюсь, поймет, сколь опасно бывает пригреть змею. Да слуга его придурковатый бегал за господином как собачка, и добегался – обоих решено огню предать.

– Слуга-то в чем замечен? – не выдержал Салазар. Снейп, видимо, все-таки сглупил и попался со своим посохом, но Гарри при всем желании не смог бы колдовать без специальной палки, которым в их мире пользуются маги, это он еще в темнице объяснил.

– А в грехе богомерзком, которому оба без стыда в роскошных покоях сэра советника предавались, – хихикнул Людольф, раскрасневшись так же бурно, как краснел Годрик, но этот румянец вызвал у Салазара лишь омерзение. – Да и сам, как оказалось, смыслит в ворожбе не хуже господина… Я самолично все видел и истину тут же раскрыл комтуру и братьям. За мужеложство, чтоб ты знал, наказание в Ордене одно – смерть, на кресте, железном крюке или виселице – все едино, но для колдунов решили выбрать костер. А сожгут их в вашей драгоценной Ромове, вместе с ней и сожгут. Хороший совет дал в свое время сэр Годрик – спалить проклятые дубы, да колдун отсоветовал. Но развеялась его черная ворожба, а скоро и Ромова твоя развеется по ветру – а там, глядишь, и тебя спалят, когда сэр Годрик наконец прозреет!

А он ведь не лжет. Внутри уже не скребло – раздирало, жгло, подобно тому костру, на котором скоро гореть Гарри и Северусу – впервые он мысленно назвал так Снейпа с тех пор, как счел его предателем. Вот о чем говорил Северус в темнице, когда упомянул о Криве – чтобы тот сам проник в замок или подослал кого, чтоб ворожбой людей и священные дубы защищать… Глупец ты, Салазар, как есть глупец. Да еще и слепец бесчувственный – как можно было не заметить, какими глазами смотрит Гарри на своего «господина»! А вот комтуров сынок углядел… Говоришь, зло во благо, так, благородный Годрик? При мысли о саксе стало совсем плохо. Боль, кипящая внутри, требовала выхода – и ублюдок, взвизгнув, еле успел пригнуться. Притолока над его головой обуглилась от пламени – в последний миг Салазар успел изменить направление полета огненного сгустка. Убийство доносчика он бы в грехах за собой не числил, но нельзя было сейчас так подставляться, когда Ромову надо как-то спасать, а помочь некому…

– Бесовская кровь, дьяволово семя! – продолжал визжать парень уже за порогом, судя по спотыкающимся шагам, ковыляя к лестнице. И вдруг оскорбленный визг разом сменился радостным собачьим поскуливанием, приближавшимся теперь вместе с другими шагами, звучными и твердыми. Вот и хозяин покоев пожаловал… Салазар оперся о стену, прикрыл глаза: если сейчас увидит тевтонца, огонь полетит прямо тому в лицо.

– Пламя в меня метнул, проклятый язычник! – захлебывался Людольф. – Еле успел увернуться…

– Жаль, что не попал, – вдруг ответил голос, который Салазар узнал бы теперь даже в бреду – но и в бреду ему не могло привидеться, что этот голос способен такое выговорить. – Мне бы меньше мараться пришлось.

Он распахнул глаза – может, происходящее и вправду мерещится? – но увидеть успел немногое. Судя по тому, что Годрик брезгливо, как кошка, отряхивал руку о свой неизменный стеганый камзол, доносчика попросту вышвырнули за дверь. С невеселой короткой усмешкой глянув на ошалело моргающего Салазара, сакс вошел было в комнату, не обращая внимания на униженный скулеж в коридоре, но передумал и шагнул обратно.

– Не гнал я тебя, Людольф, не хулил, как прочие, надеялся, что вырастешь в человека, – донесся из коридора его голос – вроде спокойный, но на месте комтурова сынка Салазар предпочел бы просочиться сквозь стену. – Ждал, что добрый пример победит в тебе дурную природу. Что ж, не вышло, и тут никудышным я оказался наставником… Эх, парень, даже свою ко мне приязнь умудрился ты испохабить. Тошно стало, что с пруссом я больше, чем с тобой, времени стал проводить, приревновал его ко мне, говоря по-мирски? Вот и шлялся по замку, подглядывал да подслушивал, чтобы уличить кого другого в непотребстве да меня чужим несчастьем припугнуть – вот мол, что с тобой будет, коли своей греховной природе поддашься?

– Я… я не тебя, благородный Годрик… Я только зло изобличить хотел и язычника твоего приструнить, – залепетал Людольф, но голос, в котором сквозь напускное спокойствие уже проступало рычание, перебил его оправдывающийся скулеж:

– Ты только в себе зло изобличил, отправив на костер людей, которые в этом замке никому зла не сделали, а ты от них так и вовсе только добро видал. Забыл, как хвалился мне, сколько рецептов чудодейственных мазей да притираний у Снейпа выклянчил? Забыл, как только позавчера слуга его первым к тебе подбежал, когда ты на скользкой от дождя соломе растянулся?.. Убирайся с глаз моих, паскудник, и чтоб в башне я тебя больше не видел, нечего тебе делать в моих покоях. А замечу, что подслушиваешь или подглядываешь по всегдашней своей привычке – уже не в коридор выкину, а с лестницы спущу. А она крутая да скользкая, живо дурь из башки выбьет, коли башка цела останется. Понял?

