Ничего личного

Бета: Keoh, Чакра , Jenny
Рейтинг: R
Пейринг: СС/РЛ
Жанр: Romance
Отказ:
Аннотация: Фик написан на фикатон «Мелочь, а приятно – 2009» по заявке Wandarer, которая хотела: снупин, драббл или минифик, постхогвартс, АУ естественно, ХЭ обязателен. Я приношу заказчику извинения, что превысила размер фика
Статус: Не закончен
Выложен: 2009.02.07

 


Глава 10:

***

Горные розы,
С грустью глядят на вашу
Красу, полевки.

Несколько часов я ворочался на жестком футоне, но никак не мог уснуть, проклиная Люпина. Признаться, он меня удивил. Я всегда считал его человеком разумным и думал, что легко избавлюсь от него, обвинив в беспринципности, но упрямство оборотня меня практически обезоружило. Было нелепо поверить в его серьезность, но он не оставил мне выбора, согласившись на предложенную сделку. Сексуальный шантаж – не та игра, с правилами которой я хорошо знаком, но все оказалось довольно просто. Пока он мокнул в ванной, я решил, что просто отвлеку его внимание и воспользуюсь первым удобным моментом для того, чтобы изменить расстановку сил. На то, что он просто отступится и прекратит весь этот фарс, надежды не было. Именно эта мысль отчего-то странно на меня подействовала.

– Люпин меня хочет, – грустно сообщил я своему отражению в оконном стекле. – Чертов оборотень желает заняться со мной сексом.

Ответа, разумеется, не последовало. Вот только ради сохранения собственного достоинства я мог бы выглядеть менее удивленным. Впрочем, это не имело никакого значения. Бессмысленно откладывать неизбежное. Надев халат, я отправился в ванную. То, каким взглядом меня встретил Люпин… У меня было довольно много сексуального опыта. В юности, пытаясь избавиться от своего чувства к Лили, я со свойственным молодости упрямством старался вылечить тоску чувственными удовольствиями. Большинство моих партнерш были случайными, но практически все они сходились во мнении, что как любовник я лучше всего выгляжу ночью, в темной комнате с зашторенными окнами. Если при этом мне еще подушкой лицо закрыть, буду выглядеть практически идеально. Меня такое положение вещей вполне устраивало. К собственной внешности я относился с должной иронией. Как принято считать, красота в мужчине – не главное. Оборотень, видимо, разделял эту точку зрения, потому что смотрел на меня жадно, будто видел существование каких-то достоинств, о которых я не подозревал. Сразу вспомнилось, как прошлой ночью горели от желания его глаза. И это, наряду с намерением обыграть его темную сторону, меня возбудило. Я смотрел на него, чувствовал, как кровь приливает к паху, и ненавидел себя за это. Никогда раньше мне и в голову бы не пришло рассматривать Люпина как возможного любовника. Я видел в нем занозу в заднице лишь в переносном смысле этого выражения, однако если я хочу сохранить свою гетеросексуальность не слишком оскверненной, мне придется добровольно касаться этого человека, а значит, стоит хорошенько его изучить.

Это было во всех отношениях глупое решение. Я разглядывал Люпина и понимал, что мне нравится то, что я вижу. Он был не слишком совершенен, но это я отнес к плюсам. Меня раздражают безупречно красивые люди. За их внешним блеском очень трудно разглядеть внутреннее содержание. Из всех Мародеров я в свое время именно оборотня считал максимально приближенным к моему представлению о безупречной мужской внешности. Он был не таким ярким, как Блэк, но и слишком обычным, ничем не примечательным парнем вроде Джеймса Поттера его нельзя было назвать. Петтигрю в расчет вообще не принимался. На толстого, какого-то рыхлого мальчишку смотреть вообще было, на мой взгляд, противно. Если кто-то взялся бы сравнить Люпина со мной, то из нас двоих именно я вызвал бы большее отвращение. Сложением мы были похожи. Оба высокие, рано испортившие себе осанку долгими бдениями в библиотеке, но его плечи были немного шире, бледная кожа напоминала своим цветом вкусное молоко, а не безжизненный алебастр, а еще у него были совершенно потрясающие густые каштановые волосы. Все вместе уже отлично выглядело, а если еще упомянуть глаза с веселыми золотыми искорками и невероятно обаятельные ямочки, появлявшиеся на впалых щеках, когда он улыбался, то становилось понятно, почему все более или менее неглупые девочки в школе предпочитали Люпина красавцу Блэку. Оборотня даже шрамы не портили. В них было сосредоточено мужество, которого иногда не хватало его вкрадчивым мягким манерам и репутации человека, который много времени проводит в больничном крыле. Выглядело это так, словно кто-то разорвал алую нить его судьбы, и теперь ее рваные ошметки печально светились под тонкой кожей, совершенно несчастные в своей разобщенности. Конечно, с возрастом Люпин изменился, глаза померкли, плохо выбритые щеки покрывала рыжеватая щетина, плечи поникли, в волосах запутались седые пряди. Но все же было в нем нечто особенное. Какая-то томная грация опасного хищника, особенно страшная, потому что бешеный зверь все время старался притвориться ручной комнатной собачкой. Меня это должно было настораживать, но отчего-то возбуждало. Наверное, такой азарт присущ дрессировщикам, которые добровольно идут в клетку с опасным зверем. Только собственное совершенно неприличное волнение заставило меня сделать еще одну попытку уговорить его образумиться. Он что-то отвечал, но куда честнее слов был взгляд: «Никуда ты от меня не денешься!» Я испугался, что поверю этим глазам и утрачу собственную решимость, только страх отчего-то лишь обострил возбуждение. Люпин не мог его не заметить, когда я разделся. Пришлось придумывать идиотское объяснение своему состоянию. Он притворился, что верит мне. Хорошо… Было удивительно приятно, когда его руки касались моей кожи, а губы целовали шею. Он шептал мне какие-то глупости и пытался быть нежным. Вот так и заключай сделки с гриффиндорцами… Ничего личного? Мне кажется, это не подразумевало такой степени заботы о партнере. Он не умел держать слово, и я снова испугался, что потеряю способность рассуждать разумно и попросту пропаду. Упаду в пропасть под названием «случайная связь», на дне которой мне меньше всего хотелось бы оказаться. Пришлось брать инициативу в свои руки. Заметив палочку Люпина на бортике ванны, я поцеловал его, попытавшись вложить в это действие весь запас имевшегося у меня опыта. Он отреагировал доверчиво и благодарно. Наивный идиот. Я почти упивался тем, какую власть смог над ним обрести. Слишком сильное удовольствие, пришлось поспешно от него отказаться. Как он смотрел на меня, когда я ткнул волшебной палочкой ему в грудь… Словно я положил в его подарок на день рождения навозную бомбу. Сострадания во мне не было ни капли. Я напомнил себе, что этот идиот осмелился меня к чему-то принуждать, и поспешно выставил его за дверь. Одевшись и выйдя из ванной, оборотень хотел что-то мне сказать, но я, отперев дверь квартиры, швырнул во двор его волшебную палочку, надеясь, что он до рассвета будет ползать по земле в попытке ее найти.

К сожалению, его уход ничего не изменил в моем состоянии. Я погасил свет и почти час ходил по комнате, пока за окном не началась гроза. По подоконнику забарабанил дождь, смешанный с первым мокрым снегом. Нет, я не пошел смотреть, как дела у Люпина. Он интересовал меня куда меньше, чем собственная обременительная эрекция, которая отчего-то не желала сойти на нет. Пришлось идти в ванную. Я извел остатки горячий воды на душ. Пытался обойтись привычными движениями, но в голову все время лезли какие-то странные фантазии. Гибкая спина с узлами мышц, руки, покрытые темно-золотистыми волосками… Кончая, я, кажется, даже выкрикнул чье-то имя. Хорошо, что раскат грома заглушил мой голос. Благодаря этому я мог продолжать врать себе, будто не понимаю, что со мной происходит.

Только сон все равно не шел. Я весь извелся в попытке заставить себя удобно устроиться на жестком ложе и наконец задремать. Вот честно, в эту ночь я согласился бы даже на ночные кошмары, только бы забыть о Люпине. На улице ударил легкий мороз, но я еще не обзавелся обогревателем, поэтому начал мерзнуть. Люблю холод, но у него есть один недостаток. Он освежает мысли, а думать не хотелось. Я встал, надел брюки, свитер, носки и даже пальто. Словно этого было мало, еще и в одеяло завернулся и поплелся на кухню. Там нашелся электрический чайник и множество деревянных ящичков с разнообразной заваркой. Все это наверняка было собственностью Хаято, но я решил, что он не слишком обидится, если я воспользуюсь его чаем. Напиток вышел вкусный и крепкий. Он взбодрил меня еще больше, чему, признаться, я был совершенно не рад. Нелогичное поведение: хочу избавиться от лишних мыслей, а делаю все, чтобы думать было легче. На мою удачу за спиной скрипнула дверь. Я обернулся. Признаться, я обрадовался бы даже Мацуши, он бы отвлек меня разговором, но это был Аяку, очень бледный, он поприветствовал меня каким-то невнятным жестом и прошлепал босыми ногами к холодильнику. Достал мандарин и, очистив ароматную кожицу, сунул пару долек себе в рот, скривившись:

– Кислятина.

– Как вы себя чувствуете?

Он признался:

– Ужасно. Я выпил две бутылки вина, и теперь меня тошнит. – Уже от одного этого слова он позеленел и сунул себе в рот еще дольку мандарина. – Меня ничто так не спасает от похмелья, как цитрусовые, но, чувствую, сегодня ими обойтись не удастся, придется принять зелье.

– В вашем состоянии неразумно было так злоупотреблять алкоголем.

Он хмыкнул.

– В моем состоянии самым удачным решением было бы повеситься или совершить убийство. – Он сел на стул напротив меня, подняв на его край ноги, чтобы не мерзли на холодном полу. Обняв руками колени, Хаято сказал: – Меня бросили.

В обычных обстоятельствах я не проявил бы любопытства, но мне и правда требовалось отвлечься от собственных мыслей.

– Мацуши?

Аяку кивнул.

– Он. Знаете, это в его характере – сначала настоять на визите под предлогом важного разговора, потом как бы забыть, зачем пришел, и свести все к обычному свиданию, а потом, одеваясь, заявить: «Знаешь, я решил с тобой порвать. Очевидно, что наше общение ты воспринимаешь слишком серьезно и страдаешь из-за этого. Так что найди себе кого-то более подходящего. Мне совершенно не хочется омрачать твое существование». – Аяку вздохнул. – Вот ведь ублюдок, правда?

– Ублюдок, – согласился я, не слишком уверенный, что говорю о Мацуши.

– Самое ужасное, что я даже возненавидеть его не могу, – признался Хаято. – Вот очень хочется, а не выходит. Как мне причинить ему боль, если я для него ничего не значу? Изменю – спросит, хорошо ли я провел время. Удавлюсь – даже на похороны пришлет вместо себя помощника, с которым он тоже иногда спит. Все бессмысленно… Самое ужасное во всем этом то, что я не могу просто смириться, потому что люблю его. Иногда мне кажется, что так было всегда. Будучи маленьким мальчиком, я восхищался им и его идеями, боготворил за целеустремленность и острый ум. По мере взросления он начал привлекать меня физически. Я никого вокруг не замечал, потому что смотрел только на него, самого красивого, самого желанного… Ревновал его к каждому роману, о котором слышал от родителей, и наивно полагал, что все эти бесчисленные встречи и расставания – не его вина. Просто нет человека, который любил бы его так, как он того заслуживает, а Ямадо достоин такой же любви, как он сам, – сильной, полной решимости и самоотдачи. Я наивно полагал, что, сам того не подозревая, он ждет меня. В шестнадцать я признался в своих чувствах. Он улыбнулся, потрепал меня за щеку и поцеловал в лоб. Вообще ничего не сказал, а через три недели встретил у клиники и увез на свидание. Самое ужасное, что все было так, как я мечтал. Он был внимательным и чутким. Слушал весь тот романтический бред, что я нес, очень снисходительно, и секс с ним был незабываемым. Лучший первый раз и представить сложно, вот только финал вышел смазанным. Он отвез меня домой, сказал, что скоро увидимся, и исчез на полгода. Я места себе не находил, а он однажды вернулся как ни в чем не бывало, словно это не он забыл ответить на тысячу моих писем, и я снова поддался собственным чувствам. С тех пор так всегда происходит. Он приходит, он уходит, а я все время чего-то жду. Каждый раз, впуская его в свою жизнь, надеюсь, что на этот раз он наконец поймет, как сильно я люблю его, как мы нужны друг другу, но нет, ничего не меняется. На его горизонте возникает новая добыча, и он отправляется на очередную охоту. А я так не могу… Все мои мысли – о нем, понимаете?

Ну, я мог догадаться, что он чувствует. Любить Лили было не менее мучительно.

– Кажется, понимаю.

Хаято вымученно улыбнулся мне.

– Спасибо. С вами легко говорить. Я даже родителям и Итори не могу объяснить, что чувствую. Они все время на меня злятся, считают, что я сознательно гублю свою жизнь и веду себя как дурак. Только теперь все это уже не важно. Мацуши не бросает слов на ветер. У меня больше не осталось даже права на что-то надеяться. Может, оно и к лучшему, только как же это больно…

– