Второсортные люди

Бета: Jenny
Рейтинг: G
Пейринг: ДМ/СС
Жанр: драма
Отказ: Все права принадлежат тому кому они принадлежат.
Аннотация: Фик написан на фест "За кадром" ко Дню рождения АБ.
Статус: Закончен
Выложен: 2009.11.17

 
 





Абажур люстры, висевшей в холодной гостиной, был красивым, собранным из маленьких зеленых и черных стеклышек. В их асимметричном расположении не было даже намека на рисунок, но именно это так нравилось Драко. Если достаточно долго смотреть на причудливое сочетание стекол, можно было разглядеть картины, предназначенные лишь одному тебе. Ничья фантазия не смогла бы отыскать именно такие сочетания форм, чтобы затем взвесить, обдумать навеянные ими ускользающие образы и понять: они не имеют совершенно никакого значения. Глупо искать смысл там, где его быть не может. И только то, как зеленый свет пагубно сказывался на бледных лицах, делая их обладателей похожими на выловленных из воды покойников, лишь это было по-настоящему мерзко. Но зачем бороться с отвращением? Можно же просто закрыть глаза. Слушать голос, глухой, словно отражающийся от толстых каменных стен, и стараться не думать. Склонность слишком много размышлять о предметах, которые совершенно не заслуживают внимания, – это скверная привычка. Надо бы повзрослеть, дать стрелкам своих биологических часов проржаветь достаточно, чтобы не тикали в голове так яростно. Хотелось покоя, и запить его полным кубком зрелости, чтобы до краев, досыта… Но нет, в голове по-прежнему бушевал ветер, тот самый, о котором пренебрежительно высказываются старые учителя, упоминая особенно нерадивых студентов. Жаль, что, умудренные годами, они уже забыли его силу, саму природу этого вихря юности, и им не понять, что обуздать его власть не так уж просто.

– Вы думаете, что я не смогу это сделать, потому что жалок и слаб?

– Я этого не говорил.

– Вам не надо говорить, вы смотрите. Думаете, все вокруг слепые и никто не замечает этих ваших взглядов? Вы говорите, будто чистая кровь делает всех нас особенными людьми, но ваш взгляд пуст, в нем появляется что-то только тогда, когда вас достает Поттер. Почему лишь такие, как он, вызывают у вас какие-то эмоции, а таким, как мы, достается только эта проклятая равнодушная пустота? Мы что для вас – люди второго сорта?

Усмешка.

– Второсортные люди… Кто они? По какому принципу в них записывают? Зачем они вообще занимаются самоидентификацией, которая так эффективно крошит достоинства в недостатки? Чем они не вышли? Что им мешает встать в первый ряд, подвинув конкурента на лидерство – не своим плечом, но тем превосходством, что заставляет всех вокруг перед тобой расступиться? Не вышли ростом? Рангом? Не собрали по жизни все галлеоны, что могли бы до отказа набиться в карманы? Нет. Люди второго сорта – не обязательно неудачники. Они порой умны, предприимчивы и даже обаятельны, просто отчего-то отказывают себе в праве признать: я такой, каким должен быть. Люди второго сорта все время что-то прячут, потому что боятся. Их страшат даже гипотетические грехи. Свои сны они приравнивают к преступлениям, и так отрицают само желание стать действительно собой, пожертвовав привычным, но совершенно безрадостным круговоротом обыденности, что это режет их на куски. Они уже не цельная личность, а набор бессмысленных фрагментов, из которых судьба каждый день складывает все новые и новые картинки. Пусть тоска засасывает их как бездонная клоака, пусть они наедине с собой роняют слезы, и те бегут по щекам реками, оставляют на них солоноватые борозды своих русел, но это терпимо. Быть подделкой, вторым сортом для них проще, чем заставить себя перестать лгать. Себе, миру, близким – список можно продлить до бесконечности. Может, все дело в том, что никто не зовет второсортных людей на войну с самими собой? Они просто дышат. Им кто-то верит. Те, для кого они притворяются первым сортом. Пока живут. Пока дышат до хрипа в собственных легких, пока умело врут, напиваясь по углам и глотая горький дым сигарет на крыльце или балконе. Потому что им очень нужно быть настоящими. Потому что они никогда не смогут потребовать для себя это право. Ведь оно сделает их людьми первого сорта. Ведь оно сделает их одинокими. Так что же вы хотите, чтобы я о вас думал, Драко? Подскажите мне, я сам никак не могу выбрать.