Всхлипывание затихло, и Годрик снова заговорил, уже тише и с сожалением, окрашенным печалью:

– Если б ты и вправду колдуна разоблачить хотел, если бы за веру радел и о благе Ордена пекся, понял бы я тебя, Людольф. Да только тебе не это было надобно. А чего тебе надобно – ты и сам не знаешь, только не любовь это, дурашка. Не таит в себе зла истинная любовь. Поймешь еще, коли и вправду кого полюбишь, как я недавно понял. Помнишь место одно из Священного писания? Сколько раз я читал его и в проповедях слышал, а только сейчас понял по-настоящему. Любовь…

Салазар повторял за тихим голосом простые слова, что были нацарапаны кем-то неведомым на выскобленной коже, и горло саднило от непрошеных слез. Много раз случалось ему признаваться в любви, бывало, что признавались ему – но никогда еще он не выговаривал сам и не слышал такого переворачивающего душу признания. Сакс не только его – собственную душу должен был перевернуть, чтобы увидеть мир вокруг, и себя, и его, Салазара, другими глазами, увидеть и не испугаться истины, а принять ее открытым сердцем. Потому что любовь… – почти беззвучно повторил он за Годриком слова, что не прозвучали во время того разговора. Зато отчетливо звучали сейчас, и выговаривавший их голос был ясен и бесстрашен.

– …Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Иди, парень. Помолись, да не только о том, чтоб простил тебе Создатель греховные твои помыслы и поступки. Помолись о людях, которых ты к смерти приговорил, потворствуя своим прихотям. И обо мне помолись, если захочешь – ухожу я из Ордена – слишком уж грешен для здешней добродетельной братии. Так что прощай, Людольф, и храни тебя Господь.

Спотыкающиеся шаги и сдавленные всхлипывания давно затихли, а иных, тяжелых и звучных, шагов в другую сторону, к двери, все еще слышно не было. Наконец Годрик вошел, и глядел он куда угодно, только не на оцепеневшего у стены Салазара. Передвинул табурет, поправил свисающие с ложа шкуры, подбросил дров в камин, а молочно-белая кожа все наливалась и наливалась румянцем. «Может, еще меч наточишь, камзол свой заштопаешь или кольчугу начистишь?» – спросил бы Салазар в другую минуту, но сейчас насмешничать не стоило.

– Уходишь из Ордена? – спросил он так, словно давно ждал этого решения.

– Зачем спрашиваешь, раз слышал? – буркнул сакс, наконец найдя, чем надолго занять руки и взгляд – снял со стены лук, уселся и стал разматывать и заново править тетиву. – Беднягам этим помочь все одно не смогу… Пытался вступиться хоть за мальчишку, да какое там – отец Петр только что ядовитой слюной не плевался, визжал как недорезанная свинья, что, мол, достаточно мы тут потворствовали всякой богопротивной мерзости. Сожгут…

– Тебя-то отпустят? – Салазар не удивился, что вырвалось именно это, а не то, о чем спросил бы любого другого: «Меня-то отпустят»? По-прежнему стыдно и страшно было говорить такое даже себе, но раз уж сакс нашел смелость признаться в подобном, и ему, Салазару, негоже было таить от себя собственную простую истину: даже чтобы спасти Ромову, не ушел бы он отсюда без Годрика.

– Отпустят… Обетов я не нарушал, в чародействе, как Снейп, не замечен, в… ни в чем другом тоже не обвинят. Мальчишка если что и заподозрил, не скажет ни отцу, ни кому другому – в замке десятки свидетелей найдутся, что сам он за мной бегал как привязанный. И тебя выпустят – раз ты был на моем попечении, а я больше не монах, то и ты свободен. Если хочешь, уходи прямо сейчас.

А румянец-то, румянец… А глаза, даже затененные тяжелыми веками – как ясное небо над Ромовой, куда если и попадем, то вместе, дурачок ты тевтонский – как же ты один справляться со своей колдовской природой собрался? А тетиву натянул – можно порезаться… Только не боялся Салазар порезаться, и нрава вспыльчивого не боялся, и раскаяния, если случится. Потому что те слова – они теперь не на мертвом пергаменте, внутри они теперь, навсегда.

– Думаешь, из того, что ты комтурову сынку говорил, я чего-то не расслышал? Ты меня прогоняешь, что ли? Или сам от меня бежать собрался, Годрик? – Впервые вслух назвал его по имени, и сакс дернулся, чуть не выронив свой несчастный лук, который мало что не измочалил. Разжать вцепившиеся в дерево пальцы оказалось трудной задачей, но силу применять не пришлось. Хватило и магии – только не той, которой наделены лишь избранные, а обычной, человеческой, тайной и теплой магии, что уже давно оплела обоих невидимыми золотистыми нитями. Потяни за ниточку – и разжимаются пальцы, и распахиваются глаза, и губы силятся что-то выговорить, но, дрогнув, плотно смыкаются. За стеной в любви признаваться проще, благородный Годрик? Но насмешку стремительно вытесняла нежность, и приготовленную заранее фразу выговорить оказалось трудно:

– Или тоже костра боишься, тевтонец?

Он ожидал, что Годрик вскинется, может быть, оскорбленно оттолкнет или, наоборот, притянет к себе – словом, продолжит их прежнюю игру. Но тут же понял, что игры закончились. Невидимая тетива, щелкнув – или это упал табурет, с которого порывисто встал сакс? – послала в полет стрелу, и та разнесла невидимую стену в прах и выпустила огонь, по сравнению с которым костер крестоносцев был, наверное, детской забавой.

Хрипло рыча, Годрик стискивал его так, что темнело в глазах, не заботясь, что делает больно – точнее, просто не думая об этом, но Салазару было все равно. Сильнее непривычной боли и опасения, что засов они, кажется, не задвинули, а значит, приди кому охота подняться в башню, обоим действительно не миновать костра, – сильнее всех обычных страхов был восторг: Годрик все-таки смог, отпустил себя на волю, больше не боялся – ни себя, ни его, Салазара. И еще – как тогда, в смертоубийственном поединке, и в этой схватке тоже признал его равным себе, раз терзал и мял так беспощадно. И Салазар отвечал как равному – поцелуем на поцелуй, укусом на укус, и только беззвучно охнул, когда жесткие пальцы нетерпеливо прошлись там, где до сих пор его ласкали лишь нежные девичьи руки, – и охнул сильнее, когда Годрик коснулся его там снова, только теперь уже робко, почти молитвенно.

Теперь они не торопились – все невидимые запоры были сорваны, осталось только отдаться во власть искрящейся золотистой волне, что несла обоих, и покачиваться на ней, задыхаясь, падая и снова взлетая. Салазар, приподнявшись, движением руки все-таки закрыл засов, отделявший их от мира: если кто-нибудь помешает им сейчас, когда у обоих все так напряжено, вздрагивает и пламенеет, один из них точно осквернит себя убийством. Еле успел – Годрик нетерпеливо потянул обратно, и все продолжилось с новым пылом, и длилось, сплетаясь и расплетаясь, и красные отпечатки на их плечах и бедрах казались – а может, и были – не следами нетерпеливых объятий, а пятнами проступающего изнутри жара, что не сжигал, а сплавлял обоих в неразделимое целое. Вспышка, и еще одна, хриплый вскрик – но уже не от боли, последние содрогания, как дотлевающие угли… И стук любимого сердца под ослабевшими пальцами, запутавшимися в жесткой курчавой поросли.

– Я тебя не гнал.

– Я понял.

– Думал… думал, Ромову ты мне не простишь. Не знал я тогда, к чему призываю – а теперь… Смотрел на тебя каждый день и думал: раз тебе это место так дорого, не может оно таить в себе зло.

– Там нет зла, Годрик. Там только сила, которую можно использовать, как хочешь, во зло или во благо – это уж решай сам. Силой, что тебе дарована, тоже ведь можно распоряжаться по-разному, и нет в ней ничего… бесовского. Вот рука. Она может ударить, может погладить. Может жизни лишить, а может и роды принять. Выбираем мы, а боги лишь подсказывают, надо только научиться слушать. Мне кажется, я понял, что говорит ваш Господь, и тот же голос я все время слышу в Ромове. И ты тоже услышишь.

– Думаешь, мне… мне разрешат туда попасть? – Сакс даже привстал – и тут же улегся обратно, поспешно потянув на себя шкуру. Боги, он все еще краснеет!

– Мы просто обязаны туда попасть. И я наконец понял, как. Хороший ты дал совет комтуру. Подожди меня, скоро вернусь – надо только предупредить наших. – Салазар не смог сдержать ласковой усмешки – такой радостью засияли глаза Годрика от этого обдуманного «наших». – А потом спустимся вниз. Насколько я изучил ваши порядки, пиршество по случаю будущей сокрушительной победы над нечестивцами только началось и к закату будет в самом разгаре, так что я успею.

– Мне-то хоть скажешь, о чем предупреждать собрался? И куда ты, нагой? Ты что задумал? – Плюнув на смущение, Годрик поднялся сам, и Салазар на мгновение забыл, зачем шагнул к окну – залюбовался крепкой статью и вновь почувствовал вздымающую ввысь волну желания. Ничего, это только обостряло уверенность, что у него получится – он чувствовал, что наконец овладел сложнейшим искусством, которому так долго пытался научиться. Оказывается, достаточно в нужный миг представить себе полет – а если при этом действительно взлетаешь, подбрасываемый мощными толчками, смутное представление превращается в уверенное знание.

– Сам услышишь. Только не наломай без меня дров, ладно?

Он не стал дожидаться ответного кивка, отвернулся – пора ловить ощущение полета, пока оно такое яркое, что даже несуществующие крылья ноют, пытаясь расправиться… Нет, уже существующие. Получилось!.. Огибающий башню воздушный поток подхватил, взъерошил перья, но Салазар быстро сориентировался и прянул ввысь, наслаждаясь полетом.

Годрик молча – эх, не успел ничего пожелать на прощание, но упрямец даже не предупредил, что собирается делать, – смотрел на черную точку, постепенно тающую в ярком предзакатном небе. Страха перед магией уже не было. А чувство полета – было, и к нему добавилось почти болезненное ощущение разлуки. Золотистая нить натянулась – а вдруг порвется? А если так – лучше уж лежать бездыханным в замковом рву, рухнув с высоты сотни ярдов.

Миг – и в завихрениях воздуха кружилась еще одна птица, крупнее и темнее первой, пытаясь справиться с воздушным течением. Справилась, выровняла взмахи сильных крыльев – и полетела догонять уже почти невидимую точку.



Глава 7:

***

– Как ты думаешь, нас будут пытать?

Не договорив, Гарри невесело рассмеялся – точно такой же вопрос он уже задавал почти месяц назад, в этой же самой камере, и стена, к которой его приковывала цепь, была такой же заплесневелой, холодной и влажной. Попытаешься к ней прислониться, ища опоры – склизкий холод пробирает до костей, уже своего рода пытка. Только тогда напротив в деревянных колодках сидел светловолосый маг с глазами цвета расплавленного серебра, а сейчас глаза и волосы скованного, наверное, теми же колодками волшебника были черными, да и выглядел он намного старше. Но тогда они с Салазаром были, что называется, собратьями по несчастью, и совесть особенно не мучила – в том, что прусса пленили, Гарри был не виноват, скорее уж наоборот. А сейчас – чего бы он не отдал, чтобы Северус не ерзал в тяжелых деревяшках, пытаясь размять затекшие конечности, а сидел бы наверху прежним почти что хозяином Хогвартса. Потому что во всем случившемся был виноват исключительно он – даже если был прав, а в своей правоте он до сих пор сомневался.

