Ничего личного

Бета: Keoh, Чакра , Jenny
Рейтинг: R
Пейринг: СС/РЛ
Жанр: Romance
Отказ:
Аннотация: Фик написан на фикатон «Мелочь, а приятно – 2009» по заявке Wandarer, которая хотела: снупин, драббл или минифик, постхогвартс, АУ естественно, ХЭ обязателен. Я приношу заказчику извинения, что превысила размер фика
Статус: Не закончен
Выложен: 2009.02.07



Глава 2:

Полевой цветок
В лучах заката меня
Пленил на миг.
(с) Мацуро Басё



– Все готово?

Я стер со лба испарину, осторожно перелил черпаком кипящее зелье из котла в чашу и только после этого ответил.

– Да.

Хаято Аяку открыл передо мной дверь. В полном молчании мы преодолели общее помещение и, свернув в длинный коридор, дошли до процедурной. Люпин, уже лежал на расстеленном на полу футоне. Из всей одежды на нем оставались только трусы. Взгляд, брошенный на меня, как ничто иное свидетельствовал о том, что все мысли о релаксации, которые молодой японец должен был за неделю вбить ему в голову, так и остались озвученными, но не усвоенными. За время, прошедшее с момента его появления в лаборатории, с ним работала исключительно Танаки, и если мы случайно сталкивались в общих помещениях, то он, окруженный толпой своих новых почитателей, ограничивался сухим кивком, я же предпочитал и вовсе игнорировать сам факт его существования. Для меня он был лишь именем в отчетах. Ничего личного... Я был бы доволен, если бы все так и продолжалось, но вчера моя коллега сообщила мне о полном провале в самом начале очередного этапа.

– Результаты подготовительных техник прошли успешно, но, попробовав влиять на природу оборотня, мы сразу столкнулись с проблемой. Соляные иглы, что мы использовали с о-бакэ, не сработали.

– Мы это в самом начале предвидели. Хаято должен был сделать другие иглы.

– Он опробовал и их. У подопытного наблюдалась очень слабая аллергическая реакция и некоторое возбуждение.

– Что ж, это хороший результат. Значит, как проводник они нам подходят и проблема только в зелье.

– Я доложила господину Мацуши, что мы столкнулись с первыми сложностями.

– Разве это проблема? Завтра поставим еще один опыт.

Ей не понравился мой ответ.

– Только один? Вы говорите так, словно наверняка знаете, чем заменить настой на чешуе речного дракона.

– Я не собираюсь ничем его заменять, Танаки-сан. Мне кажется, к нему стоит кое-что добавить.

– Что именно?

– Температуру.

– Концентрировать? Не выйдет. От воздействия температуры чешуя утрачивает свои свойства.

– Я ничего не говорил о концентрации. Пришлось провести ряд опытов, и поверьте, я добился результата, иначе не заводил бы с вами этот разговор. Настой, как вы верно заметили, теряет свои свойства но не при нагревании, а в процессе последующего остывания или охлаждения. Горячий, он, наоборот, на протяжении нескольких минут усиливает свои магические свойства во много раз, вследствие чего и возникает полный их расход. Все, что нам нужно – это ввести зелье оборотню горячим.

Она выглядела изумленной. Есть особое удовольствие в том, чтобы ставить на место людей, уверенных в своей непогрешимости. Их удивление, когда они понимают, что неправы, – самая искренняя вещь, которую только можно лицезреть.

– Что ж, попробуйте.

Я не собирался ничего пробовать, в мои намеренья входило делать свою работу, и делать хорошо, а потому на немного удивленное замечание Люпина:

– Снейп? – я ничего не ответил, лишь кивнул Аяку, опускаясь вместе с чашей на колени, чтобы удобнее было ему помогать. Тот открыл лакированную коробку из черного дерева, в которой хранил свои иглы, и его лицо мгновенно изменилось, став одновременно одухотворенным и сосредоточенным.

Наблюдать за работой истинного мастера магического кампо – это не только честь, но и некоторое эстетическое удовольствие. Современная молодежь, самоуверенная, считавшая особой бравадой попирать многовековые традиции, посмеивалась, глядя, с какой основательностью Аяку перед каждой процедурой облачается в специальный наряд и надевает головной убор, свидетельствующий о его принадлежности к древней и почитаемой магами всего мира гильдии целителей. Я, наоборот, восхищался приверженностью молодого мага ритуалам и умением их проводить. Каждый жест, каждое движение этого юноши были направлены на то, чтобы ввести его в особое состояние, в котором истинный мастер читает своего пациента, словно астроном – карту вселенной. Тонкие чуткие пальцы пробежались по коже Люпина, замирая в им одним ведомых точках. Оборотень задрожал. Эти чуткие руки, наделенные особым зрением, взяли его тело под свой полный контроль. Губы Аяку двигались, будто совершая каждый жест, он на языке, не слышном простым смертным, разговаривал с теми клетками, из которых состоял Ремус Люпин, и они ему отвечали. Когда в кожу оборотня впилась первая тонкая игла, я, завороженный зрелищем, вздрогнул вместе с ним. Руки Аяку летали над телом вервольфа стремительно, словно единожды наметив цель, уже не могли сбиться с пути, что к ней вел. Не замечая, что опускает пальцы в кипяток, мастер, смочив их в зелье, нанес его на маленькие шарики из чего-то, похожего на ветошь, нанизанные на свободные кончики тончайших, но полых игл. Зелье начало проникать в тело Люпина. Оборотень вскрикнул от боли и задрожал, но Аяку, нажав на несколько точек, надежно его обездвижил.

– Это не боль. – Руки юноши с какой-то почти неприличной лаской прошлись по испещренной старыми шрамами груди Люпина. – Не боль… – Я, автор всего творимого безумия, почувствовал себя в этот момент совершенно лишним, когда нараспев, монотонным, но сильным голосом, юноша стал произносить слова, которые в его устах, казалось, обретали какие-то магические свойства. – Страх внутри. Страх разбуженного зверя. Иглы из лунного камня несвоевременно прервали его сон. Он хотел обрадоваться. Но, встрепенувшись, тревожно повел носом, учуяв белого речного дракона. Тот сильнее волка. Его сверкающая чешуя жжет, как серебро, больно раня лапы. Его холодное, как свет луны, дыхание, зло, оно выхолаживает нутро так, что не спасает даже пушистая шкура, и зверь отступает в ужасе, который пытается побороть, побудив свою собственную силу, свое животное бешенство. Я заберу ее, и что останется? Все тот же страх? Демон, зверь без своей силы, всего лишь морок, обман, тьма в душе человека, хозяина судьбы, способного изгнать ее, единственного, кто в состоянии навсегда погасить луну в собственном сердце. Его воля – более надежная клетка, чем сила речного дракона. Зверь знает это, а потому стыдится собственного страха, ведь своего истинного врага – человека – ему каждый раз стократ сложнее побороть.

Последние слова Аяку произносил на одном дыхании, уже едва шевеля языком, и едва замолчав, без сил рухнул на циновки. Я отставил в сторону чашу и почему-то сначала кинулся проверять пульс у неподвижно лежащего Люпина. Единственное, что, кроме мерных ударов под моими ладонями, свидетельствовало о том, что оборотень еще жив, – это бешеное движение зрачков под полуопущенными веками.

Не раз я присутствовал на сеансах, которые мастер кампо проводил с о-бакэ, и не помнил ни таких его речей, ни такого его плачевного состояния после процедуры. Убедившись, что оборотень жить будет, я прикоснулся к холодным ладоням мальчишки. Тот мгновенно открыл глаза.

– Простите, профессор.

Мне не нужны были его извинения.

– С вами все в порядке?

Я помог ему сесть.

– Да. – Аяку несколько удивленно посмотрел на свои руки. – А почему вы спрашиваете?

Я разозлился.

– Возможно, потому, что ты впервые во время сеанса нес всякую ерунду, а потом упал в обморок. – Странно, что я даже не осмыслил сам факт, что принял решение упростить свое общение с этим юным идиотом. Это была почти неосознанная реакция. Словно я снова смотрел на молодость, которую кто-то и зачем-то убивает, а такие взгляды меня всегда раздражали.

– О!

Самый нелепый из возможных ответов. Я почувствовал себя не менее изможденным, чем этот мальчишка.

– А можно подробнее?

Мастер кампо осторожно пожал плечами, так, словно не был до конца уверен в их способности шевелиться.

– Мы доказали, что ваши предположения куда более осмысленны, чем методы Танаки-сан. Сочетание изготовленных игл и подогретого зелья слишком сильное. Я рекомендовал бы вам дать мистеру Люпину несколько дней на то, чтобы прийти в себя, а самим потратить это время на размышления о том, как уменьшить свойства разогретого настоя из чешуи дракона.

– Это нарушит нашу систему ведения исследований.

Молодой человек улыбнулся.

– Мне кажется, это не слишком им навредит. – У меня появилось странное чувство… Интуиция, это непостижимое явление, иногда ты понимаешь, что что-то идет не так, но не можешь понять причину такого положения вещей. Я вынужден признать, что это крайне раздражает. Пока мастер вытаскивал иголки, я следил за его движениями, и они мне не нравились. Были слишком резкими и усталыми, словно он вмиг превратился из гения в неловкого подмастерья. Закончив работу, Аяку встал. – Присмотрите за мистером Люпином несколько минут.

Я кивнул, совершенно не уверенный, кто из этих двоих больше нуждается сейчас в моем присмотре.

Мальчишка вышел, а я все так и сидел на полу, разглядывая Люпина. Только через несколько минут меня настигло понимание, что я впервые вижу его таким беззащитным и неподвижным. Можно сказать, что это был приступ неконтролируемого любопытства, но я изучал оборотня с интересом, как будто на самом деле рассчитывал путем простого созерцания найти какие-то скрытые от постороннего взгляда истины. Но ничего такого не было. Он был таким же высоким и худым, как я сам, только более широким в кости, отчего складывалось впечатление, что Люпин крупнее. С удовольствием я отметил, как много в его каштановых волосах накопилось седины. Плечи тоже, пожалуй, стали еще более сутулыми, да морщинки вокруг глаз обозначались резче. И все же было в нем что-то такое… Еще в школе я заметил, как легко Люпин сходится с людьми. На фоне своих ярких друзей он совершенно не терялся, как бы ни старался оставаться в тени. Возможно, Поттер был более успешен, а Блэк – красив, но именно наличие в их компании оборотня делало из банды оголтелых подростков семью. Какое-то особенно секретное и тайное общество, к которому всякий жаждал присоединиться, потому что в душу невольно закрадывалась надежда, что там как-то особенно хорошо. Потому что «там» – это рядом с Люпином. Когда он улыбался, не могло быть холодно. Слишком теплой, а порою и обжигающе горячей была эта его улыбка. Вот только расходовал он ее на кого ни попадя, и это, по-моему, во многом обесценивало его дар. Я не завидовал, потому что никогда не стремился искать кого-то вроде этого человека на роль грелки для моей души. У меня была Лили, ее огня мне с лихвой хватало, так что в моей оценке оборотня нет и никогда не было ничего личного. Я просто без лишних эмоций констатировал, что у него есть редкий дар нравиться. Где бы Люпин ни появлялся, его всегда через пять минут начинали окружать люди. Так было в школе и так снова стало, стоило ему в нее вернуться. Помню, сколько учениц старших классов всегда толпилось на переменах у его кабинета, чтобы задать какой-то не терпящий отлагательств вопрос профессору Люпину. Наверняка каждая вторая из них в душе мечтала о том, как станет жарить ему бифштексы и штопать долгими зимними ночами его порядком изношенные мантии. Даже в Ордене Феникса оборотню довольно быстро удалось завоевать всеобщее одобрение и сердце единственной пригодной для брака женщины, которая до этого вообще не замечала окружающих ее мужчин и очень удивилась бы тому факту, что у нее уже тогда имелись более надежные и преданные поклонники. Тем не менее, на вопрос, какое чувство мучает его сильнее всего, как-то заданный Макгонагалл, Люпин без раздумий ответил: одиночество. Ему мало кто поверил, я тоже сделал вид, что эти слова прозвучали очень глупо, но где-то в глубине души… Да, мне пришлось признать, что в них есть смысл. Если тогда с какими-то внутренними противоречиями, то сейчас, когда я смотрел на многочисленные шрамы на его груди, мои последние упреки в адрес его возможного лицемерия таяли. Не могло быть счастливо среди людей существо, что так изранило себя, словно стараясь разорвать грудную клетку на части и вырвать оттуда отравленное сердце. Люпин ненавидел своего зверя и, похоже, тот отвечал ему взаимностью. Им и вдвоем сосуществовать было трудно, куда уж тут пускать кого-то постороннего в свой мир.

– Северус, ты помнишь, тогда, на пятом курсе… – я вздрогнул и перевел взгляд с груди оборотня на его лицо. Стало до отвращения к себе неловко, что я понятия не имею о том, как давно он пришел в себя и видел, с каким пристальным вниманием я его разглядываю. Еще хуже было то, что он снова попытался назвать меня по имени, хотя после смерти Дамблдора это никогда больше не должно было произойти. Впрочем, Люпин моего смятения, похоже, совершенно не заметил, сосредоточив свой взгляд на какой-то точке в районе моего уха. Может у меня там грязь? Чернильное пятно? Я невольно провел пальцами по месту, на которое он смотрел, оборотень вздрогнул и зачем-то пояснил: – У тебя там шрам. Маленький совсем, на руке и плече их должно быть больше. Я никогда раньше не просил… В общем, покажи мне их. – Он резко сел.

Я попытался встать.

– Какого черта тебе надо?

Люпин был быстрее.

– Я хочу хоть раз увидеть.

Безжалостные пальцы заключили мое запястье в кандалы. Свободной рукой он дернул рукав рубашки вверх так резко, что пуговица отлетела, а ткань разошлась по шву. Отбиваться от его странных припадков? Это было даже ниже тех крох собственного достоинства, что у меня еще остались. Я стряхнул его пальцы и сунул свое предплечье практически под нос оборотню.

– Наслаждайся. – От неожиданности он отпрянул, но я, преследуя его, подался вперед. – Нравится? – Отрицательное мотание головой из стороны в сторону. Это ужас в его глазах? Хорошо. Я придвинулся еще ближе. Пусть во всех деталях сможет оценить причудливую вязь глубоких, кое-как заживших рубцов. – Хочешь увидеть больше? Я могу снять для тебя рубашку, Люпин.

Я взялся за пуговицы, но он неожиданно подался вперед и сжал ткань у ворота, словно боясь того, что еще сможет разглядеть.

– Не надо.

– Нет? А что так? Ты же хотел правду, так вот она... Что, этого тебе уже достаточно? А как же рваные раны от когтей, которыми ты едва не располосовал мою грудь и живот? Думаешь, ты тут самый лучший собиратель шрамов? Мне рассказать, как эти старые раны болят в каждое долбаное полнолуние, а порою даже начинают кровоточить? О да, благодаря тебе я теперь всю жизнь помню о лунных циклах. Ненавижу каждый из них…

– Я не хотел, – Люпин закрыл лицо руками, но я развел его ладони в стороны. Он попытался отвернуться, но мои пальцы вцепились в его подбородок.

– Чего? Сейчас поиздеваться надо мной? О да, ты хотел… Тебе, видишь ли, пришло в голову посмотреть, насколько хорошо у тебя выходит калечить людей. Ну, так что же ты отводишь взгляд? Давай… Насладись зрелищем.

– Нет. – К чему я точно был не готов – так это к тому, что он резко заключит меня в объятья. – Я не хотел причинять тебе боль. Никогда… Я просил прощения. – Он так уткнулся лицом в мою грудь, что мне оставалось только смотреть на его подрагивающие обнаженные плечи и густые, чуть вьющиеся волосы на макушке. – Я на коленях перед тобой тогда стоял, даже зная, что мне никогда его не заслужить. Ты сказал, что все, что я могу для тебя сделать – это просто пойти и сдохнуть. – Кажется, я начал кое-что в происходящем понимать. – Я попытался. Поднялся в спальню, дождался, когда все уйдут на отработки, и, закрепив петлю на крюке от люстры, решил повеситься. Но ничего не вышло… Сириус вернулся раньше времени и снял меня с петли, сказал, что почувствовал тревогу, с которой не смог бороться, так сильно та гнала его назад. Он не упрекал меня ни в чем. Не говорил, что такой, как ты, не стоит моего раскаянья, просто заметил, что если я все для себя решил, то ему остается только соорудить рядом вторую удавку. Я мог легко убить себя, но сама мысль, что это приведет к его гибели, была мне ненавистна. Мой поступок уже ничего не исправил бы для тебя, а он…Даже если Сириус был истинным виновником моих бед – причинить ему страдания я не смог. Я слишком сильно его… – Люпин резко отстранился и зажал себе рот ладонью, невнятно промычав: – Какого черта я все это тебе рассказываю?

Первая здравая мысль. Я достал волшебную палочку и починил свою одежду. Пуговицу пришлось призвать заклинанием, лазать на корточках и искать ее под циновками не хотелось. Как только с рубашкой было покончено, я сделал ему одолжение и снизошел до объяснений:

– Поздравляю, Люпин. Кажется, мы, наконец, наблюдаем первые результаты нашей работы. Мастеру кампо удалось пробудить в тебе зверя. Скованный отсутствием на небе полной луны, он ищет, за что в твоем сознании можно зацепиться. Отсюда и приступ твоей агрессии, и немотивированная откровенность, за ней последовавшая. Ты пытаешься контролировать, уравновешивать происходящие внутри тебя процессы, даже если еще не до конца это осознаешь.

