Ничего личного

Бета: Keoh, Чакра , Jenny
Рейтинг: R
Пейринг: СС/РЛ
Жанр: Romance
Отказ:
Аннотация: Фик написан на фикатон «Мелочь, а приятно – 2009» по заявке Wandarer, которая хотела: снупин, драббл или минифик, постхогвартс, АУ естественно, ХЭ обязателен. Я приношу заказчику извинения, что превысила размер фика
Статус: Не закончен
Выложен: 2009.02.07



Глава 4:


***

Снег согнул бамбук,
Словно мир вокруг него
Перевернулся.




– Я выйду на воздух

Если Ямадо и не понравилось мое поведение, то он не выразил протеста. Госпожа Сей жестом велела одной из гейш меня проводить. На улице было прохладно. Развевающиеся традиционные одежды плохо спасали от сырости, но я, отпустив девушку, решил устроить себе прогулку по саду. Мои мысли были далеки от радости. Разговор с Сато оставил у меня ощущение, что вряд ли я найду себе место в волшебном мире. От прошлого никуда не деться, оно пойдет за мной, куда бы я ни отправился. Везде найдутся люди, желающие меня им попрекнуть, а я, как и сегодня, не захочу с ними драться. Это бессмысленно – отрицать содеянное всегда нелепо. Значит, остается только отойти от обвинений на безопасное расстояние. Возможно, мне стоит на заработанные деньги купить себе дом или квартиру в месте, где меня будут окружать одни магглы. Но смогу ли я так жить? Мне скучно с ними, без магии мой мир настолько пресен и сер, что желание добавить ему цветности однажды вновь меня куда-то погонит, и будут новые упреки, я стану терпеть их, пока смогу, но однажды мне это надоест – и будет новый побег от прошлого. Я движусь по замкнутому кругу.

– Интересно, когда-нибудь я найду покой? Место, которое не станет для меня чужим и чуждым?

Ночь была сырая, но безветренная, тихая и мягкая. Никто не ответил мне, никто не укорил за легкомысленные беседы с самим собой. Киото был ласковым, и я это чувствовал. Этот город меня понимал, все, что я видел вокруг, казалось таинственным и почти призрачным. Буддийские храмы, застывшие у святынь Шин-то, ряды чайных и кафе, частные дома за деревянными воротами, каменная мостовая, блестящая лунным светом... Все это была непостижимая Азия. Иной мир, непонятный чужаку, даже если он волшебник, а мне так хотелось его постичь… Разговор с Сато почти сразу забылся от воскресшего в душе поклонения перед загадкой и истинной красотой. Неприятный осадок растворился без остатка. Этот сад наполнял мою душу таким покоем, словно я только что, после долгих странствий, вернулся домой, и мне в этом доме рады.

Почему я не приехал сюда раньше? Япония всегда интересовала меня. Наверное, стоило познакомиться с этой страной в молодости, когда мне было очень грустно и одиноко, и тогда, возможно, все сложилось бы иначе. Чего я так долго ждал, даже летом на каникулах запираясь в стенах дома, который ненавидел? Наказывал себя? А был ли смысл в таком самоистязании, если я понимал, что все равно никогда не смогу себя простить? Почему я здесь всего пару месяцев и задержусь еще на три, но никак не больше?

Пришло что-то похожее на озарение. Я останусь, даже если станут гнать! Киото – это моя гармония. Здесь мое сердце на месте, и я перееду в этот город. Сато и ему подобные не смогут пройти сквозь те стены отчуждения, что я возведу. Да, я буду один, снова построю клетку вокруг себя, но она, по крайней мере, будет уютной, похожей на настоящий дом.

В этот момент, словно в награду за данную себе клятву, я увидел в саду женщину, облаченную в традиционные одежды. Ее кимоно светилось в лунном свете... Волосы, уложенные в сложную прическу, сверкали серебром. Казалось, я никогда не видел никого прекраснее. Она взяла все совершенство от двух миров: азиатские глаза, но цвета ртути, не холодные, просто живые и тревожные... Прямой нос, аккуратный розовый рот, черные брови и ресницы... Она плыла мимо, спокойная, как река Камо, волшебная и, наверное, нереальная. Когда мы поравнялись, я поймал себя на том, что задержал дыхание. Она остановилась и улыбнулась.

– Гость господина Мацуши? – Ее английский был безупречен.