Кто, спрашивается, тянул его сегодня за язык, едва они переступили порог снейповых покоев?! Знал же, что по замку горазд шастать этот пронырливый хромоногий мальчишка, сын комтура, не упускающий возможности сунуть нос в любую щель, – и не только сам не задвинул засов, но и у Снейпа, машинально взмахнувшего посохом, чуть ли не выбил из рук этот самый посох! Очень уж взбесило открытие, которое только что сделал во дворе замка – и поразился, как не понял этого раньше, время от времени спрашивая себя, как это Снейп умудряется иметь такое влияние на комтура. Интересно, что ответил бы «сэр Северус», если бы Гарри прямо его об этом спросил – отмолчался бы по обычаю или увел разговор в сторону, в философский диспут о дозволенном ради недозволенного и другой подобной чуши? Сейчас, чтобы убить время и отвлечься от мыслей о возможных пытках и неминуемом – если только не случится чудо – костре, Гарри, пусть без особого удовольствия, порассуждал бы об этом спокойно. Но тогда он был слишком зол на Снейпа, чтобы рассуждать, и тем более, чтобы рассуждать спокойно.

– Империо! – выкрикнул он, встряхивая посох, точно главное доказательство вины. – Я-то думал, разумные доводы, сила убеждения, а все гораздо проще!

– И разумные доводы, и сила убеждения, – хладнокровно согласился Снейп. – Подкрепленные качественно наложенным заклятием, действуют они прекрасно. А ты что, действительно думал – явился в замок какой-то тип, подозрительный уже потому, что чужак, и вот так запросто всех переубедил? Лучше поинтересовался бы, каких трудов мне стоило научиться незаметно орудовать этой дубинкой. Сам видел, при некоторых заклинаниях приходится стучать об пол, а при других…

– Вы что, еще и хвастаетесь, как ловко умеете накладывать Непростительные?! – поразился Гарри, глядя на Снейпа во все глаза и пытаясь понять: может, он видит дурной сон со Снейпом-Пожирателем и достаточно проснуться? Но посох, которого в том сне появиться никак не могло, был вполне вещественным – тяжелым, приятно греющим ладонь, и это ощущение на секунду отвлекло Гарри, напомнив что-то другое. Эх, лучше бы тогда он попытался сосредоточиться на воспоминаниях… Но он продолжал бушевать:

– Да, представьте себе, думал! Я вам верил! Верил, что вы больше никогда… – Мерлин, до чего же наивно, по-детски все это звучало, но разочарование было так велико, что остановиться он не мог. – Чем вы тогда лучше крестоносцев?! Они тоже считают… считают, что действуют во благо!

– А кто говорит о Непростительных? – парировал Снейп уже не так бесстрастно – видимо, все-таки задело за живое. – Прости, что приходится пробуждать тебя от романтических сновидений, но мы сейчас в ситуации, когда с одним злом можно справиться только другим, но хотя бы меньшим. – Чем я лучше крестоносцев? Хотя бы тем, что не убиваю и не навязываю всем вокруг свои порядки. Я лишь немного корректирую их поступки – в том числе и в твою, между прочим, пользу … И не понимаю, с какой стати вообще вынужден оправдываться! Дай сюда посох – это не игрушка для наивных дурачков!

– Я тоже маг, если вы вдруг забыли! – выкрикнул Гарри в ярости. – Скажите еще, что это игрушка для слуг – вы же это хотели сказать, так?! Упиваетесь своей властью – думаете, я не вижу, как вы держитесь! Как король, только что кланяться себе не заставляете! Сначала это забавляло… до сих пор забавляло, пока не узнал об Империо, а теперь… А если вдруг вам однажды покажется, что для укрепления этой власти нужно кого-нибудь пытать или убить – что пойдет в ход тогда?! – Он треснул злосчастным посохом об пол с такой силой, что от метнувшейся в сторону вспышки вспыхнули и затрещали свечи в массивном подсвечнике. – О да, власть нужна была вам не для себя, но к могуществу, которое она дает, привыкаешь, правда? И когда-нибудь вы позволите себе одну-единственную пытку, потому что она, возможно, предотвратит десяток пыток. А потом – и одно-единственное убийство, а дальше пойдет по нарастающей – неужели вы этого не понимаете?!

– Понимаю, – спокойно согласился Снейп. – Неужели я выгляжу таким идиотом, которому требуется объяснять прописные истины? Хотя за этот месяц, почти неотлучно находясь рядом с Гарри Поттером, самым умным магом всех времен и народов, я, пожалуй, странным образом действительно поглупел. Потому что никак не могу понять – тебе-то какое дело до моего морального падения?

Он что, притворяется, что не понимает, или действительно?!

Или просто… просто хочет, чтобы это было наконец произнесено, выговорилось вслух – то, что росло между ними все это время, опутывало неосязаемыми нитями болезненней и крепче, чем это могла бы сделать дружба, и наконец натянулось до предела? Звенит в душном, пропахшем сухими травами воздухе тугой невидимой струной, и именно это, ни одним из них до сих пор не высказанное, делает эту стычку не просто спором о дозволенном и недозволенном. А что ему, Гарри, дозволено? Кажется, пришло время узнать.