Он как-то сразу успокоился. Мне даже обидно стало, что Люпина совершенно не смутило то, насколько много всего он успел наговорить. Оборотень, как ни в чем не бывало, кивнул и встал, чтобы взять свою одежду. На его лице снова появилась та самая чертова улыбка, и она повышала температуру в комнате, несмотря на то, что его лицо оставалось озадаченным.

– Может, ты объяснишь мне, что хорошего в том, что вы это делаете?

Я встал и позволил собственному характеру продемонстрировать все свои дурные стороны.

– Не помню, чтобы в твоем контракте упоминалось, что наша исследовательская группа должна информировать тебя о ходе эксперимента.

Откуда взялась эта мелочность? Ах, да, она часть меня… Но при чем тут та странная обида, которую я чувствовал? Что меня расстраивало? Тот факт, что однажды он из-за меня все же чуть не повесился? Что предпочел Блэка? Черт, почему именно такая формулировка какого-то безумно важного для меня вопроса? Я и так знаю ответ, но мне хочется все же еще раз спросить: ты точно настолько раскаивался?

– Северус, пожалуйста… – Его рука ложится на мое плечо. Она слишком тяжелая, и я резко оборачиваюсь. Люпин так нелеп со всеми этими шрамами, в своих заношенных трусах и рубашке, единственном предмете гардероба, что успел на себя натянуть. Мне нужно придумать какой-то язвительный ответ, нужно ударить словами, вот только выражение его глаз, улыбка… Я понимаю, что до боли кусаю щеку, чтобы не начать «греться» об него, улыбнуться в ответ. Идиотизм! Я такой идиот, что чувствую потребность спастись бегством от желания, чтобы он еще раз произнес мое имя.

– То, что мы можем влиять на твоего зверя, – уже хороший результат, – я выплевываю слова, стряхивая его руку. Он выглядит благодарным, как будто я на самом деле ему объяснил.

– Да, наверное, это так. – Люпин наклоняется за брюками. – Ты требовал сообщать все подробности того, что я чувствую и переживаю. Раньше мое сознание никогда не отключалось во время сеансов иглоукалывания. А сегодня… Это было мучительно. Я снова видел ту ночь. Каждую ее секунду. Раз за разом. Я казнил себя. В этом чувстве нет ничего нового, просто оно, как все в мире, со временем поизносилось. Но когда пришел в себя, а ты смотрел на меня, та боль ожила. И я отчего-то обрадовался этому. То чувство – правильное, позволить себе забыть о нем – было бы настоящим преступлением.

Меня с опозданием настигло еще одно понимание. Чтобы убедиться в своих догадках, я развернул Люпина лицом к себе, наплевав на то, что он едва не рухнул на пол вместе со спущенными штанами. Его расширенные зрачки подтверждали мою версию. Впрочем, я желал полностью убедиться в собственной правоте. Требовалось лишь выбрать вопрос, на который он в здравом уме ни за что бы не ответил.

– Когда Блэк сбежал из тюрьмы и поселился в доме своих предков… Какие отношения вас связывали?

Чудесная картина: Люпин замирает от такого моего странного интереса к своей личной жизни, а потом резко зажимает рот рукой. Пару минут ему удается себя сдерживать, но потом я слышу тихое бормотание:

– Мы были любовниками. Черт! Снейп, какого Мерлина, ты меня об этом спрашиваешь?

Я снова Снейп. Великолепно. Что касается связи этих двух извращенцев, то я всегда догадывался о чем-то подобном. Слишком сильная привязанность между ними существовала. Слишком далека она была даже от моих нестандартных представлений о дружбе. Поттер и Петтигрю всегда существовали вне той связки, что представляли собою Люпин и Блэк. Будучи разделенными, эти двое слишком очевидно демонстрировали свои страдания. Поэтому мне так легко было смеяться над этой дурочкой Тонкс. Помню, какие странные ощущения возникли у меня, когда я узнал, что она родила оборотню сына. Я почувствовал себя преданным? Боже, какой бред… Но да, именно это я и почувствовал. Мне казалось, люди нашего поколения не столь легкомысленно относятся к любви, как современная молодежь. Свою преданность Лили я так и не смог похоронить и почему-то ожидал от Люпина чего-то подобного. Думал, его сердце провалится в ту же выгребную яму, и он, подобно мне самому, на собственной шкуре узнает, что такое отчаянье. Ведь ему должно было быть больно. И я бы почувствовал, что не один такой неприкаянный... Он просто обязан был, черт возьми, посыпать свою голову пеплом, но вместо этого обрюхатил первую встречную! Иногда я думаю, что остался последним человеком в этом мире, который еще что-то смыслит в любви, живет призраками, пока все вокруг просто отчаянно совокупляются и как-то обустраивают свой быт. Как же я ненавижу эти мысли. Как презираю их… Впрочем, никаких других Люпин не стоит. А значит, я должен откреститься от всего совершенно лишнего в своих представлениях о нем.

– Чешуя дракона, разогретый настой которой мы сегодня использовали при иглоукалывании, – основной компонент веритасерума. Боюсь, в нагретом виде свойства данного вещества усилились и перестали нуждаться во вспомогательных средствах. На ближайшие пару часов тебе лучше найти темный угол, Люпин, и понадежнее в него забиться.

Он отводит в сторону мою руку и смотрит так, словно, глядя на меня, испытывает жалость.

– Снейп, я не боюсь говорить правду. То, что мне не хочется делиться ею с тобой, – это не страх.

А что? Отвращение? Я знаю, мои насмешки никогда толком его не ранили. У Люпина был какой-то иммунитет против уколов. Он принимал их безропотно и в ответ всегда только улыбался. Я ненавидел его за это и ненавижу до сих пор, если эта его лживая вина передо мною делает его неуязвимым. Совсем другие чувства я начинаю испытывать, едва заставляю себя вспомнить, что скрытые мотивы тут ни при чем. Все, что есть между нами – это только безразличие. Мне самому плевать на то, что чувствуют люди, которые мне неинтересны. Так какого, спрашивается, черта я ищу какие-то мотивы нашего с ним поведения?


***

Луна-проводник
Зовет: "Загляни ко мне".
Дом у дороги.


Ямадо Мацуши являл собой образец очаровательного человека. Несмотря на то, что он был нашего возраста, он выглядел значительно моложе меня и Снейпа. Мы, порядком потрепанные жизнью, не отличались ни такой изумительной осанкой, ни сдержанными, и оттого какими-то особенно безупречными манерами, ни простотой и ясностью суждений. Из разговоров в лаборатории у меня сложилось весьма неполное представление о руководителе нашего проекта. Очевидно, что его все, так или иначе, уважали. Многие, вроде своенравной мисс Танаки, – скрипя зубами, другие, подобно Итори и Хаято, – очень искренне и без всяких оговорок. Как бы то ни было, картинка, что сложилась у меня в голове на основании смутных школьных воспоминаний, оказалась далека от истины.

Японец был высок ростом, сложен как атлет и достаточно красив. Я отчего-то сразу вспомнил Сириуса с его невероятно яркими глазами, в которых всегда плескалось что-то очень живое и бешеное, наводившее на мысли, единственная характеристика которым – «непотребство». Впрочем, «отчего-то» было неправильным словом. Я вспомнил о Сириусе, потому что чертов Снейп заставил меня о нем думать. Ради очередного своего долбаного эксперимента он вернул меня к тем чувствам, которые я себе запрещал. Всегда. Всю жизнь… Снейп с его взглядом «теперь я точно знаю, что ты жалок» на самом деле никогда не мог меня понять. Разве правда жалит? Нет. Куда больнее необходимость хоронить ее в себе. Уж он бы мог это осмыслить, если бы хоть на одну секунду подумал о том, что чувствуют другие люди. В моих венах не сегодня начало бурлить зелье истины. Оно всю жизнь в них кипело, вот только мне хватало воли унять эту жгучую правильную правду. Что я должен был делать с этим миром? Орать ему о своих чувствах? Снейп мог бы меня понять… Что-то слишком часто у меня в голове крутилось это словосочетание, но ведь он и правда мог! Если бы захотел, потому что должен был знать – часто слова ни черта не решают. Почему он не валялся в ногах у Лили, убеждая ее в том, что без нее его мир рухнет в одночасье? Почему я ни разу не сказал Сириусу: «Знаешь, приятель, то, что я чувствую к тебе – это больше чем стремление к узкой заднице. Я люблю тебя, люблю, как безумец. Так долго, что уже не знаю, когда вся эта алхимия между нами началась. Иногда мне кажется, что я родился для тебя. Всегда носил, вынашивал в своем сердце кого-то вроде тебя, и только наша встреча наконец сделала меня живым человеком». Мы оба публично не препарировали свои сердца, потому что всегда знали: сделай это – и будем отвергнуты. Иногда проще гнаться за иллюзией, недосказанностью, чем ложками есть горькое на вкус разочарование. Трусливо? Тогда мы оба трусы, и у Снейпа нет никакого морального права меня судить. Он считает мои отношения с Тонкс предательством по отношению к Сириусу. Да он хоть понимает, как сложно человеку, которого никогда не любили, поддаться простому желанию – быть нужным? Как это тяжело – позволять себя любить? Он что, безгрешен в этом вопросе?