В Японии женщины редко заговаривают с незнакомцами, но ей, судя по всему, было очень любопытно, и она не удержалась от вопроса. Я присмотрелся внимательнее и понял, что образ, в первую секунду пленявший взгляд, создан магией. Волосы незнакомки были серебристыми из-за того, что их давно поработила седина, и, несмотря на черты совершенной фарфоровой куклы, в ее глазах было столько мудрости, что они не могли принадлежать юной девушке. Я догадался, кто передо мной.

– Да. А вы, должно быть, госпожа Каори? У вас прекрасное произношение. – Мне не хотелось, чтобы беседа ограничивалась одним ответом. Она была занимательна, а меня давно не занимали люди.

– Да. Спасибо, что похвалили мой английский. В юности я довольно долго жила в Великобритании, но, признаться, эта страна меня разочаровала.

– Чем же, позвольте спросить?

Когда я в последний раз был таким галантным? А вообще был? Обычно я выбирал слова по принципу их лаконичности, но отчего-то не сейчас.

Каори развязала мешочек на поясе и достала тонкую курительную трубку.

– Хотите? – Я кивнул, и она жестом пригласила меня вернуться к веранде. Там женщина разожгла маленькую жаровню, взяла порционный шарик табака, смешанного с какими-то опиатами, и закурила. Сделав затяжку, она передала трубку мне. Я вдохнул сладковатый дым, по венам побежало тепло, изгнавшее легкий озноб. Мы молча сидели на циновках, передавая друг другу трубку, пока она не решила продолжить разговор. – Вы спросили, чем мне не понравилась Англия. Что ж, я вам отвечу так: родись я в Токио, Осаке или любом другом городе, эта страна была бы мне приятна и понятна, но я дочь старого Киото, здесь время и сама жизнь, кажется, текут совсем по иным законам. Они – часть меня, любой другой мир кажется пустым и суетным.

– Наверное, это особенное чувство – знать, что в мире есть место, которое стало пристанищем души.

Она кивнула.

– Да, очень хорошее. А вам нравится Киото?

– Нравится.

– Он очаровывает. Люди либо понимают этот город и влюбляются в него, желая возвращаться снова и снова, либо он оставляет их совершенно равнодушными.

Мы молчали, глядя на мостик через искусственный пруд, в котором жили карпы, сверкающие, как звезды, запутавшиеся в воде. Эта женщина... Я чувствовал одуряющую прелесть аромата ее духов, мне хотелось взять в руку ее узкую ладонь и до утра молча бродить по городу. Давно не чувствовал себя таким очарованным. Может, дело было в том, что ей было в два раза больше лет, чем мне самому, и в таком желании не было ничего от похоти. Она напоминала дух, бесплотный и бестелесный, но все в ней дышало покоем. Само присутствие госпожи Каори, казалось, избавляло от всего лишнего и наносного, делая чувства безупречными, застывшими в гармонии со всем вокруг.

Словно прочитав мои мысли, она сказала:

– Уже пять лет прошло с тех пор, как я последний раз выходила за ворота этого дома. Среди моих друзей есть выдающиеся волшебники, чары, что наложены на эту землю, позволяют мне оставаться такой, какой я хочу быть, подобной моему возлюбленному Киото – древней и одновременно юной. Конечно, однажды мои дни подойдут к концу, но пока этого не произошло, я хочу соответствовать той единственной любви, что у меня осталась. – Она встала. – Но времена меняются. Многие из гостей этого дома видели другие страны и хотят привнести их часть в наш мир. От этого он пошел рябью, стал меняться быстро и до неузнаваемости. Мой дом, мое убежище от перемен тоже стало подвластно времени. Любить этот город, прячась от людей, что стали для тебя его частью? Нет, такой неполноценной любви, он не заслуживает. Мне приходится жить новым временем, даже если оно меня убивает. – Каори встала, раздвинула сёдзи за моей спиной и прошла в комнату. Вскоре она вернулась, держа в руках флакон. – Это средство изготовил один из лучших мастеров кампо. – Она отвинтила крышку и залпом осушила флакон. Ее красивое лицо пошло рябью, на миг став старческим и сморщенным, но затем оно снова вернуло былую красоту. Каори протянула мне руку. – Идемте, друг Мацуши-сана. Я представлю вас своему дому-миру, а взамен попрошу научить меня любить перемены.

Я знал, что она сумасшедшая, но признаюсь, что ее безумие казалось мне столь понятным, что я был им порабощен.

– Я не смогу. Во мне нет вашей любви к тому месту, что зовется родиной.

– Вам просто так кажется. Все из-за глупой боли. Она легко вычеркивает из памяти людей красоту. Позвольте мне на один вечер стать вашим проводником в мир без сожалений.

– Вы не справитесь.

Она улыбнулась.

– И печальный опыт – тоже опыт.

Каори околдовывала... Все в ней было прекрасным – взгляд, улыбка, движенья, она плела какой-то дивный кокон соблазна. Она была Киото, очаровательной, обманчиво доступной, но почти священной. Я не желал ее, но не из-за того, что меня останавливало знание ее точного возраста, просто я совершенно не умел очаровываться. Идти на поводу у иллюзий – это скорее недостаток, чем достоинство. Наверное, все имеют право на одну сказку. Эту Каори-сан придумала для себя и ради себя, я мог принять в ней участие, лишь став частью творимого действа, но не справился. Она впустую потратила на меня свое время. Мне было откровенно скучно слушать ее длинные истории о каждом из камней ее волшебного сада, любоваться отражением луны в воде и потягивать сакэ. Я не смог принять предложенную роль усталого путника, прибившегося к чужому очагу в поисках смысла в жизни. Когда мы вернулись с прогулки в ее дом, вволю набродившись по узким дорожкам сада, я ощущал чувство вины и счел нужным признаться в этом.

– Мне жаль. Ваш вечер, должно быть, прошел не так, как вы планировали.

Она привстала на цыпочки и, взяв мое лицо в руки, поцеловала в лоб. Этот поцелуй принадлежал старухе и, признаюсь, понравился мне куда больше, чем улыбки юной красавицы.

– Это моя лучшая прогулка за последние тридцать лет. Люди ведь очень редко понимают, чего на самом деле хотят, гонятся, как я сама, за мечтами. А вот вы точно знаете, что вам нужно.

Я покачал головой.

– Совершенно в этом не уверен.

– Зря. Просто подождите немного, дайте себе время во всем разобраться, однажды ваши мысли сложатся в ответ, и тогда… Я, наверное, не тот человек, что вправе давать советы, но попрошу – просто скажите судьбе, что вам надо, и не соглашайтесь на меньшее. Она будет юлить и торговаться в попытке вам чего-то недодать, но если по-настоящему знаешь, чего хочешь, то отринешь любые торги. У счастья не бывает заменителей.

Мне очень понравилось то, как яростно и рассудочно она это сказала. Похоже, слухи об этой женщине не были преувеличением, она умела находить нужные слова. Во мне поселилась злость, сравнимая с азартом. Я вспомнил о Сато и усмехнулся. Люди воскрешают нашу боль только до тех пор, пока мы сами им это позволяем. Бежать… Зачем? Если можно даже не сражаться, а просто безжалостно отрезать все то, что делает нас уязвимыми. Мне больше не нужно упреков – ни чужих, ни своих собственных. Да, я выжил и не знаю, что с этим делать, но что-то подсказывает, что остаток отпущенных мне лет нужно потратить не на сожаления.

– Я долго отсутствовал. Наверное, нужно вернуться к гостям. – Я протянул Каори руку. – Теперь я прошу составить мне компанию.

Она кивнула.

– С удовольствием. Только позвольте мне выбрать направление. – Она увлекла меня куда-то в сторону от звонких голосов и, раздвинув сёдзи, вздохнула не без сожаления.

– Те самые перемены.

Я мог ее понять. Современный бар, приличествующий маггловскому отелю, смотрелся в ее доме странным иноземным чудовищем. Публика в нем подобралась согласно месту, и единственный посетитель не вызвал в тот момент ни капли добрых чувств. Об обслуживающем его бармене я мог сказать то же самое. Все это укладывалось в одно слово:

– Нелепо.

– Северус, мы как раз только что о тебе говорили.

Я искренне не хотел знать, что именно.

– Виски, – потребовал оборотень.

Да, это определенно было выходом из сложившейся ситуации.

– Два.

Я подошел к стойке и сел на приличном отдалении от Люпина. Почему? Ничего нового. Этот человек всегда настораживал меня своей спрятанной природой. Обремененный какими-то нелепыми чувствами, он страшил еще больше. Я, к сожалению, не мог не верить в силу собственных зелий. Его унижение непременно доставило бы мне удовольствие, если бы не коснулось меня самого – обожгло растерянным взглядом, стиснуло в дрожащих руках. Наверное, стоило бежать без оглядки, но я вместо этого сел на табурет, после того как помог своей спутнице взобраться на соседний стул. Бежать – значило дать своим страхам волю, а если я хотел продолжать дело, ради которого вынужден был его терпеть, то их стоило как можно надежнее запереть.