Он всегда так говорил, когда с ним случалась странная блажь – необходимость выговориться. Его монологи могли быть короткими и яростными. Произнося их, он шагал по комнате из угла в угол, жестикулировал так, словно его руки боролись с той невидимой паутиной, которую ткали мысли. Он умел говорить очень быстро, так, что в уголке рта скапливалась капля белесой слюны, и казалось, будь его язык еще острее, он сбил бы ее в пену. У Снейпа был рот-шейкер, он делал коктейли из самых причудливых истин и догм, сбалтывая их с абсурдом, самоиронией и той бессмыслицей, что назвал «правдой поднаторевшего во вторичном бытие». Впрочем, не этой смесью он умел нравиться. В нем была другая грань, делиться которой он не умел и не хотел. Что-то от настоящего человека, которым, если верить ему самому, он однажды утратил всякое желание становиться. Тот незнакомец знал, чего стоит желать. Иногда, когда паяц без сил падал в кресло, кто-то другой распрямлял уставшую от многочисленных нош спину и продолжал говорить. Он делал это медленно, взвешивая каждое слово, опустив тяжелые веки, словно они были каким-то волшебным экраном, способным показать совсем иную жизнь. Ее хотелось прожить… С ним, потому что иначе оказаться в его странном подпространстве было невозможно. Есть правила, как можно купить билет в иной мир: за него нужно заплатить. Сначала цена кажется не столь уж высокой. Достаточно просто понравиться. Это легко, когда ты красив и молод, и тебе страшно, так страшно жить, что хватаешься за любое тепло, лишь бы свое, знакомое.

Ну что зрелость может противопоставить юности? Только опыт. Впрочем, иногда она его преподносит так, что он становится пощечиной. Такой болезненной, что кажется, не щека горит – душа.

– Забавно…

Ужасное слово. Ком встает в горле при воспоминании, как насмешливо оно было произнесено. Тогда сразу пришло в голову, что ты, такой красивый, юный и безупречный, в чем-то всерьез ошибся. Он был с тобой почти приветлив. Кто, черт возьми, мог похвастаться подобным? Никто… Впервые пригласив в свою постель на все согласную дурочку, ты взял первую из назначенных вершин, и потом, ставя себе цели, раз за разом достигал их. Так какого черта он сходу отказался быть трофеем?

– Десять баллов Слизерину, что смогли взломать защиту моих комнат. Ну что так смотрите? Мало? Согласен, давайте двадцать. – Мантия летит на порыжевшее от времени кожаное кресло. Ее обладатель поворачивается спиной и разминает затекшие плечи. – Ну что вы молчите, Драко? Начинайте кричать о том, какое вы сокровище, а я – старый глупец, раз отказался быть вами облагодетельствованным. – И становится смешно, потому что своими словами-иглами он точно попадает в твои мысли и пришпиливает их к черепной коробке, не позволяя сорваться с языка. – Молчите? Это хорошо, что молчите. Глупость всегда легко сказать, а вот забыть о сказанном сложнее. Верните свои штаны на положенное им место, а то окончательно замерзнете. Знаете, синий оттенок кожи даже вам не к лицу. Хотите согреться? Налейте себе чай. Я устал, так что заварите его сами.

Себе он наливает виски. Если, по его мнению, ты достаточно взросл, чтобы стоически перенести отказ, то, возможно, он закроет глаза на некоторые правила? Он? Ты правда на это понадеялся?

– Я не распиваю спиртного со студентами. Хотите надраться, как свинья, – идите к Слагхорну. Хотя нет, он вас отчего-то сильно недолюбливает, так что вряд ли нальет.

Натягивая штаны и пытаясь справиться озябшими пальцами с пуговицами на рубашке, можно строить из себя гордеца:

– Мне его выпивка не нужна.

– Мою вы получите только после совершеннолетия. Ваше здоровье, Драко.

На губах насмешка, она провоцирует, и ты задаешь вопрос раньше, чем успеваешь убедить себя промолчать.

– А если не доживу?

Взгляд поверх бокала острый, задумчивый. Кажется, это первый год, когда он по-настоящему тебя видит. Ты вызываешь в нем какие-то чувства, еще непонятные, но уже настоящие. Жаль, что это происходит при таких обстоятельствах.

– Может, вместо того чтобы упиваться собственными страхами и тратить время на глупости, посвятите меня в детали своего грандиозного плана?

Нельзя. Драко знает, что нельзя: тетушка Белла уже надежно вбила в его голову эту мысль. Только его вдохновили не ее громкие речи о славе рода Малфоев, а то, что она, скривившись, добавила в конце своей пафосной тирады: «Ну и, в конце концов, если Снейп начнет, как обычно, тянуть одеяло на себя, он может быть разоблачен как шпион и мы потеряем нашего «ценного» соглядатая в Хогвартсе». Этого Драко не хотел. Он всем сердцем стремился, оказавшись полезным, реабилитировать в глазах Лорда собственного отца, но не ценой проблем для Северуса Снейпа. Как-то так вышло, что этот человек был единственным, кроме членов семьи, кому Драко не желал доставлять неприятностей. Молчать было несложно, он так редко делился с кем-то своими мыслями и чувствами, что умел, когда нужно, прятать правду. Но в тот момент ему было любопытно, что же заставило профессора наконец его по-настоящему разглядеть.

– Возможно, я сказал бы вам, если бы… – Плутовская улыбка. Быть плутом все же лучше, чем шутом, которым его выставили мгновение назад.

Еще один взгляд поверх бокала.

– Подите вон, мистер Малфой, вместе со своими нелепыми интригами и «ужасными» тайнами.

Уродливый свет красивой лампы. Лицо покойника, голос, доносящийся будто из-под воды. Что ты вообще здесь делаешь? Борьба с собственным страхом стоит этого? Закрыть глаза. Хоть на секунду забыть, как пришел сюда в попытке сбежать от собственного страха. Жаль, что это не может продлиться дольше секунды, веки поднимаются едва-едва, чтобы через пелену ресниц разглядеть путь до двери и, преодолев его, не разбить колени о мебель в комнате. Нащупав ручку двери, ты уже в шаге от спасения, побега от собственной еще не вызревшей глупости.

– Вернитесь, Малфой. – Драко обернулся резко, широко распахнув глаза. На Снейпа можно смотреть только так. Он не выносит пренебрежения к своим словам, даже когда его кожа такая мертвенно-зеленая. Один взгляд – и хочется снова зажмуриться. Какой же он некрасивый… При таком освещении можно разглядеть каждую морщинку на лбу, их совсем немного, но все они глубокие, как трещины на застывшей маске. – Вы будете жить. – Громкое заявление. Еще бы не счел за труд объяснить, что ему с этой жизнью делать, а то сам Драко пока не нашел ей никакого достойного применения. Снейп, кажется, понял всю степень его растерянности. – Начните вечер с чая, а не с секса. Очень рекомендую всегда начинать с малого.

Драко кивнул. Взмахом палочки нагрел воду в чайнике. Снейп не терпит присутствия в своих комнатах домового эльфа, он вообще отказывается терпеть здесь кого бы то ни было, наверное, не хочет, чтобы кто-то знал, какая красивая у него есть люстра. Малфой видит ее второй раз, до нынешнего года его тоже в эту гостиную не приглашали. Но что-то изменилось, а он так и не смог постичь степень этой перемены, наверное, поэтому руки дрожали, когда он взялся за фарфоровые чашки. Они хрупкие… Тонкие и почти прозрачные.

В горле стоял комок, и чай казался чем-то совершенно ненужным. Ну и где эта чертова так называемая зрелость, которая так нужна сейчас Драко? Почему вместе с Меткой на руке он не обрел уверенность, которая помогла бы понять самого себя и ни в чем не ошибиться?

– Вот и чудно, – заметил Снейп, глядя на его вялые попытки глотать кипяток. – Сейчас вы соберетесь с мыслями и все мне расскажете.

Склероз профессора очарователен, но Драко не провести. Он помнит, что все должно идти как-то иначе.

– Я думал, мы заключили сделку.

– Вы, бесспорно, заключили. Последуете моему совету и допьете чай или желаете приступить немедленно?

– Может, лучше сразу? – Ну что ты такое говоришь? Мысли путаются. Кажется, ты пришел в эти комнаты с совсем другим настроением. С какими-то иллюзиями и чем-то похожим на надежду, что этот человек позаботится о тебе, как делал это всегда, только теперь уже не с пустыми, равнодушными глазами. Но и не такими, как сейчас, потому что, если верить этому взгляду Снейпа, тот готов выйти из себя, а такие вспышки его раздражения способны испортить всему Хогвартсу не только один вечер, но и целую неделю. – Ладно, я допью этот чертов чай. – Драко залпом осушил чашку, словно этот поступок мог развеять его неуверенность в том, насколько он разумен. – Довольны?

В комнате воцарилась тишина, было слышно лишь равнодушное ко всему тиканье часов да стук стакана о столешницу, когда Снейп поставил его на столик у кресла. Драко не мог понять, почему, когда он пришел в эти комнаты впервые, то почти сразу влюбился в них, ведь эти стены были холодны, равнодушны к своему обитателю и его гостям. Старинные часы на каминной полке, дорогая посуда, мягкая кожа диванных подушек не прибавляли комнатам профессора ни капли уюта. Особенно эта зеленая люстра с ее мертвенным светом… В нем больше смысла, чем в красоте абажура. Казалось, все попытки хозяина как-то оживить это мертвое место с треском проваливались. Дорогие вещи смотрелись аляповато, словно обряженной в саван покойнице зачем-то повесили на шею дорогое ожерелье. Разве это делало ее живее? Нет. Только хоронило еще и хорошую вещь.

Драко посмотрел на своего учителя. Как же сейчас раздражал этот тусклый свет. Кому не следовало позволять ему властвовать над своими чертами – так это Снейпу. Драко не мог объяснить, почему так думает, просто принимал это как истину. Наверное, такое поведение свойственно прилежному мальчику, слепо влюбленному в гений собственного учителя. Что ж, иногда приятно позволить себе быть ослепленным. Поступив в школу, Драко обожествлял все достоинства и пороки собственного декана. Если кто-то в Слизерине осмеливался критиковать Снейпа, то Драко начинал травить этого человека, словно тот нанес оскорбление ему лично. Когда Снейп злился, Малфой сам становился немного больным от ярости, закипал из-за каждой гневной ноты в его голосе и хмуро сведенных к переносице бровей. Драко действительно любил этого человека за то, что тот, казалось, разглядел его гений, всячески стремился выделить своего любимца из толпы серых посредственностей, и только немного повзрослев, Малфой понял, что если он привязан к профессору «за что-то», то тот привечает его «вопреки», назло кому-то. Это было чертовски обидно. Привязанность Снейпа все больше смахивала на насмешку, нудную обязанность, вымученную терпимость. Она не приносила Драко такого удовлетворения, как в детстве. Он больше не мог терпеливо сносить все насмешки розовощеких гриффиндорцев только потому, что его грела простая мысль: даже в этом замке, копилке идиотов всех мастей, есть человек, который его понимает. Вот так просто, казалось бы, даже обыденно, но без оглядки на значащееся в его документах клеймо – «Малфой». Фамилия… По сути своей, вся эта череда предков, гербы и гобелены, на которых вышито фамильное древо, – полная ерунда, если тебе не с кем разделить гордость от того что ты являешься их обладателем. Родители не в счет. Они же тоже были Малфоями, их распирала собственная гордость, а Драко так хотелось вынести свою за пределы семейного круга и поделиться ею с тем, кто ее поймет. Это делало Снейпа по-настоящему необходимым ему, пока он не понял разницу между пустым и наполненным чувствами взглядом. Это случилось в год директорства Амбридж. Казалось, он делал все правильно, стремясь заслужить одобрение своего любимого учителя, и, конечно, хотел поделиться с ним своими успехами, но тот лишь холодно смотрел на повязку на его руке:

– Прости, Драко, мы поговорим об этом позже. Сейчас мне нужно поработать.

О, он знал, что это будет за работа. Видел, как Поттер спешил вечером на эти долгие дополнительные занятия к Снейпу. Разумеется, он высмеял гриффиндорца в классе. Ну что ему еще оставалось? Только чувство, поселившееся в душе, от насмешек никуда не уходило. Наоборот, оно пришло к какому-то завершению, когда однажды вечером он услышал, как Снейп громко закричал в своем кабинете, что-то разбилось, потом дверь распахнулась, и Поттер выскочил в коридор с алыми от смущения щеками. В спину ему грянуло: «Вон!» Драко поразился тому, как гриффиндорец бежал со всех ног, даже не заметив его, и, конечно, не смог остаться в стороне. Он подошел к кабинету и, постучав, не дожидаясь ответа, вошел внутрь.

– Сэр, с вами все в порядке?

Снейп стоял у стола и тяжело дышал. Его руки подрагивали от гнева, но когда он взглянул на Драко, глаза его были совершенно пусты, а голос – ровен и спокоен.

– Не вижу причин для такого вопроса, мистер Малфой. Разумеется, со мной все в порядке. Покиньте кабинет, сейчас я занят.

– Уборкой? – спросил Драко, взглянув на осколки на полу. Своей насмешкой он заработает хотя бы толику тех искренних эмоций, что достались Поттеру. В тот момент ему даже плевать было, какого рода будут эти чувства.

– Хотите предложить свои услуги? – Помочь Снейпу? Побыть с ним наедине, стать причастным к каким-то его тайнам? Конечно, Драко этого хотел, а потому кивнул. Профессор взял со стола каменную чашу и пошел к двери. Проходя мимо Малфоя, он усмехнулся. – Ну, тогда приберите тут все, и без магии, пожалуйста. Некоторым ценным ингредиентам, хранящимся на этих стеллажах, она может навредить.

Как же Драко ненавидел в этот момент… Его, чертова Поттера и даже немного себя. Позже, отмывая руки от содержимого разбившихся банок, он дал определение своему чувству. Глядя в оправленное в раму зеркало в ванной старост, он удивленно признал:

– Я ревную.

Это было такое глупое, ничем не оправданное, нелепое чувство, но оно словно распахнуло какую-то дверь, выпустило на волю сотню других эмоций, и Драко со всей очевидностью понял всю разницу во взглядах и почти возненавидел Северуса Снейпа, за то, что не имеет для него никакого значения. За лето волнения за отца и навязчивая забота тетушки Беллатрикс только растравили в нем эту злость, в которой, впрочем, теплилось странное желание ничем не навредить своему декану. Наверное, встреть Снейп его по-прежнему пустым взглядом, Драко смог бы перешагнуть через свои странные мысли и путаные чувства, но едва профессор взглянул на него, он почувствовал то тепло, что давал ему когда-то самообман. Это был черный огонь, поленья горели вяло, словно все, что их разжигало, – одна огромная досада, но все же этот огонь был. Снейп проявил к нему даже слишком много внимания. У Малфоя развилась паранойя, чувство постоянного преследования. Взвинченный до предела своими обязанностями перед Лордом, он сорвался. Помнил, как орал на профессора, затащившего его в пустой класс. Снейп тогда настаивал на откровенности. Если бы Драко снова хоть на миг смог поверить в эту фальшивую заботу, насколько легче стала бы ноша, которую он взвалил на свои плечи. Гнев из голоса ему убрать не удалось.

– Я знаю, что вы задумали, не дурак! Только ничего не выйдет – я не позволю!

Профессор, похоже, не желал тратить время на убеждения, направив на Драко палочку. Тот только рассмеялся, почувствовав вторжение в собственные мысли, и тут же вытолкнул чужую волю из своей головы. Снейп сам себе кивнул, убирая палочку.

– Вижу, заботливая тетушка Беллатрикс научила своего племянника окклюменции. Что за мысли ты пытаешься скрыть от своего господина, Драко?

Он рассмеялся. Никогда не поддавался на подобные провокации.

– От него я ничего не скрываю. Просто не хочу, чтобы вы вмешивались!

– Именно поэтому ты избегаешь меня весь семестр? – Были еще причины, но в них Малфой пока не разобрался, а потому кивнул. Снейп улыбнулся своей фальшивой улыбкой, в которой забота была щедро приправлена угрозой. – Боишься моего вмешательства? Ты ведь понимаешь, Драко, что если бы я вызывал к себе в кабинет кого-то другого, а он так упорно не приходил…

Вот только Малфоя было не запугать, он боялся куда более страшных вещей, чем человек, что был ему дорог, а затем предал.

– Так накажите меня! Пожалуйтесь Дамблдору!

Снейп молчал. Протянув руку, он с какой-то странной грустью коснулся плеча Драко.

– Ты прекрасно знаешь, что я не сделаю ни того, ни другого.

– Тогда перестаньте вызывать меня в свой кабинет!

Несмотря на гневные интонации, Драко чувствовал, что, повинуясь этой руке, он терпит поражение, готов сдать свои позиции, лишь бы снова поверить, что он для этого человека особенный, и профессор переживает искренне, заботится о нем потому, что поступить иначе просто не может.

– Послушай, – Снейп произнес это тихо, приблизив свое лицо так, что дыхание коснулось уха Драко, отчего по шее побежали странные теплые мурашки. – Я хочу тебе помочь. – Рука профессора сжала его плечо чуть сильнее, Малфою это движение пальцев отчего-то показалось странной, болезненной, почти непристойной лаской. – Я поклялся твоей матери защищать тебя. Я дал Нерушимую клятву, Драко…

Это было так больно, что он задохнулся от переполнившего его чувства разочарования. Значит, в том, что он в начале года увидел в глазах декана, была повинна его мать и страх перед обетом, который нельзя нарушить. Не он сам, не его ужас, страдания и боль были причиной волнения Снейпа. Как он мог забыть… Для него в этих глазах только пустота, все остальное – для кого-то иного. Наверное, поэтому он отбросил в сторону ладонь профессора и смог холодно сказать:

– Придется ее нарушить, потому что мне не нужна ваша защита!

Снейп терпеливо пытался его убедить. Драко хотелось сбежать, потому что он чувствовал, что хочет поверить, но не может. Это было слишком опасно – поддаваться иллюзиям, когда от его решимости и здравомыслия столько зависит. Но чертовы настойчивые пальцы профессора касались его подбородка, взгляд черных глаз гипнотизировал.

– Тогда почему ты не хочешь мне довериться? Я мог бы…

Драко на миг представил, что Снейп мог бы для него сделать, и даже самая невинная из промелькнувших перед его внутренним взором картин была настолько шокирующей, что Малфой отшатнулся, не зная, кто его сейчас пугает больше – этот человек или он сам.

– Я знаю, что вы затеяли! Вы хотите украсть мою славу!

Он сам не верил, что говорит такую ерунду, поэтому не удивился, когда профессор холодно произнес:

– Ты рассуждаешь как ребенок. Я понимаю, тебя расстроил арест отца, но… – он снова протянул руку, чтобы коснуться лица Драко, но тот понял, что больше не в состоянии вынести этой пытки, и бросился прочь из класса. Только добежав до своей комнаты и рухнув на кровать, Малфой разрыдался от переполнявшего его отчаянья. О, как много он сейчас отдал бы за то, чтобы превратиться в глупого, восторженного одиннадцатилетнего мальчишку, который еще верит людям, не знает толк в разного рода взглядах и не в состоянии принимать решения. В ребенка, от которого совсем ничего не зависит. Но жизнь, как чертово колесо, вертится лишь в одну сторону, и он уже не мог ничего изменить, но и принять случившиеся с ним перемены тоже был не в состоянии. Потому что худые мужские руки с сухой от постоянной возни с зельями кожей волновали его сильнее, чем мягкие, пахнущие лавандой и алоэ ладошки Пэнси. Той ночью он не смог уснуть, потому что страшился собственных снов. Терзал подушку, придумывал для себя самые грязные и мерзкие эпитеты, которые когда-либо срывались с его языка, чувствуя себя самым несчастным человеком в мире…

Отчаянье, которое пришло в ту ночь, так пустило корни в его сердце, что Драко не знал, куда бежать с этой болью, когда она расцветала в нем снова и снова. Не желая, чтобы кто-то стал свидетелем его самоистязаний, он повадился проводить время в пустом женском туалете. Просто часами разглядывал себя в зеркало, пытаясь вытеснить эту муку чем угодно, хотя бы презрением к себе. Вот только чувство освобождения от глухого внутреннего протеста так и не приходило. Из всех людей, что могли застать его в момент попытки испепелить собственное нутро, выжечь все ненужное, почему его тогда нашел именно Поттер? Странно, но это разгневало Драко сильнее, чем любые слова и неуместные вопросы. Какого черта именно он? Было время поразмыслить об этом, когда тело билось в судорогах на полу в луже собственной крови. Он, кажется, тогда на миг захотел умереть, потому что смерть означала полную свободу от собственных долгов и обязательств, от чувств, что так мучительно сложно было понять.

– Убийство! Убийство в туалете! – орала перепуганная Миртл, и Драко согласно мотал головой, потому что, будь это его убийством, Поттера упекли бы в Азкабан. Вот прямо так – коленопреклоненного, с побелевшими губами, и Малфой достиг бы всего, чего не смог добиться при жизни. Но дверь с шумом распахнулась, Поттер ахнул, и если бы голос слушался Драко, он сделал бы то же самое. Снейп выглядел обезумевшим от злости, его бледное лицо, казалось, окончательно лишилось всех красок. Ненавистная и желанная одновременно рука грубо оттолкнула гриффиндорца в сторону. Снейп упал на колени рядом с Драко, его палочка коснулась глубоких ран на груди, низкий голос нараспев читал заклинания. Драко почувствовал облегчение, боль уходила, и вместе с ней прояснялся рассудок. Он уже не хотел оставаться здесь на полу в туалете, особенно когда пальцы профессора коснулись его щек, стирая с них кровь.

– Потерпи… – Снейп повторил заклинания, и раны на груди Драко начали затягиваться, но закрылись не до конца, и профессор вынужден был применить чары в третий раз, прежде чем остался доволен результатом. Тогда он обнял Малфоя за плечи. – Можешь встать? – Драко кивнул. Ведомый силой противоречивых чувств, скопившихся в этих глазах, он, казалось, был способен на что угодно. – Тебе нужно в больничное крыло. – Драко только и мог что сильнее вцепиться в мокрую от крови мантию, позволить этим рукам прижимать его к себе как нечто ценное. – Не исключено, что останутся шрамы, но если сейчас принять нужные зелья, этого можно избежать. – Снейп закинул его руку себе на шею. – Идем… – Профессор повел Драко к выходу, но замер в дверях. Малфой почти взмолился: «Нет, сейчас, когда ты спас меня, не думай о нем. Даже если хочешь наказать, не смей даже на миг о нем задумываться!» Но Снейп остался глух к его немой мольбе. – А ты, Поттер… Жди меня здесь.

Оказавшись в больничном крыле, Драко почувствовал странную апатию. Он краем уха слышал, как Снейп сказал мадам Помфри:

– Этот инцидент я обсужу с директором. – И ушел, дав рекомендации по лечению.

Малфой проглотил кисло-горькое зелье, покричал для порядка, когда на его грудь нанесли какую-то жгучую мазь и наложили тугую повязку, и услышав: – "Что случилось, Драко?" – отвернулся к стене от чужого профессионального сочувствия и закрыл глаза. Сон не шел. Он морщился от боли, когда мадам Помфри выпроводила кого-то из пытавшихся его проведать слизеринцев, даже не посмотрел на принесенную на ужин еду, и когда в палате погасили свет, прикинулся спящим, чтобы колдомедик поскорее ушла. Именно это бодрствование, полное злости и скорби по своим глупым, в мгновение воскресшим и сдохшим желаниям, помогло ему услышать легкий шорох мантии, сопровождавший почти бесшумные шаги. Малфой сел на постели, но от стены не отвернулся. Хотел скрыть, как морщится от боли в груди? Вряд ли.

– Зачем вы пришли?

На этот раз проклятые пальцы коснулись его обнаженной кожи, из-за чего по венам пробежал легкий заряд электричества, и кровь закипела. Драко только и мог, что дернуться в поисках спасения от этой злой руки. Такой лживой, такой холодной.

– Я очень виноват перед тобой.

– Чем? – Его голос скрипел, как старый расстроенный рояль. Ноты звучали невпопад – то высоко, то низко. – Кажется, вы спасли мне жизнь. Я очень ценю это, но сейчас не могли бы вы…

Рука, что лежала на плече, резко переместилась на грудь. Всего один рывок – и спина Драко оказалась прижата к чужому колючему сюртуку.

– Это заклятье… Я виноват, Драко. Все это во многом моя вина, но теперь... С тобой больше ничего плохого не случится. Я обещаю.

Это крепкое, почти удушающее объятье… Драко думал, что Поттер никогда бы не оказался в этих руках. Одна мысль об этом согревала, и, кажется, он нашел причину, по которой ему так хотелось довериться этому человеку, а тот чувствовал себя обязанным за что-то платить, а значит, не спешил сбежать.