– Такое, – произнес Гарри, сглотнув – кажется, ему самому не помешало бы какое-нибудь заклятие, придающее смелости. – Я больше не хочу ненавидеть человека, которого… – Последнее слово все-таки не выговорилось – но Снейп все равно понял: даже яркие отблески каминного пламени не могли скрыть того, как он побледнел.

– Ты все выдумываешь. – Он отвернулся, откинув крышку сундука, откуда тут же еще сильнее запахло травами, принялся перекладывать шуршащие мешочки с места на место, безвозвратно губя стройную систему их расположения. – Сначала, в Хогвартсе, выдумал для себя злодея, чтоб было кого ненавидеть. Злодей оказался обычным человеком, но ты зачем-то захотел выдумать себе новое чувство?

– А ты, Северус, – имя вырвалось бессознательно, но плечи Снейпа дернулись, – ты тоже все выдумал? В тупике Прядильщиков, когда я тебя обнял, ты меня отпихнул, потому что испугался меня – или все-таки себя, своего желания? Или ты тоже все выдумал? И разве такое выдумаешь?! По-твоему, когда все, что видишь вокруг, наводит на мысли об одном-единственном человеке, когда дрожишь за этого человека больше, чем за себя, и расстраиваешься из-за его ошибок больше, чем из-за своих – это все выдумки? Думаешь, я так переживал бы, если б Империо пользовался кто-то другой?!

– Я так и думал, Гарри, – Снейп почти уткнулся в свой сундук, наверное, поэтому слова прозвучали так глухо. – Ты выдумал себе какой-то идеал, героя без страха и упрека, как в какой-то маггловской книге – но я-то здесь при чем?! Я не твой и вообще ничей идеал, и никогда им не буду. А если тебе хочется идеальной любви…

– Я знаю! – выкрикнул Гарри, едва переведя дух – слово было сказано, и Северус все-таки самый смелый из всех, кого он знает. А дальше надо самому.

Отбросив мешающую палку, которую до сих пор зачем-то вертел в руках, он наконец сделал то единственно верное, что давно должен был сделать: сел на пол рядом с Северусом и обнял его так крепко, что тот замер и теперь даже не пытался оттолкнуть – не получилось бы.

– Я знаю, – сказал Гарри уже тише, и напряженное лицо человека, которого он наконец держал крепко, всего целиком, со всеми его раздражающими несовершенствами и бесконечно любимыми достоинствами, немного смягчилось, но Гарри этого было недостаточно. – Мне и не нужен идеал, – продолжал он, вжимаясь лицом в худое плечо. – Мне нужен именно ты, Северус. Поэтому я так испугался, когда понял, что ты применяешь Империо – потому что если тебя вдруг снова затянет Темная магия, это будешь уже не ты, ты ведь все это ненавидишь…

Сил продолжать больше не осталось – все, к чему его так долго тянуло, было совсем рядом. И когда губы Снейпа наконец разомкнулись не для словесного ответа, а для другого, ошеломляюще нужного и правдивого, недосказанное забылось окончательно. Гарри прикрыл глаза, жалея только, что сундук, к которому его притиснул Снейп, такой твердый. Дотянуться бы до посоха – может, получится их левитировать, если уж подняться оба не в состоянии…

Но за протянутую и вслепую шарящую в воздухе руку вдруг больно схватили, рывком выдергивая из объятия. Разумеется, это был не Снейп, которого так же резко рванули в другую сторону. И, к сожалению, не Годрик Гриффиндор, которому можно было хотя бы попытаться что-то объяснить. Гарри, ухватив уже за шиворот, как щенка – держал презрительно ухмыляющийся фон Рабе, локоть Снейпа крепко стиснул краснолицый коренастый Дусмер. А наблюдал за всем этим комтур, чья брезгливая усмешка напоминала волчий оскал, да высовывающийся из-за его спины, возбужденно облизывающий губы Людольф.

В темнице их почему-то бросили в одну камеру – наверное, чтобы каждый мучился, видя страдания другого, если их будут пытать. Но они здесь уже часа три, не меньше, а пока в камеру ничего не принесли – даже воду и еду, но это-то как раз понятно…

– Извини, это, конечно, совсем не смешно… Просто вспомнил, как мы тут сидели с Салазаром. Тогда до пыток, слава Мерлину, не дошло. А сейчас – как ты думаешь?

Но Снейп не успел сказать, что он думает, – скрипнула дверца, прикрывающая зарешеченное окошко, и в нем показалось заросшее сивой щетиной лицо того самого противного тюремщика, когда-то пинавшего связанного Салазара. С хорошими новостями этот хмырь не пришел бы. Но то, что он, ухмыляясь, выдал, вообще не укладывалось в рамки хороших или плохих новостей. Это была новость, которой попросту невозможно поверить – или кто-то из них помешался.

– Не будут вас пытать – вы уж, верно, переживаете, господин колдун и верный его слуга. – Физиономия на мгновение исчезла – видимо, тюремщик изобразил иронический поклон. – Целенькими вас решено сжечь, бодренькими, чтоб верещали громче, чтоб все нечестивцы в Ромове ихней устрашились. Что уставились, сэр Северус? В Ромову вас повезут, к главному дубу привяжут да сожгут на потеху благородным рыцарям и честному люду, а нечестивцам во устрашение.

– Он все врет, – очень тихо прошептал Гарри – хотя тюремщик английского, как он раньше уже убедился, не знал. Но рисковать не стоило, речь шла уже не только об их жизнях. – Никто из них не знает, где Ромова. Мне это Салазар говорил, – это он выговорил совсем беззвучно, чтобы Снейп прочел по губам, – а он никогда в жизни им не скажет, скорее сам умрет.

– А где Ромова-то ихняя находится, комтуру сам бывший язычник, а сейчас верный слуга Господа, и сказал, – торжествующе закончил тюремщик. – Салазар, он самый. Вот так прямо встал из-за пиршественного стола и сказал: обратился я в истинную веру, послужить хочу, мол, Господу, поведу и самолично покажу, где вся сила их колдовская таится. Комтур, я слышал, аж ахнул – видать, не верил, что из наставничества благородного Годрика что-то путное выйдет. А оно гляди как обернулось.

Тюремщик еще немного подождал, оглядывая колдунов любопытными глазками – вдруг плакать начнут, причитать, может, волосья на себе порвут – любил он, когда узники в отчаяние впадали. Но оба, быстро переглянувшись, как по команде прикрыли глаза.

Молчали оба, разумеется, не потому, что хотели позлить надсмотрщика. Если Салазар предал собственный народ, что казалось немыслимым, – обсуждать было нечего и незачем. Если же это часть какого-то плана… Тогда тс-с – никаких слов, даже беззвучных, чтобы и по губам ничего не прочли.

***

Ночь тянулась бредовым сном. Все возраставшая жажда и колодки с цепями не давали уснуть как следует, а усталость туманила мозг, не давая бодрствовать. В голове снова крутилась неотвязная песенка: «Вина мне пинту раздобудь, налей в серебряную кружку».

В воспаленном сознании маячило видение: благословенная прохладная струйка лилась в тяжелый серебряный кубок вроде тех, из которых тут пили рыцари.

Чадящая лучина давно догорела, в темнице царила непроглядная тьма, до огненных искр перед глазами. Где-то в этой тьме так же мучился Северус, которому приходилось много тяжелее – возраст, недавно перенесенная почти смертельная болезнь. Воображаемая струйка сверкала перед глазами на невидимом солнце, и вот она уже течет через край по пальцам, сжимающим кубок... Нет, не струйка – змейка, невидимая во мраке.

– Тс-с-с, это я, Каспинас-с-с. Побуду с вами до завтра. С-с-спи.

– Северус...

– Тс-с, говорю же. Спит он, и ты с-спи. Утром будет с-солнце.

Словно заклинание прошептал – веки Гарри тут же смежились, чтобы открыться уже утром, почувствовав встающее за стенами солнце. Каспинас не обманул – Гарри чувствовал, что день будет светлым и душистым. Когда в воздухе стоит прелое зловоние, малейшее дуновение далекого свежего ветра сквозь щель в дубовой двери ощущается как мощный поток вольного воздуха. Воздух – он волен, да. В отличие от них. «В последний раз, готовясь в путь...» Или – в последний раз готовясь в путь? Им пора собираться в первое совместное путешествие, грозящее стать последним.

Пора – так думали и их тюремщики, потому что загремел замок, и дверь распахнулась, ослепив чадным светом факела привыкшие к темноте глаза. Каспинас прощекотал дорожку на руке, прячась под рубахой. Рядом со стуком опустили деревянную кружку с мутной водой.

– На, хлебни, глотку промочи, чтоб орать на костре звонче, – ухмыльнулся лысый паук-тюремщик.

Не дав допить, вырвал, сунул ее же Северусу. Хорошо, кружка была размером с бадью, и в ней оставалось порядочно. Гарри смотрел, как размеренно дергается кадык на покрытой шрамами шее, и запоминал. Хотя вряд ли им теперь предстояло расстаться надолго. Если умрут – то вместе, а если чудом выживут, вцепится он, прильнет губами к этой бугристой коже, вдыхая запах жизни, и не отпустит больше.

«Но как расстаться мне с тобой?..» Теперь, когда мы только дотянулись друг до друга?

На лестнице загремели латами те, кто пришел за ними, и глаза Северуса, встретившись с его глазами, сказали: «Доброе утро». Оказывается, он умел улыбаться. Наверное, только под угрозой смерти!

Их выволокли наружу: щербатые ступеньки винтовой лестницы цеплялись за ноги, словно стараясь задержать здесь, потом коленки Гарри познакомились с неровным камнем двора.

Здесь уже громоздились на лошадей рыцари при полном вооружении. Видимо, не ждали, что поход к Ромове будет мирным. В телегу швырнули сначала Северуса, потом Гарри, привязав спиной друг к другу, крепко, чтоб выпрыгнуть не вздумали. Они повозились, устроившись кое-как, насколько позволяли веревки, и тут кавалькада тронулась. Поплыли назад серые стены, немного запыленные, но яркие на веселом солнце деревья, выгоревшие травянистые склоны вала...

Выезд был грозным и торжественным, если смотреть издали. Собственно, примерно так Гарри и смотрел. Он снова не мог поверить в реальность происходящего, как тогда, под дубом. Такого просто не могло с ними случиться.

Пальцы Северуса нашли его собственные перетянутые веревкой, онемелые пальцы, слегка пожали и больше не отпускали их. Вот это была единственная реальность, о которой стоило заботиться. Как бы не выскользнуть из этого пожатия, как бы держаться крепко-крепко. Говорить они не могли – за это грозила затрещина или кляп, но сейчас им хватало безмолвного разговора: «Держись, держись за меня, держи меня».

Стремительный водопад событий последнего месяца словно упал в тихую, безмолвную заводь, и они плыли по ней. Время замедлилось, каждая минута стоила часов прожитой до того жизни.