Ямадо наполнил стаканы.

– Что налить вам, почтенная старушка?

Госпожа Каори рассмеялась, потому что, наградив ее коротким взглядом, Люпин предсказуемо смутился. Я и раньше замечал, что у него странный румянец: сначала алеет шея, следуя за ней, вспыхивают щеки, и так продолжается, пока пылать не начинают даже мочки ушей. Выглядит ужасно глупо, как термометр, показывающий степень его эмоций. Гейша заработала три бала по его личной шкале. Кажется, того неизгладимого впечатления, что на меня, на Люпина, она произвести не смогла.

– Старушка? – Он скрыл свое недоумение за бравадой. – Не знаю, принято ли в таких местах отстаивать свое мнение кулаками, но я готов отпустить этому типу пару затрещин, вынудив признать, что вы прекрасно выглядите.

Ну да, я как-то позабыл, что Ремусу Люпину всегда легко давались слова. В отличие от своих приятелей, один из которых был косноязычен, второй – иногда слишком похабен, а третий – непомерно льстив, оборотень умел выражать свои мысли красиво. Всегда с той толикой легкой неуверенности, что призвана была убедить собеседника в его искренности. Госпожа Каори попалась в ловушку и улыбнулась ему ласково, даже Мацуши, не желая прослыть грубияном, пояснил:

– А как еще мне называть собственную бабушку? По-моему "старушка" звучит достаточно нежно. Ты не находишь, Северус?

– Бабушку? – Зрачки Люпина удивленно расширились. Мне отчего-то стало искренне противно, что я так много знаю о нем, что способен безошибочно читать на его лице. Когда он взглянул на меня в поисках поддержки, ожидая, должно быть, схожего удивления, мне доставило особое удовольствие остаться равнодушным. Нет, ну, в самом деле, приятно уметь быть тем, кто смотрит на исток реки, а не любуется ее течением. Даже не зная родословной Мацуши, я не утратил свою невозмутимость.

– Ну, официально мы уже не родственники. Я ушла из семьи. – Госпожа Каори протянула руку, Ямадо наклонился, позволяя ей растрепать свои волосы. – Однако мой милый внук не спешит от меня отказаться. Что может быть приятнее для женщины, чем любовь ее потомков.

– Бабушка… – Повторил Люпин и залпом осушил стакан. – Знаете, ваша страна сведет меня с ума. Надеюсь только, что это сумасшествие будет приятным.

– Бабушка, – с улыбкой вторила ему Каори. – Мудрая дряхлая старушка, которая хочет немного вина из зеленых слив. – Мацуши наполнил для нее бокал. Женщина пригубила вино и снова потянулась за трубкой. – Я родилась в Британии. Моя мать была англичанкой, а отец, помешанный на любви к ней, бросил свою семью и уехал в незнакомую страну, культуру которой так и не смог принять. Она не принесла ему счастья, эта страсть. Оторванный от дома, он был очень несчастен. Я росла, впитывая его истории о Японии, как маленькая принцесса, рожденная для волшебной сказки, жадно ищет мир, что именно для нее предназначен. Когда моя мать умерла, мы вернулись на родину отца и его семья приняла нас обратно, я, наконец, нашла свое волшебство. Оно шло не от людей вокруг, а от этого колдовского города. Меня рано выдали замуж за дедушку Ямадо. Он был прекрасным человеком, но не умел любить так, как я того желала. У нас выросли двое замечательных сыновей, но когда муж умер, я поняла, что мне тесно в стенах собственного дома. Я желала жить по-своему. Учить других, видеть этот мир моими глазами, не отворачиваясь от его дремлющей красоты. Понять ее может лишь тот, чье сердце полно покоя и неистовой силы, истинной любви к себе, потому что мир вокруг не станет прекрасен, пока себя в нем ты не назовешь красотою.

– Звучит замечательно, но совершенно не понятно.