Драко дулся, как маленький ребенок, поверяя свою страшную тайну: как он обделен пустым безразличным взглядом одного слишком язвительного профессора. Это привело к тому, что Снейп увел его в свои комнаты, поил чаем и вел разговоры заполночь о людях второго сорта. Обнимая колени, Малфой задавался вопросом: а хочет ли он стать лицом высшей категории, если это обречет его на одиночество? До рассвета он вынужден был вернуться в палату, чтобы не тревожить своим отсутствием мадам Помфри, но эти мысли не давали ему покоя и привели к тому, что, едва получив свободу, он снова вернулся в комнаты профессора, к этой лампе с ее тусклым светом, делавшим ее обладателя похожим на покойника, а его самого – на бледную тень.


Причина, по которой он терпел насмешки, давился кипятком и из-за дрожи в руках чуть не разбил чашку, была удивительно проста: существовала огромная вероятность, что он, Драко Малфой, влюбился. Он не был уверен, потому что до этого никого никогда, кроме мамы с папой, не любил, но то чувство было не в счет, потому что не имело ничего общего с тем горьким томлением, что его одолевало. Драко действительно очень хотел повзрослеть. Возможно, тогда все стало бы яснее, мысли, повинуясь плети под названием логика, послушно улеглись бы по нужным полочкам, и он перестал бы чувствовать себя несчастным одиноким шантажистом, стремящимся к прозрению самым тернистым путем.

– …Довольны?

Нет, конечно. Снейп совершенно не рад происходящему и даже не пытается это скрыть.

– Раздевайтесь.

И вот Драко снова озябшими пальцами мучает пуговицы, выгоняя их из тугих петель. Ну почему в этой комнате так холодно, и свет этот дурацкий… Чудовищная неловкость. Он чувствует себя ужасно. Ни одно из его свиданий не грозило обернуться такой катастрофой.

– Может, мы пойдем в… – Только бы сбежать от этой дурацкой лампы.

– Я не принимаю визитеров в спальне. Кажется, этот диван вас вполне устраивал, по крайней мере, ожидая меня, вы на нем вполне вольготно расположились. Так чем же он стал плох сейчас?

Всем! Драко чувствует себя полным идиотом. Зачем он вообще сюда пришел? Голос предает его, слова снова срываются с губ раньше, чем он успевает их обдумать.

– Мне страшно… Вы обещали, что больше со мной ничего не случится, а я только и делаю, что с ума схожу! От всего этого… Для меня это слишком, понимаете? Все это вот так сразу я не вынесу. Просто не смогу.

Снейп встает и делает шаг к нему. Не прикасается, в его глазах растерянность, он на самом деле не знает, как поступить, чтобы не спровоцировать своего ученика на истерику. Но Драко ее почти желает, ему чертовски надоело держать все в себе.

– Вы расскажете мне, что происходит?

Малфой упрямо качает головой.

– Нет, вы же все равно не станете со мной спать. Наверное, планировалось, что я должен сбежать отсюда в ужасе, как только вы предложите мне раздеться?

Снейп улыбается. Впервые – искренне.

– Видите, мистер Малфой, а вы еще отказывали себе в праве меня понимать. Все просто: есть цена, которую я не готов платить за вашу откровенность, и сумма ее выражена в остатках моей порядочности. Я не готов пойти на все ради достижения своей цели. Вы, наверное, тоже не готовы к этому. Такое положение дел в порядке вещей. У людей всегда находится что-то, через что они не в состоянии перешагнуть, а те, кто могут… Некоторые считают таких людей великими, другие – беспринципными безумцами, зависит от того, с какой стороны посмотреть. Вы хотите не чувствовать страха? Тогда выбирайте, Драко: величие или безумие. Я поддержу вас в любом выборе. Хотя, возможно, вы не станете его делать? Останетесь просто юным растерянным мальчиком. Так тоже можно. Все зависит только от вас.

Драко не выдержал, он потянулся к профессору, спрятал лицо в складках колючей шерстяной мантии и разрыдался. Некрасиво, а разве слезы бывают прекрасны? Снейп гладил его рукой по спине. В этом жесте не был утешения или излишней заботы, он был просто ласковым. Так родитель мог бы утешать дитя – непутевое, глупое и даже не слишком любимое, но все равно родное.

– Вы просто устали, Драко. – Снейп отстранился, усаживая его на диван. – Ложитесь спать, я принесу вам плед и подушку. – Мне надо еще поработать, но сегодня вы не будете мешать.

Малфой кивнул. Потом он долго лежал на диване, прислушиваясь к размеренному скрипу пера о пергамент и вглядываясь в различные предметы, испорченные освещением необыкновенной лампы. Вот только теперь этот свет казался ему прекрасным, словно в нем многие вещи раскрывали свою истинную суть. Тот день Драко навсегда запомнил как последние сутки своего ускользающего детства. Минуты глупости и отчаянья, стыда и иллюзий, эти куски времени, отмеренные старыми каминными часами, были наполнены теплом. Больше он никогда не чувствовал ничего подобного. Были только яркие, но редкие всполохи этого его уснувшего на кожаном диване чувства.