Гарри дышал и не мог надышаться – пинта свежего ветра вкуснее пинты вина, дорожная пыль на губах вкуснее затхлой тюремной воды. Хоть бы дорога не кончалась, так бы всю жизнь провести: с Северусом спиной к спине, на воздухе, все время в движении... Он даже замечтался, как, вернувшись домой, бросит аврорат и пойдет работать туда, где всегда можно будет находиться под широким открытым небом. Инструктором полетов в Хогвартсе или объездчиком гиппогрифов каким-нибудь. Сознание уворачивалось изо всех сил, не желая признавать, что ждет его вовсе не это.

Тряхнув головой и словно проснувшись, Гарри внимательно посмотрел по сторонам и прислушался. Впереди и по бокам – мерно дышащие, чуть пофыркивающие кони, их всадники обмениваются грубыми, но какими-то невеселыми шутками: будто пытаются скрыть тревогу, не больно-то радуясь близящемуся торжеству над язычниками. Где-то сзади гомонит толпа – простой люд, свидетели будущей расправы. Впереди, рядом с комтуром, знакомые спины, буйные светлые гривы: Годрик и Салазар, показывают дорогу. Нет, не могут они завести их в беду. Надежда подняла голову. И тут же опустила: что они смогут вдвоем? И опять подняла: если эти двое вместе, может, с целым войском справятся? Тем более, в место они едут непростое. Надежда – она такая, вновь и вновь задирает упрямый подбородок и щурится исподлобья, бросая вызов всем латникам мира.

По сторонам проселка попадались хутора, угрюмо смотревшие слепыми окошками, затянутыми бычьим пузырем. Аисты на крышах поворачивали головы вслед кавалькаде. Гарри вспомнил о Каспинасе – не хотелось, чтобы тот когда-нибудь попался в длинный клюв. А уж словно мысли прочитал, зашипел тихонько:

– Близ-с-ско уже Ромова, близс-с-ско, чую. Потерпи. И смотри во все глаза.

И действительно, тут было на что посмотреть. Дорога вдруг точно сама вильнула в лес, безмолвно отступивший. Где только что стояли стеной стволы корабельных сосен, открылся туманный, манящий путь. Он тянулся вперед, слишком охотно ложась под копыта. Вокруг на прогалинах луговые травы были свежи и пахучи, как в начале лета, а возделанные поля больше не попадались, будто не ступала сюда нога пахаря.

Зато, словно выйдя из темного высокого бора, тут и там встали высокие причудливые фигуры. В полтора или два человеческих роста, хмурили они деревянные брови, усмехались в резные бороды. Наблюдали.

Кто-то из рыцарей занес было боевой топор – срубить голову ближайшему идолу, но комтур прикрикнул:

– Нечего мешкать, дело у нас, потом времени будет вдоволь. Сгорят они тоже, никуда не денутся.

...И вдруг дорога словно растворилась в высокой траве. Сосны исчезли, дубы придвинулись. А впереди возвышался один, такой рослый, что даже из-за спин и высоких тупоконечных шлемов Гарри было видно странную макушку, вознесенную на трех сросшихся ветвях. И грозные фигуры местных богов разглядел он: у одного борода седая, как у Дамблдора, второй на Хагрида похож мощью и темной курчавой бородой.

– Патолс и Перкунас-с, – прошелестел змей у самого уха.

Авангард остановился, телега тоже скрипнула и встала. Ждали, пока подтянутся остальные. Рыцари примолкли, только поскрипывали подпруги и стремена, позвякивали доспехи. А вольный ветер шелестел травами и кронами дубов, то грозно, обращаясь к пришельцам, то ласково, утешая своих по духу: «Потерпите, недолго страдать».

И тут Гарри точно попал из бесконечного страшного фильма про рыцарей в древнюю певучую легенду.

Вдруг грянул гром, словно и впрямь Перкунас-громовержец сам явился вершить суд по местным законам. Взлетели потревоженные лесные птицы, и тут же подле комтура с клекотом взмыли два крупных сокола. И дрогнула земля.

Судя по крикам и топоту сотни ног, простой люд бросился врассыпную, куда глаза глядят.

А самые отчаянные тевтонцы, наоборот, коней пришпорили, ринулись к идолам, будто сражаться с ними задумали, но не суждено было им опустить поднятые топоры.

Долго еще гудел древний лес подземным гулом, сыто ухала теплая земля. И никто не видел больше рыцарей из Инстербургского замка.

***

– Принцип его действия очень прост, как и у всех древних заклятий, Северус. Правда, не знаю, как ты управишься с этим посохом или с какой другой палкой, но вот послушай…

Голоса отдалились, но Гарри не вслушивался. Ему было так хорошо и спокойно в тени дуба – примерно раза в три шире того, под которым он очутился. Северус пусть разбирается, потом расскажет, как это действует, хорошая штука, хотя в аврорате могут причислить и к Непростительным… Но вот во время Битвы за Хогвартс он с удовольствием воспользовался бы таким заклинанием. Раз – и земля под всеми врагами расступается, и их как будто и не было. Вот уж точно – как сквозь землю провалились! Лошадей только жалко. Хотя и людей тоже… В замке почти никто не остался, даже Эберхард фон Рабе с едва-едва поджившей рукой тоже выступил в славный поход против небольшой рощи древних дубов. Удивительно, всего десяток деревьев, а столько в них силы.

– Это наша общая сила, – Салазар присел рядом на корточки. – Хотя да, Криве вам уже объяснял… Деревья – только хранители. Кто-то отдает, кто-то забирает. Любой может передать другому свое умение и воспользоваться тем, что имеет другой. Но это вся магия, что у нас есть. Конечно, каждый носит что-то в себе, но действительно сильных магов – как Криве – немного, а так каждый хоть на день способен стать сильнейшим магом в мире. Только одно условие – надо отдать назад то, что получил.

– Может, и у нас есть такие места – камни или что еще, – негромко проговорил подошедший Годрик. – Поможешь отыскать? – Словно невзначай он пригладил Салазару волосы и тут же смущенно убрал руку. Гарри сделал вид, что ничего не заметил.

– Куда уж я теперь денусь, раз предначертано…

– Вы можете отправляться позже – когда захотите, а этим двоим пора уже сейчас. – Это вернулись Криве со Снейпом. Гарри почему-то думал, что он похож на Дамблдора, но невысокий темноволосый маг удивительным образом смахивал на него самого, только на несколько десятков – а может, сотен? – лет старше и без очков, хотя очки ему, пожалуй, не помешали бы. Сейчас он, смешно щурясь, вглядывался в два изогнутых куска дерева, в которых Гарри с волнением узнал те самые – точнее, один из них, который видел сам, только совсем еще светлый.

– Вставай-вставай, нам действительно пора, – Снейп потянул его за руку, помогая подняться. – Не знаю, правильно ли я понял, но корни – а это корни одного из здешних дубов, представляешь, сколько в них за века скопилось магии! – действительно можно использовать как связующее звено между временами, в какую угодно сторону – но, увы, только до того момента, пока цело само дерево. Месяц назад, раз ты сюда перенесся, дуб еще стоял, но кто знает…

– Тем более что он стоял не месяц назад, а... Сколько? Тысячу лет спустя? Раз у нас получилось! – Гарри посмотрел на озадаченного Снейпа и фыркнул. Он почувствовал, как внутри роятся смешинки. Не надо недооценивать его сообразительность! Но всё-таки нужно было проявить тактичность, и он скромно добавил: – Честно говоря, не знал, что бывают такие древние деревья.

– На самом деле их на Земле множество, и более древних... – Снейп, похоже, уже передумал торопиться и приготовился прочесть ему лекцию о реликтовых рощах, но тут в Гарри проснулась совесть.

– Спешить нам действительно надо, но по другой причине. Представляешь, что там дома творится: сначала ты пропал, потом я, причём прямо на глазах миссис Фигг и её кошек!

Они обнялись со всеми – с Годриком, тут же смущенно порозовевшим, когда обниматься с ним почему-то полез и Салазар, что было встречено всеобщим хохотом, с Криве, с Кястутисом, с Геркусом… С Каспинасом и его верной подругой Эгле, которую тот успел представить Гарри, и они даже перемолвились парой словечек. И с Ромовой, со всеми дубами по очереди. А потом окружающее исчезло – чтобы снова появиться там, где хозяйка маленького дома в Литтл-Уиннинге меньше всего ждала увидеть в своей крошечной гостиной двух обнявшихся волшебников, которых весь магический мир искал только что не с маггловскими собаками.

Но подробности поисков, если честно, не слишком их занимали. Главное – что они нашлись. И нашли друг друга.


Конец



Глава 8: примечания

1 Комтур — низшая должностная единица в структуре Тевтонского ордена. Комтур руководил комтурством вместе с Конвентом — собранием рыцарей данного комтурства.

2 Тевтонский орден (от лат. teutonicus — немецкий; нем. Deutscher Orden) — религиозный орден, основанный в конце XII века. Папа Римский Иннокентий III в 1199 году определил задачи ордена: защита немецких рыцарей, лечение больных, борьба с врагами католической церкви. Орден был подвластен Папе Римскому и императору Священной Римской империи. В 1217 году Римским Папой Гонорием III был объявлен поход против прусских язычников, захвативших земли польского князя Конрада I Мазовецкого. Тевтонские рыцари прибыли в Польшу в 1232 году, затем двинулись на север. Вступив на прусские земли, крестоносцы основали замок Бальга. В 1255 на землях пруссов был основан замок Кёнигсберг.

3 Замок Инстербург находится в Калининградской области в городе Черняховске.

4 Ромова – главное языческое святилище пруссов, священный дуб или дубрава. Криве – верховный жрец.
Подробнее здесь
http://orei.livejournal.com/102120.html

5 Здесь и дальше строки из известного стихотворения Роберта Бернса в переводе С.Маршака:

Вина мне пинту раздобудь,
Налей в серебряную кружку.
В последний раз, готовясь в путь,
Я пью за милую подружку.

Трепещут мачты корабля,
Как будто силу ветра меря...
Пред тем, как скроется земля,
Пью за тебя, малютка Мэри!

Нас ждет и буря и борьба.
Играя с ветром, вьется знамя.
Поет военная труба,
И копья движутся рядами.

Не страшен мне грядущий бой,
Невзгоды, жертвы и потери!
Но как расстаться мне с тобой,
Моя единственная Мэри?

6 Баллей (нем. Ballei, в Средневековье встречалось также Balliva, Ballia) – территориальные владения, принадлежавшие в Средние века рыцарским орденам (тамплиерам, Иоаннитам, Тевтонскому ордену и другим). Управлением в баллее занимался комтур баллея (в Тевтонском ордене – ландкомтур). Баллей включал в себя несколько комтурств.

7 Гирдава – Гердауэн, сейчас Железнодорожный; Тапиова – Тапиов, Тапиау, сейчас Гвардейск; замок Вилов стоял в месте слияния рек Лава и Преголя.
http://www.kaliningrad-obl.narod.ru/p52.htm

8 Мариенбург, польский Мальборк – здесь находится самый большой в мире кирпичный замок, служивший резиденцией магистров Тевтонского ордена.