Нет, мне определенно доставляло удовольствие смотреть на этого Мацуши. Он был обаятельным человеком, впрочем, не лишенным некоторого мазохизма, потому что для того, чтобы ухаживать за Снейпом, нужно быть чокнутым на всю голову. Японец был ловок в своем безумии. Он умел запутать жертву в своих сетях, но вовремя отступить, чтобы та не почувствовала себя до конца пойманной.

Когда нас представили друг другу, господин Мацуши долго и, казалось, искренне сожалел, что это знакомство не состоялось раньше, чему помешала его занятость. Если бы не письмо Танаки-сан с сообщением о неудачах в исследованиях, из-за чего он вынужден был примчаться, отложив весьма важные дела, мы могли бы еще пару дней не встретиться, так что он рад этому посланию, особенно теперь, когда профессор Снейп нашел решение и сообщил об успехах. Говоря это, он ухитрился, усиливая слова мимикой, привести Танаки-сан в состояние тихого бешенства. Пару раз во время разговора он положил руку на плечо Снейпа, впрочем, так поспешно ее убирая, что тот только и успевал, что нахмуриться, но никак не выразить свое недовольство такой фамильярностью.

– Господин Мацуши, но если вы все-таки почтили нас своим присутствием, может, отметим начало проекта и его первые успехи? – лукаво предложила Итори. Работающая в лаборатории молодежь с жаром эту идею поддержала.

Мацуши дал себя какое-то время поуговаривать, а потом развел руками, словно демонстрируя широту своей души.

– Решено. Поскольку мистер Люпин впервые в Японии, я полагаю, мы должны показать ему все самое таинственное и волшебное, что есть в нашей стране. Приглашаю вас всех сегодня поехать со мной в Гион. Тем более, что тебя, Северус, мне давно хотелось туда пригласить.

Признаться, последовавшие за этим восторги я не совсем понял и тихо спросил у стоявшего рядом Хаято:

– Это какой-то модный ресторан?

Парень выглядел бледным и уставшим, но, тем не менее, тепло улыбнулся.

– Гион – это старинный квартал, где живут гейши.

– Визит к которым не входит в мои планы, – сухо заметил Снейп, услышавший эту фразу. – Тебе, Люпин, лучше вообще пойти домой к мисс Итори и следить там за собственной диетой и повышенной болтливостью. А вы, Аяку, выглядите слишком неважно, чтобы принимать участие в такого рода авантюрах.

Мацуши нахмурился.

– Вы больны, Хаято-сан? – Он сделал несколько шагов к мальчишке и положил ему руку на лоб. – Жара вроде нет. Что-то с желудком?

Парень ужасно смутился. Кажется, даже больше, чем когда речь заходила об Итори.

– Нет, я здоров, а Гион – это чудесно. Когда еще нам выпадет возможность всем вместе там побывать.

Все поддержали его слова. Кажется, даже у строгой Танаки-сан не нашлось особых возражений. Господин Мацуши, тут же позабыв о Хаято, принялся уговаривать Снейпа.

– Северус, ты должен поехать. Обещаю, что мы проследим за меню господина Люпина.

Снейп взглянул на него почти с ненавистью.

– Отмени поездку.

– И всех расстроить? Есть какая-то веская причина?

Профессор задумался, но потом резко покачал головой.

– Нет.

– Тогда решено: ты едешь с нами. – Снейп, как ни странно, не возразил. – Пойду свяжусь с Каори-сан и попрошу ее закрыть от других посетителей свой дом на этот вечер. Отправимся портключом или аппарируем?

– Давайте возьмем такси. – Я уже успел заметить, что госпожа Танаки старается всячески избегать любого перемещения с помощью магии. Вот и сейчас она поспешно возразила, причем в не очень свойственной для ее характера мягкой увещевательной манере. – Такая прекрасная возможность показать нашим друзьям из Англии вечерний Киото.

– Вы совершенно правы, – с улыбкой согласился Мацуши, словно впервые услышал от нее здравое предложение. – Только такси не нужно. Вызову свою машину, над которой неплохо поколдовал как-то на досуге. Мы все в ней без проблем поместимся. Мисс Итори, будьте так любезны…

Девушка была уже на полпути к двери.

– Я пошла за вашим шофером.

Хаято, видимо решивший взвалить на свои плечи заботу обо мне, спросил:

– Мистер Люпин, вы ведь хотите поехать?

Я не знал ответа на этот вопрос.

– Немного странно, что нас приглашают отметить успешное начало проекта к женщинам легкого поведения.

Парень улыбнулся.

– О, вы, похоже, находитесь в плену европейских предрассудков. Гейши – не проститутки. Они прежде всего артистки: актрисы, танцовщицы, музыкантши, но уж никак не жрицы продажной любви. Упомянутой здесь госпоже Каори уже больше семидесяти лет. Ее дом – единственное в квартале заведение, которое посещают исключительно волшебники. Это очень образованная ведьма, и провести с ней вечер – привилегия. Хорошему вину время прибавляет крепости и аромата, а гейшам – мастерства и мудрости. Поверьте, в ее доме вам не дадут заскучать. Все майко госпожи Каори – очень талантливые девушки. Нас ждет отличный ужин и замечательное представление, которое вы обязательно сохраните в памяти как одно из самых ярких воспоминаний о Японии.

– Вы говорите так, словно не раз бывали в Гионе.

Хаято кивнул.

– Бывал. Мой род древний и уважаемый. Сейчас династий истинных мастеров кампо почти не осталось. Хотя у магглов нынче в большом почете те крохи нашего искусства, к которым они приобщены, но это, смею вас уверить, поверхностные знания. Маги тоже стремятся к своим корням. Моя мать преподает в школе магии, и на ее курс сейчас записывается втрое больше учеников, чем обычно, но мастером кампо нужно родиться или посвятить его изучению всю жизнь. Так просто к тайным знаниям не приобщиться. Нужно особое состояние души.

– Записывается? Разве у вас магам не преподают обязательные предметы?

– Ах, да, я слышал, у вас ученики только на старших курсах решают, какие предметы им изучать. У нас все немного по-другому. Считается, что для того, чтобы постичь то или иное магическое ремесло, нужно полностью посвятить себя ему. Обучение в школе начинается с шести лет, и единожды вступив на свой путь, ученик не вправе его менять.

Мне это показалось не очень справедливым.

– В таком возрасте за ребенка решают близкие.

– Это не так уж плохо. Родители выбирают для сына или дочери тот путь, на котором они смогут их поддержать. Так династиям легче сохранять свои традиции. Это позволяет нам хранить свои тайны и в то же время постоянно совершенствоваться.

– Значит, лично вы счастливы, что стали мастером кампо?

Хаято кивнул.

– Я – да, хотя понимаю, что не все могут быть настолько довольными своей судьбой. Взять хотя бы Итори…

Я спросил:

– А что с ней не так?

Парень пожал плечами.

– Все так. Просто люди вроде нее и господина Мацуши в нашем обществе как белые вороны. Этим они прекрасны, но так остро нуждаются в самостоятельном выборе своего собственного пути, что порой безжалостно крушат все вокруг.

– Что же плохого в таком подходе?

– Ничего, если только вы не часть того, что они просто сметают со своего пути как нечто лишнее и ненужное.

Наверно, во мне заговорила эта чертова чешуя дракона, иначе почему я почувствовал необходимость спросить:

– Вы так сильно ее любите?

Как только слова сорвались с губ, я почувствовал себя бестактным и глупым. Мне что, собственных проблем не хватало? Мое положение только усугубило то, что Хаято посмотрел на меня, как на безумца.

– Ее?

Он казался таким удивленным, что я пояснил:

– Итори. Простите, ради бога, что вмешиваюсь не в свое дело, но мне показалось…

Он взглянул на дверь, за которой скрылась девушка с разноцветными волосами, а потом тихо рассмеялся.

– Вы все не так поняли. Мы с Итори знакомы с детства. Можно сказать, она мне как сестра.

– Еще раз простите. Просто всем очевидно, что вы очень заботитесь о ней, вот я и подумал…

Аяку, кажется, ничуть не обиделся.

– О, теперь понимаю. Вы же у нас недавно и не совсем в курсе всего, что тут происходит. Остальные ребята в лаборатории тоже часто подшучивали надо мной и Итори, но потом им это надоело, потому что любые сплетни недолго растут, если под ними нет почвы. Между нами все довольно просто: Итори в детстве часто болела и практически все свободное время проводила у нас дома. Мой отец лечил ее, а я наблюдал за тем, что он делал, и помогал ему, так что, можно сказать, она – моя первая пациентка. Это некая особая ответственность… К тому же тогда Итори из-за слабого здоровья не разрешали играть с другими детьми, меня же наоборот просили проводить с ней время, чтобы следить за тем, чем она занята. Я тогда был очень маленьким, но как-то быстро привык к своей ответственности. Снимал ее с деревьев, запрещал осенью лезть в пруд в погоне за какой-то совершенно особенной лягушкой... – Было видно, что эти воспоминания остались для парня чем-то теплым и светлым. – Даже теперь, когда она полностью здорова и хочет наверстать все упущенное в детстве, я по привычке забочусь о ней. Тем более мне приятно, что Итори, получившая образование согласно приоритетам дома, в котором выросла, сама решила остаток жизни посвятить изучению магического кампо, даже против воли своего деда, ведь он из семьи потомственных воинов. Ей должна быть ближе боевая магия и воинские искусства, но эта девушка умеет настоять на своем.

И все же Снейп был в чем-то прав. Возможно, мне все-таки стоило найти темный угол, потому что из меня просто рвались какие-то неуместные вопросы.

– Тогда из-за чего тебе так больно?

Я не хотел настаивать на ответе, но не мог не спросить. Словно чувствовал с этим бледным усталым мальчишкой какую-то связь и ощущал необходимость о нем позаботиться.

Он отвернулся, глядя в пол.

– Мистер Люпин, когда мастер кампо моего уровня работает с вами, он говорит с телом, предоставленным в его распоряжение. Иногда оно рассказывает то, что будет не понято, даже отрицаемо его владельцем. Очень часто мы ощущаем противоречивые желания. Наше тело хочет одного, а разум и воля – другого. Я могу работать с телом, с мозгом, но не с душой. Могу заставить ваше тело и разум договориться между собой, но мне неведомо, чего жаждет ваша душа. Я мало что знаю о волке, что живет в ней. Поэтому мне так трудно… Я знаю о вас больше, чем хотел бы, но эти знания – рок, а не привилегия моей работы. Сейчас я мог бы открыть вам глаза. Рассказать о чувствах и ощущениях, что вы сочли незначительными и, казалось бы, подавили, но фантомные боли от этой неудовлетворенности до сих пор над вами довлеют. Я не имею никакого морального права обсуждать с вами то, что вижу. А вы не должны лезть в мою душу, даже если меж нами установлена необходимая для вашего лечения связь.

– Машина подъехала, – сообщила вернувшаяся в комнату Итори.

– Пойду сменю одежду. – Хаято шагнул в сторону, но я удержал его за рукав. Я прожил немало лет. Прожил так, что давно перестал чего-либо бояться, кроме собственного зверя.

– Меня не пугает правда. Что бы вы там ни увидели во мне, я готов ее услышать. Я не стыжусь узнать...

Мальчишка хмыкнул и изрек нечто совершенно невероятное.

– Вы любите его. Все эти годы любили так отчаянно, что научились себе врать. Подменять сам его образ любым другим, похожим… Вам было так хорошо в рамках этого самообмана, что вы всячески его пестовали. Сегодня мы во время сеанса насильно раздели вашу душу, и первое о чем вы подумали…

Я задыхался. Все происходящее отчего-то стало комом в горле.

– О Сириусе. – Имя прозвучало болью, ложь заставляла меня болеть, но ведь я же говорил правду! Ведь говорил же! Ничего другого просто не существует. – О Северусе… – Кто это сказал? Не я. Нет, я не мог. Это какая-то мистификация.

– Вот видите. Вы совершенно ни к чему не готовы. Поэтому вам сегодня не стоит обсуждать ничего личного.

Мальчишка высвободил свою руку и ушел, а я так и остался стоять столбом. Слишком много всего вспомнилось. Если я искал в своих мыслях воспоминания, способные что-то опровергнуть, то вынужден признать – ничего у меня не вышло.


В голове роились странные воспоминания… О том, как я впервые вошел в купе Хогвартс-экспресса, до этого почти битый час проскитавшись по вагонам в попытке отыскать себе место. Там сидели девочка и мальчик, и если она на вопрос: «Тут есть свободные места?», ответила: «Конечно!» и тут же похлопала по сидению рядом с собой, то он только нахмурился, словно презирая меня уже за тот факт, что я есть. Это был такой привычный для меня взгляд, что я не счел нужным признать тот факт, что мне почему-то запомнилось выражение именно его глаз, ведь хотя в нем не было ничего нового, суть этого неприятия была совершенно непонятна. Меня впервые презирали не за то, что я оборотень, а просто как человека, который несвоевременно вошел в чью-то жизнь. Только намного позже я заметил, что с того мгновения первой встречи у меня появилась скверная привычка смотреть на Северуса Снейпа, размышлять о его реакциях на те или иные вещи, что очень сильно отличались от поведения в разных ситуациях людей из узкого круга моих знакомых. Мои новые правильные и понятные друзья недоумевали: «Почему ты все время пялишься на этого слизеринца, Реми?» У меня был только один ответ: «Потому что я ему не нравлюсь». Они смеялись: «А кто ему нравится?» И если в голосе Джеймса тогда еще звучала только насмешка, а Питер просто поддакивал в силу привычки, то Сириус отчего-то воспринимал неприязнь Снейпа ко мне как личное оскорбление. Это делало нас еще ближе друг к другу. Блэк был очень несдержанным в своей ярости, и, признаться, я не поощрял это в нем, вот только не мог отрицать, что мне была приятна его злость. Потому что я каждую секунду чувствовал обиду. В перерывах между полнолуниями я тратил все свое время на то, чтобы быть хорошим человеком, и меня бесило, что кто-то не считается с моими усилиями. Впрочем, сейчас я понимаю, что тогда подменял значение понятий «быть» и «казаться», потому что ничего достойного из меня в итоге не получилось. Потому что в попытке отомстить своему обидчику, который даже не сознавал, какую рану мне нанес, я создал пресловутую ненависть к Снейпу у Мародеров.

Человек, который смотрит пристально, все всегда видит первым. Я заметил, какие сильные чувства слизеринец испытывает к Лили Эванс, как он меняется рядом с ней, каким заботливым и вежливым способен быть, как искренне демонстрирует свою робкую нежность. Для нее у него не находилось дурных слов и безразличных взглядов. Была ли необходимость делиться своими наблюдениями с влюбленным Джеймсом? Не было. Оправдания «к слову пришлось» в моем случае не работали. Я все сделал намеренно и осознанно. Потому что при мысли, как много получает эта девочка, которая вообще не прикладывает усилий чего-либо добиться, мне становилось физически плохо. Казалось таким несправедливым, что у меня одного разбито сердце… Я ведь примерно в то же время начал бредить Сириусом. Даже не понимал, как так вышло. Конечно, он был самым красивым и жизнерадостным из людей, что меня окружали, но это чувство не было поверхностным, оправданным блеском его глаз или белизной улыбки. Оно брало свое начало в череде странных снов, каждый из которых был наполнен моим особенным человеком. Казалось, я ждал его каждую минуту своего существования. Он стал бы для меня всем. Землей, небом, ветром… Я так остро нуждался в его любви, что отдал бы за нее весь мир. Только бы он смог принять меня таким, каков я есть. Лишь бы встретился и улыбнулся, а дальше я бы все сделал сам. Раскрошил горы, свернул русла рек, что осмелились бы преградить ему путь ко мне. Почему-то мне всегда казалось, что окружающим девочкам не хватит сил дойти. Я всегда понимал, что любовь – это двое. От него ведь тоже требовалось многое – найти меня в этом мире, и он, кажется, нашел, вот только я, поняв это, растерял всякую решимость и с болью смотрел, как он гуляет с первыми красавицами школы, а ведь всегда точно знал – за своего «особенного» человека буду сражаться все ми средствами.

Слова, сказанные мастером кампо… Нет, сказанные мною, разрушали меня до основания. Они извращали самые ценные для меня воспоминания. Что если я боролся? Что если тогда я действительно перекраивал свою душу, лгал себе в попытке отыскать более удобную правду, самыми грязными методами мстя своему особенному человеку за то, что он нашелся, но ему претило улыбаться такому, как я? Ну, не заслужил, не стоил Ремус Люпин ни его чувств, ни уважения, ни даже ненависти. Все это всегда принадлежало более достойным, а я просто не мог в это поверить, а потому цеплялся за более реальные надежды, в то же время кроша горы и разворачивая реки, чтобы он был отрезан от собственной мечты, как оказался отрезан, выкинут им, словно черствый ломоть, я сам. Неужели я не просто дерьмо, а настолько дерьмо?

Нет. Невозможно… Все это бред! Вот только зверь внутри меня зло смеялся над этими уверениями, а зелье не позволяло мне отгородиться от его мерзкого насмешливого фырканья. Потому что мы оба помнили ту ночь… Помнили, что чувствовали, когда Снейп стоял перед нами, и на его лице был написан ужас, граничащий с в кои-то веки проснувшимся пониманием. Он тогда, наконец, со всей определенностью нас заметил, осознал, за что может презирать и ненавидеть. Тот восторг, что мы оба тогда испытали от понимания данного факта, я ни с чем в жизни так и не смог сравнить. Может, потому что никогда не подпускал волка к иным жертвам. Отчего? Он сейчас как-то почти мирно предложил мне ответ. «Мы оба понимали, что ничто не затмит впечатления от того, что именно он тогда был почти полностью наш. Всецело в моей и твоей власти. Вот только ты боялся осознать это куда больше, чем я. Отсюда твой истинный страх выпустить меня на волю. Признай…». Нет, я не мог это признать, во мне никогда не существовало потребности вредить людям. Наоборот, я всегда хотел жить по личной заповеди: «не презирай никого и ничего, не бей первым». Господи, ну почему же с ним это не работало? Зверь в душе, довольно урча, расслабил лапы, опускаясь на самое дно моего подсознания. Поерзав по нему теплым брюхом, он, наконец, устроился на отведенном ему месте: «Я ничего не могу поделать с тем, что ты не хочешь правды. Тот мальчик со своим серебряным драконом был прав в одном. Люди не любят истину, которая делает их слабыми и беспомощными. Я – твое проклятие не потому, что выхожу посмотреть на луну, а потому, что знаю, что нам обоим на самом деле нужно. В детстве ты ненавидел меня за боль, с которой я вырываюсь из твоего тела, теперь же презираешь за то, что я знаю правду. Он наш человек. Всегда был и всегда будет. Той ночью мы метили его тело не со зла. Мы любили…Нам, просто хотелось как-то обозначить, что он наш. Сделать все возможное, чтобы он понял, как мы хотим его ласки и одобрения. Он – единственное, что мы желали от этой жизни взять. Почему же ты столь беспомощен, что не в состоянии сказать ему это?»

Я взглянул на застывшее в выражении брезгливого раздражения лицо человека, что стал вдруг острой причиной раздора моих мыслей и чувств. Как же он был некрасив… Почему я подумал об этом с такой нежностью? Откуда этот новый взгляд на худые руки, что пытались с некоторой яростью проникнуть в рукава пальто? Слишком агрессивные в своей мелочной непримиримости с бытом, они все время с чем-то боролись. Забавно… Боже, как он был забавен. Такой резкий, но углы не хотелось обтесывать. По ним бы языком лизнуть просто для того, чтобы ярче заблестели. Ну и что, что об эти грани порежешься, зато, может быть, он смешно наморщит свой чертов клюв, и в черных глазах всеми гранями заблестит раздражение, которое отчего-то пьянит сильнее любого вина. Его эмоциями так хочется напиться, если они направлены на тебя. Неужели он – действительно то, что я искал всю жизнь? Нет, не может быть. Жесткий остов его худой фигуры – не тот кол, на который хочется нанизать свое сердце. Нет ничего смешного в Снейпе. Его улыбка – иллюзия. Он не умеет быть с кем-то, презирает слово "необходимость" и очень хорошо прячет то, насколько сильно умеет любить. А ведь он умеет. Я помню, с каким странным чувством слушал даже то немногое, что пересказал нам Гарри. Будто меня унижало каждое сказанное им слово. Я задыхался от стыда… Отвратительно! У меня была чудесная женщина и прекрасный ребенок. Это то, о чем каждый человек в здравом уме только может мечтать, но я чувствовал себя так, словно проклял собственное отражение в зеркале, позволив кому-то сделать меня счастливым. Нет, я не мог любить Снейпа, я, наверное, вообще никого не умею любить.

Когда Сириус вернулся из Азкабана, я испытывал острую радость. За годы нашей разлуки, каждый день вспоминая о его грехах, я, казалось, избавился от острой нужды в нем, но стоило ему сбежать – и во мне снова все загорелось. Я анализировал свои мысли, я находил в его деле нестыковки, пытался найти Блэку оправдание так же отчаянно, как когда-то очернял его в своих мыслях. При этом я понимал, что готов защищать Гарри до последнего, убить Сириуса, если придется, но отчего-то мне просто нужно, физически необходимо было вершить его судьбу самому. Может быть, бросить ему в лицо напоследок, как долго и безнадежно я его… Любил? Ненавидел? Я вынужден признать, что ничего в тот момент не понимал в своих чувствах. То, что я находился в самом сердце свой жизни, месте, которое подарило мне столько радости и боли, уверенности не прибавляло. Я только помню ту легкость, что наполнила меня, когда все разъяснилось, и ощущение радости от того, что я снова мог обнять старого друга. Когда Дамблдор запер его в старом особняке и я имел возможность видеть Сириуса чуть ли не каждый день, моя душа пела, несмотря на то, что я видел, как ему больно. Он был зверем, которого загнали в клетку. Мне ли не знать, как это больно? Но, увы, вместо того чтобы как-то унять его печали, я просто радовался, что могу проводить с ним много времени, пытаясь наверстать упущенные нами годы. Однажды мы перебрали, и я, завороженный тем, как, оживляя все и вся, отражается огонь в его давно потускневших глазах, поцеловал его в губы. Сириус рассмеялся. Я точно помню, как он рассмеялся и спросил: «Ты пьян?» Я мог бы солгать, но отчего-то покачал головой, и тогда уже он сам потянулся ко мне за новым поцелуем. Можно ли быть счастливее, чем в те дни, когда тебе кажется, что ты, наконец, догнал свою мечту? Можно. Потому что я никак не мог избавиться от мысли, что Сириус просто сошел с ума от одиночества и, вырвавшись на волю, начнет тут же тяготиться мною. Мы никогда не обсуждали наши чувства, только урывками занимались бешеным сексом, ускользнув от взгляда вездесущей Молли, а потом в темноте пытались разобраться, где чья одежда, и спускались вниз, время от времени позволяя себе на людях обменяться улыбками двух заговорщиков. Взаимность… Мне так хотелось, чтобы мои чувства были взаимны, но каждую секунду я подозревал его в неискренности, ждал какого-то знака, что наскучил. «Кажется, моя миленькая маленькая кузина на тебя всерьез запала». Не помню, чем меня тогда так разозлили его слова, но я мгновенно вспылил, отстраняя обнимавшую меня руку. Миссис Уизли ушла навещать в больнице мужа, и мы смогли с Сириусом провести какое-то время вместе, а он говорил именно то, что я меньше всего хотел услышать, поэтому мой голос сорвался на крик: «Не говори ерунду! Тебе так хочется поскорее от меня избавиться, что ты пытаешься сплавить меня ни в чем не повинной девушке? Просто скажи, чтобы я катился к черту!» Он улыбнулся, потом расхохотался во весь голос: «Ремус, ты еще не понял? Теперь, когда я наконец-то тебя заполучил, освободишься ты от этих отношений только через мой труп». Я разозлился еще больше: «Хоть бы раз ты был серьезен!» Он сказал: «А я более чем…» – и стал вытворять какие-то невероятно возбуждающие вещи с моими сосками, из-за которых наш разговор плавно сошел на «нет». Позже я думал, что его шутка обернулась пророчеством. Я вообще много о чем думал, просто ни на секунду не мог поверить, что он был искренен со мною. А сейчас у меня отчего-то появилось ощущение, что я полный идиот. Что если Сириус не лгал? Что если я был тем, кто портил наши отношения своими вечными сомнениями? Как я мог предать его? Как мог не понять?

– Люпин, ты еще долго намерен стоять столбом, считая ворон? Все уже спустились вниз.

Я посмотрел на очень раздраженного Снейпа. Мы были единственными, кто еще оставался в комнате, и он отчего-то дождался меня и теперь протягивал брезгливым жестом мое поношенное пальто. Почему-то я почувствовал тепло в районе лопаток и понял, что, не отрываясь, смотрю не на хмуро сведенные брови, а на тонкую ладонь с длинными пальцами. У него всегда были очень чистые руки с аккуратно подстриженными ногтями. Даже когда он выходил из своей лаборатории, сутки провозившись с какой-то дрянью, его одежда оставалась безупречно отглаженной, словно не могла мяться вовсе, а руки выглядели так же, как и сейчас. Принимая пальто, я намеренно коснулся своими пальцами его ладони. Холодная гладкая кожа, неопрятная на ощупь, такая безжизненная, словно трогаешь отполированный мрамор. Почему я разочарован?

– Ворона тут одна, со счета не собьешься. – Какая глупая фраза. Он правильно сделал, что посмотрел на меня, как на дерьмо, в которое наступил ботинком. – Извини.

Он резко развернулся на каблуках.

– Твои издевки не изменились в качестве со времен школы. Они все такие же жалкие, Люпин.

– Хочешь поговорить как взрослые люди?

Он обернулся, вопросительно приподнимая бровь.

– А нам есть о чем?

Видимо, эффект зелья слабеет, потому что я успел отрицательно покачать головой, прежде чем предательский вопрос сорвался с губ.

– Существует такая вероятность, что я был в тебя влюблен?

Это «был» стоило мне всего самоконтроля. Я щеку до крови прокусил, пытаясь употребить прошедшее время. Неблагодарный Снейп посмотрел так, словно я только что плюнул ему в лицо. Его ответ был тих, а голос переполнен шипящими интонациями.

– Если еще раз я услышу подобную глупость, то соберу вещи, вернусь в Англию и буду чертовски надеяться, что Танаки-сан загонит тебя в гроб своими экспериментами. Между нами нет и не может быть ничего личного, Люпин.

Он вышел, а я отчего-то почувствовал, что мне стало легче. То ли действие зелья совсем ослабло, и я уже мог начать себе лгать, но его слова – это очевидный приговор. Точно – ничего личного. Все, о чем я думал, – вымысел. Оборотень во мне пытается усложнить человеку жизнь, а Снейп… Снейп просто понятен. Потому что я тоже знаю, как страшно порою быть кем-то любимым.

Я спустился вниз, Итори приветливо помахала мне из окна длинной машины. Кажется, магглы называют их лимузинами. Она была такой веселой и забавной, что я почувствовал, как улыбка снова возвращается на мое лицо. Места действительно было много, и все разместились с комфортом. Мистер Мацуши находился в эпицентре всеобщего внимания, что-то рассказывая. Девушка заставила меня сесть рядом с собой.

– Пока вы собирались, мы тут все вместе решили, что не можем ехать в Гион в таком виде. У знакомой мистера Мацуши есть свой магазин национального костюма. Он не возражает оплатить наши покупки. Это лучше всякой премии, правда? Будет просто чудесная костюмированная вечеринка! Уверена, вам пойдет хокама.

Я понятия не имел, что это, но почему-то идея с переодеванием меня совершенно не вдохновляла. Бросил взгляд в сторону Снейпа, тот сидел, глядя в окно, и делал вид, что рядом с ним вообще никого нет. Вот только его сосредоточенность… Мне отчего-то казалось, что его мысли заняты исключительно мною. Было это стремлением себе польстить? Нет. Просто я вывел его из себя, дикость моих слов отравила его мозг необходимостью поразмыслить о них. Он ведь не умел не думать, так же как я сам не умел принимать какие-то истины и всячески старался от них ускользнуть. В этом мы со Снейпом были совершенно непохожи. Услышав вопрос, он начинал подсознательно желать ответа на него. Мне уже было страшно при мысли, как глубоко он полезет в мою душу за его поиском. В этом ведь даже не будет для него ничего личного. Просто исследовательский интерес.


***


Луна-проводник
Зовет: "Загляни ко мне".
Дом у дороги.
(с) Мацуро Басё


– Гион – старейший и наиболее почитаемый район гейш в Японии, – рассказывала Люпину Итори, когда после посещения лавки, навязанного нам Мацуши, все снова усаживались в машину. Мне не нравится эта девчонка. В ее характере и поведении слишком явно прослеживается чрезмерность, попытка в очень короткие сроки взять от жизни все. Если бы я не слышал от Хаято ее историю, то решил бы, что она просто легкомысленная дура. Сейчас я думаю, что она просто демонстрирует поведение человека, который после долгой болезни, наконец, получил свободу от всевозможных ограничений и теперь стремится наверстать все упущенные удовольствия. Это немного мирило меня с ее неуместным оживлением, бледно-розовым кимоно, которое только подчеркивало нелепость прически и горевший на щеках румянец, выдававший крайнее возбуждение перед лицом новых открытий и впечатлений. – Это будет потрясающе. Я еще не разу не была в Гионе, но дед рассказывал мне о госпоже Каори. Говорят, ни одна гейша в Японии не может соперничать с ней в искусстве вести беседу. Если она пожелает составить компанию именно вам, ни за что не отказывайтесь, это огромная честь. Лишних и ненужных слов эта женщина не говорит. Беседы с ней – это всегда своего рода откровение. Они помогают каждому лучше себя понять. – Девушка с нетерпением поерзала. – Я ужасно хочу, чтобы она уделила внимание мне. – Итори смутилась. – Правда, говорят, Каори-сан никогда не заводит разговор с женщинами.

Мне кажется, Люпина ее рассказ не слишком вдохновил. Он его практически не слушал. От того, с каким вниманием оборотень рассматривал мой профиль, мне, признаться, становилось не по себе. Не знаю, что заставило его спросить меня о своих возможных чувствах. Какова вероятность, что, задавая вопрос, он все еще находился во власти зелья? Высокая, и, наверное, поэтому мне было так тревожно и так скверно. Можно было бы иронизировать, что это у меня судьба такая – становиться объектом странных высказываний разного рода извращенцев, но я не мог. Пытался, но не получилось, потому что Люпин сделал отвратительную вещь – он меня озадачил. При всей нелепости его заявления, при том, как оно меня оскорбило, мой мозг уже включился в его игру, анализируя возможные вероятности. То, что его вопрос был полным бредом, казалось, лежало на поверхности. Но что заставило его спросить? Это месть за то, что я осмелился напомнить ему о Блэке? Странная реакция, слишком непоследовательная. Отплатить мне за одно унижение, давая повод для новых? Люпин, который в прошлом был влюблен в меня. Ха! Нет: ха-ха-ха! Тогда почему мне не смешно?

– Быть приглашенным в Гион – это честь, которой многие добиваются всю жизнь. К богатству и деньгам это имеет так же мало отношения, как к социальному статусу. Иностранцы вообще редко туда попадают. – Итори продолжала увещевать Люпина в его избранности. – Это ведь гейши императорского двора.

Меня раздражал этот нескончаемый разговор, мешавший сосредоточиться. Я неуютно чувствовал себя в традиционной японской одежде, потому что никогда не страдал склонностью к маскарадам. Я был англичанином и, так или иначе, умру англичанином. Уважение к чужой культуре и искусственная попытка приобщиться к ней – разные вещи. Никому, кроме меня, до абсурдности нарядов, похоже, не было никакого дела. Люпина все, как обычно, устраивало, несмотря на то, что он в этих одеждах выглядел даже более нелепо, чем я сам.

– Значит, в их обязанности входит только бренчать на гитарах и развлекать принцев?

Оборотень явно подшучивал над девушкой, но та, кажется, восприняла его слова всерьез и разгневалась.

– Да что вы такое говорите, а?

Старый друг пришел ей на помощь.

– Самисены, а не гитары, – спокойно пояснил Аяку. – И вы в чем-то правы, с гейшами можно провести ночь, но только если они сами этого захотят. Это, кстати, первые работающие женщины в Японии. В конце шестнадцатого века гейши создали нечто вроде профсоюза. Они были женщинами с состоянием. Им было не обязательно выходить замуж. У них никогда не было сутенеров или чего-то вроде того, что присуще европейским представлениям о домах терпимости. Потому что это на самом деле очень далеко от ваших представлений о проституции. Это своего рода философия, она включает в себя отношения мужчины и женщины, они даже лежат в ее основе, и именно поэтому у людей, незнакомых с нашей культурой, возникают столь противоречивые толкования роли, отведенной обществом гейшам.

Мацуши счел своим долгом включиться в разговор, тем самым сделав его общим.

– Гейши жили и живут в общинах, где старшие помогают младшим. Это своего рода система наставничества, очень близкая к нашей доктрине обучения волшебству.

Молодой лаборант, который, насколько я знал, был магглорожденным волшебником, решил вступить в спор. Для него любые рассуждения о преемственности, как я уже заметил за несколько месяцев совместной работы, были больной темой.

– Разве это хорошо? Что делать таким, как я? Моя семья из поколения в поколение занималась печатным делом. Как это поможет мне найти себя в мире волшебников? Каким наставничеством они могут меня поддержать? Я очень благодарен учительнице, что взяла меня в ученики, несмотря на то, что у меня отсутствовали необходимые навыки и поддержка родных. Возможно, я никогда не стану настоящим мастером, как Хаято, но, по крайней мере, буду тем, кем был рожден, – волшебником. Но ведь таких беспристрастных учителей, как мать Аяку, не так много. В основном все предпочитают брать учеников из известных и уважаемых семейств, преуспевших в той или иной магии. Нам, магглорожденным, остается только претендовать на открытые позиции, а они не всегда соответствуют тому, чем нам хочется заниматься в жизни.

Итори сразу забыла о раздражении, поддержав коллегу.