Когда он бежал к воротам впереди профессора, и тот снова остановился, чтобы потратить свое время на чертового Поттера, Драко не ревновал. У него уже было то, чего гриффиндорец никогда бы не смог получить: ощущение защищенности, идущее от колючей шерсти под кончиками пальцев, и волшебная лампа, которая никогда не врет, давая всему истинные имена. Он вспоминал о ней всякий раз, когда Снейп оказывался в доме его родителей, и одно его присутствие придавало Драко уверенности, потому что этот человек пообещал, что с ним все будет хорошо. Знакомое прикосновение пальцев к плечу воскрешало рожденное той ночью тепло. Но только его. Все остальные ненужные и глупые чувства заснули тогда вместе с Драко, и если наутро он встал, чтобы отправиться на занятия, то его первая влюбленность так и осталась лежать головой на подушке, свернувшись калачиком под толстым пледом.

После битвы мать, утолив свою необходимость сжимать его в объятьях, чтобы убедиться, что ее любимый сын жив, отстранилась и грустно сказала:

– Столько близких нам людей погибло сегодня. – О своей сестре она отчего-то не вспомнила. – Темный Лорд сказал, что Северус мертв. Почему-то именно его особенно жалко, ведь он столько для тебя сделал…

Драко замер. В Большом зале, заполненном телами погибших, царило что-то странное. Смех мешался с рыданиями, Драко задыхался от этих эмоций, его собственные мысли тонули в море людских страстей и никак не могли выбраться наружу.

– Нам лучше сейчас уйти, – сказал отец и знакомым жестом положил ему ладонь на плечо.

Драко, повинуясь родительской руке, сделал несколько шагов к выходу, но замер.

– Подождите меня несколько минут.

– Но, Драко… – взволнованно начала мать, пытаясь его удержать.

Отец взглядом заставил ее замолчать.

– Пусть идет. Наверное, ему есть с чем прощаться.

Малфой добежал до лестницы, спустился в подземелья и бросился к двери знакомых комнат. Часть стены пострадала от какого-то заклинания, и он просто пролез в пролом. Она была цела, усыпана крошевом штукатурки, но, кажется, даже не треснула. Взмахом палочки Драко зажег люстру и сел на грязный диван. Под задницей перекатывалось какое-то каменное крошево, и собственная рука, бледная в знакомом свете, как у покойника, трогала подлокотник, словно пытаясь нащупать свой фантом, ту оставленную в этом кабинете часть, которой сейчас было бы по-настоящему больно. Но увы, кажется, она ушла следом за тем, кто был ей дорог, и забрала с собой знакомое тепло. Драко совсем не чувствовал себя согретым, и вещи в свете лампы стали не истинными или таинственными, а просто уродливыми, именно такими, какими Драко видел их в первый раз, до того как потерял в этой гостиной часть своей души. Наверное, из-за озноба, что мучил его, он не мог сомневаться в словах матери. Что-то было безвозвратно им потеряно, и остался лишь один вопрос, на который он так и не смог найти ответа. К людям какого сорта он все же принадлежал? Кем хотел быть? Кем теперь станет? И кто сможет сдержать обещание, что ничего плохого с ним в этой жизни не случится? Теперь он сам за себя. Никто больше не согреет, не укажет, в каком направлении идти. Не поставит вопрос, на который так необходимо будет найти ответ.

Драко медленно скользил взглядом по каменным стенам, разбросанным по полу книгам и пергаментам. Интересно, написал ли Снейп завещание и что будет с бесценной для Драко вещью? Нужна ли она была кому-то так, как нуждался в ней Малфой?

Он встал, заклинанием передвинул диван и, взобравшись на него, осторожно снял с крюка зеленый стеклянный абажур. Северус Снейп мог распорядиться памятью о себе как угодно, впрочем, Драко сомневался, что он вообще задумывался о том, хочет ли, чтобы кто-то о нем вспоминал. Но Малфой знал, что не забудет. Он хотел взять на память единственное, что обрел в этой комнате: способность видеть людей в истинном свете. И пока он не уверен в своих силах, эта лампа будет ему помогать, как всегда это делал ее хозяин.

Уменьшив абажур, он спрятал его в карман, подошел к пролому в стене, но на миг замер, не смог не обернуться. Старые часы, разбитые фарфоровые чашки, покрытые пылью стаканы для виски и пузатые чернильницы. За всеми этими вещами он видел человека, жившего в этих комнатах. Он пытался заглянуть в глаза этой тени, сотканной из его собственных воспоминаний. Определенно не пустые глаза. Как ни силился, он не мог вспомнить те холодные и равнодушные, словно и не было их вовсе. Только полный тепла взгляд, сопровождавший единственную увиденную им искреннюю улыбку.

– Я не прощаюсь… – Драко сам улыбнулся, потому что почувствовал, что уносит с собой эти воспоминания, ведь важную часть их только что положил в карман. Он будет помнить, пока горит самая честная из ламп. Это волшебная вещь, над такими не властно время, а значит… – Я буду помнить всегда.

Конец