Странно, но я готов был ударить Люпина за то, с какой легкостью он продолжал напиваться, не прислушиваясь к тому, что хотели до него донести. Может, из зависти? Для него ведь все так просто… Избавившись от твари в себе, он легко полюбит человека, которым станет. А я? Как быть мне? Мои пороки не списать на чужую злую волю. Я испоганил свою жизнь совершенно самостоятельно, а значит, и строить заново ее смогу лишь своими усилиями. Никакие мастера кампо не заставят меня любить себя или верить в то, что кто-то другой это сможет. Я не поддаюсь лечению. Совсем. Мне не переложить ношу своего одиночества на чужие плечи, потому что глупо требовать от кого-то: «Сделай меня счастливым и беззаботным, не сможешь – прокляну». Только я сам в состоянии что-то изменить. Настроить новых стен и всякий раз сетовать, когда они пойдут трещинами, потому что эта волшебная старуха была права: мир не существует без населяющих его людей, и никому не дано застыть вне времени. Люпин, наверное, счастливец, он еще очень долго не поймет этого. Обретя свою свободу от полнолуний, некоторое время он просто проживет в мире с собой, и лишь потом заметит, что убить одного зверя – не значит обуздать всех. Ему будет недостаточно такой свободы. Но какой же он везучий, что может заблуждаться на этот счет.

Мацуши улыбнулся.

– Этот дом для тех, кто ищет радости, а не стремится утонуть в размышлениях. Ты, драгоценная бабуля, и так испортила мне настроение, впустив господина Сато, так что теперь будь добра загладить свою вину.

– Чего же ты ждешь от меня? Мой возраст отставляет лишь одну истинную способность ублажить гостей. Я могу попотчевать их сказкой, угостить легендой и обменять немного своей мудрости на их заинтересованный взгляд или улыбку. О чем вы желаете услышать, господа? Волшебники – такие сложные слушатели… Им нет никакого дела до искусства, они не желают рассуждать о живописи или политике. Чем же мне заинтересовать вас…

– О-бакэ? – предложил Люпин.

Госпожа Каори лукаво улыбнулась.

– Конечно... – Она встала с табурета и зашла за стойку, выдворив из-за нее внука. – Давайте поговорим о духах.

– Духах?

Женщина налила Люпину еще выпить.

– Разумеется, мой драгоценный гость. Вся магия в этом мире – это проявление особой силы, и зиждется она отнюдь не в теле каждого из избранных служить ей. Мы, японцы, считаем ее сосредоточием душу. У некоторых она свободна, у иных заключена в плен чужой воли, в капкан незримого духа. Известно два типа духов, способных менять по собственному желанию плоть одержимого ими: кицунэ и тануки. Далекие от колдовства обыватели порою считают людей-носителей духов – самими духами, но это не так. Человек становиться о-бакэ от рождения, с чертами отца или матери получив свою одержимость, но он не дух, а просто порабощенное существо из плоти и крови. Поэтому мой внук, никогда не питавший особого почтения к традициям, а значит, не признающий их приговора, решил, что околдованную душу можно освободить. Он хвастался мне, что достиг в этом успеха с помощью женщины, что отказывается признавать поражения, и юного мастера кампо, который благодаря знаниям предков способен не только исцелять тело, но и врачевать саму душу.

Ямадо кивнул.

– Аяку действительно особенный. Его сила огромна.

Я вспомнил бледные щеки юного мастера, и во мне снова проснулась тревога.

– Постой… – Странно, что я не задался этим вопросом, когда изучал материалы их исследований. – Ты хочешь сказать, он – единственный специалист по кампо, который работал в твоем проекте? Никто другой не способен был использовать методику исцеления о-бакэ?

Мацуши пожал плечами.

– Во всей Японии насчитывается триста тридцать семь носителей духа о-бакэ. Из них двадцать приняли участие в эксперименте и после его успеха на лечение согласились еще триста три. Аяку не просил себе помощников и прекрасно справился со всеми случаями. Возможно, он мог бы обучить других мастеров, но этого просто не потребовалось. Сейчас, когда мы пробуем метод на вервольфах, которых в мире намного больше, нам, разумеется, нужен массовый метод. Для этого я тебя и пригласил. В твоем контракте четко указано, что цель работы вашей группы – не просто достичь результата, но и выработать схему широкого применения наших техник.

Слова Ямадо меня несколько упокоили. Я по натуре параноик и часто ищу проблемы там, где их иногда не бывает, вот только чертов Люпин подлил своим вопросом масла в огонь.

– Значит, этот ваш дух о-бакэ не передается с укусом? – Он нахмурился. – Тогда, возможно, он – нечто совсем иное, чем природа оборотня?

Я знал это с самого начала. Ничего нового он не сказал, но в моей голове уже начали роиться рецепты и формулы. Из их сопоставления выходило что-то не слишком хорошее, смысла чего я понять не мог. Ненавижу в поисках ответов находить лишь еще большее количество вопросов.