– Ты прав, Саммомори. На самом деле даже тем, за кем стоит клан, трудно выбрать по-настоящему свой путь. Отказавшись от возможностей своей семьи, мы оказываемся в столь же незавидном положении.

Впервые на моей памяти Хаято возразил своей приятельнице. Обычно не вмешивающийся в споры, он заметил:

– Наша система образования не всем плоха. Есть вещи, с которыми не справиться одним желанием их постичь. Все не настолько устарело, как вам кажется на первый взгляд. Некоторые традиции защищают нас от ошибок, а порою даже от смерти.

Я смотрел на его бледное лицо, лишний раз напоминая себе, что нездоровый вид мастера не дает мне покоя. Что-то на сегодняшнем сеансе пошло не так. То, что я понятия не имел, что именно, раздражало без меры. Такое чувство всегда возникает у меня, стоит столкнуться с силами, природу которых я не до конца понимаю. Танако-сан, кажется, тоже была чем-то очень встревожена. Настолько, что даже не пыталась этого скрыть.

– Вы сильно отвлеклись от разговора о гейшах. Культура культурой, но по мне они просто мяукают, как мартовские кошки, под эти свои самисены. К тому же гримируются так, что их лица напоминают маски, не имеющие ничего общего ни с человеком, ни с его природой. Это театр абсурда, не более того. – Она обернулась ко мне. – А что вы обо всем этом думаете, мистер Снейп?

Не то чтобы я слишком много размышлял в свой жизни о гейшах, но ответ на ее вопрос у меня был.

– Меня всегда привлекало то, что японцы называют «вода». Гейши достигают многого без «работы локтями» и банальной подлости.

Не знаю, что такого странного они услышали в моем ответе, но в салоне машины повисла тишина, уничтожил которую Ямадо, тихо сказав:

– По-моему, все мы сегодня хотели празднеств. Есть времена, уместные для серьезных бесед, есть те, когда каждому приличествует, улыбнувшись, идти пить сакэ. Пусть сегодня будет именно такой вечер. Тем более, мы приехали.

Вслед за всеми я покинул машину. Гион был местечком с неброскими улицами, где весьма скромные ворота таили за собой великолепные сады. Здесь не было ни неоновых огней, ни модных баров. Пройдя через небольшой двор к дому, служившему пунктом назначения, мы оказались в чайной – просторном зале, где нас встретила одна из гейш. Судя по тихим комментариям Хаято, эта дама была лучшей ученицей и будущей преемницей госпожи Каори. Сей-сан, а именно так представилась гейша, извинилась перед господином Мацуши за то, что из-за срочности его требований дом не смогли полностью предоставить в распоряжение его гостей, но она надеется, что общество господ Сато и Кедзу, почтивших их сегодня с визитом, не слишком помешает нам хорошо провести вечер. Судя по выражению лица Ямадо, он был не слишком доволен сложившейся ситуацией.

– Сей, скажи Каори-сан, что я отнюдь не восторгаюсь тем, как она пытается играть в политику. Партии в го ваша госпожа ведет более тонко.

Я не понял бы смысла его претензий, если бы Итори громко не пояснила Люпину:

– Сато и Кедзу – члены нынешнего кабинета министров. В данный момент они в оппозиции правительству, но и идей господина Мацуши открыто не поддерживают. Думаю, они хотят сохранить в будущем свои посты, вот и попросили госпожу Каори устроить им неофициальную встречу с господином Мацуши.

Она замолчала, поскольку два упомянутых министра вышли лично нас поприветствовать.

Кедзу показался мне молодым и слишком восторженным для политика. Услышав имя Люпина, он сразу стал расспрашивать того о Поттере и даже отказался от более почетного места за столом, к которому нас проводили, чтобы оказаться рядом с оборотнем.

– Я так счастлив познакомиться с вами, мистер Люпин. Несмотря на то, что мы в Японии не знаем всех подробностей минувшей войны, я с большим почтением отношусь к мистеру Гарри Поттеру. Если бы я знал, что один из его соратников и друзей находится сейчас в нашей стране, я нашел бы способ познакомиться пораньше. Вы друг господина Мацуши?

– Нет, мы связаны по работе.

– Понятно. Мацуши-сан спонсирует множество исследовательских проектов. Многие его идеи очень интересны, но кажутся на первый взгляд слишком уж новаторскими. – Мистер Кедзу почти извинялся за то, что, кажется, не одобрял всех идей Ямадо.

Места за столом распределились так, что я оказался напротив Люпина. Тот периодически бросал на меня короткие вопросительные взгляды, из-за чего я ощущал крайнее раздражение. Я отвернулся, желая проигнорировать любое его внимание, и встретился глазами с Сато. У этого человека был взгляд таксидермиста, в чьи руки попалась особенно любопытная зверушка, из которой выйдет отменное чучело. Мне не понравился этот семидесятилетний даже не старик, а мужчина, в котором было то, что японцы называют «ики» – шик. Одежда из фиолетового шелка, белоснежные, идеально уложенные волосы, перстень на мизинце в виде печати, выполненной из огромного круглого бриллианта. Сато, поймав мой взгляд, улыбнулся улыбкой сытого кота или фокусника, который вот-вот извлечет из шляпы кролика.

– Вы, мистер Снейп, я полагаю, как раз из числа личных друзей господина Мацуши?

Мне не понравился его тон, и я холодно возразил:

– Вы полагаете неверно.

– Нет, мне отчего-то кажется, что я не ошибаюсь. Человека с вашей репутацией приглашают для какой-либо работы, только основываясь на личной привязанности. Я могу ошибаться лишь в одном случае. Если ваши обязанности намного превышают те, что оговорены официальным контрактом.

В чем он пытался меня обвинить? В том, что я шлюха Мацуши? Ему самому не смешно было от подобных предположений? Или господин Сато волновался, что я шпион или того хуже – убийца, с помощью которого Ямадо собирается устранить часть оппонентов? Мне необходимо было все это выслушивать? Соглашаясь с планом Дамблдора, я знал, что навсегда покидаю ряды людей, которым может быть оказано доверие, и меня это не слишком заботило. Просто нигде, ни в одном из моих подписанных кровью контрактов не было указано, что некий господин Сато может позволить себе завуалированные оскорбления Северуса Снейпа.

Меня охватила такая волна бешенства, что это уже походило на цунами. Я яростно застыл, глядя в черные глаза, которые отрешенно взирали на меня из-под тяжелых век. Этот взгляд был немного оценивающим и одновременно совершенно равнодушным, искать смысл в этом противоречии было почти злом. Отпускать в ответ не менее язвительные комментарии? А этот человек заслуживал их? Он знал обо мне что-то еще, кроме перечня официальных фактов? Нет. А значит, не заслуживал ни моего внимания, ни гнева.

Госпожа Сей, почувствовав напряженную атмосферу, как гончая чует лисицу, сделала знак к началу трапезы. Появилась процессия майко и гейш. Майко были в кимоно всевозможных оттенков, гейши были одеты более строго и утонченно. Они плавно приблизились к гостям и налили каждому сакэ. Я одним глотком выпил свою порцию, хотя рисовую водку терпеть не могу. Гейша улыбнулась и налила еще.

Подали первое блюдо, согласно традиции – сырое, затем вареное, жареное, печеное, приправленное и так далее. Казалось, конец пира никогда не наступит. Я бросил взгляд на то, что предлагали Люпину, и успокоился, убедившись, что ничего, кроме овощей, на его тарелке не появилось.

– Вам нравится наша еда? – спросил оборотня мистер Кедзу на почти безупречном английском.

– Очень, – ответил он, несмотря на то, что вряд ли попробовал хоть одно блюдо. Люпин отчего-то выглядел раздосадованным и, кажется, не хотел ни о чем говорить. Все его внимание было сосредоточено на Сато. Ему этот господин тоже не понравился?

Молодой член кабинета министров пожал плечами и заговорил о чем-то с Итори, кажется, речь шла о спектакле, который вот-вот должен был начаться.

– Знаете, что будет дальше, мистер Снейп? – Сато явно не собирался заканчивать нашу «приятную» беседу. – Майко, как и положено, удалятся, а одна из гейш будет танцевать под аккомпанемент других. Потом другая исполнит коуту. Это местные баллады. Вроде хайку, но длиннее. Вам будет интересно.

Я покачал головой.

– Скорее невероятно скучно. Я, пожалуй, откажусь от данного удовольствия и проведу это время в одной из комнат или на веранде, даже если мое поведение оскорбит гостеприимную хозяйку этого вечера. Полагаю, вы можете списать мое поведение на недостатки, присущие всем европейцам.

Сато с усмешкой покачал головой.

– А вы занимательный человек, мистер Снейп. Очень занимательный.

Я пожал плечами.

– Возможно. Но вы сегодня будете развлекаться представлением гейш, господин Сато, а не за мой счет.

Я встал. Мацуши и остальные посмотрели на меня несколько удивленно.

– Северус?

– Я выйду на воздух.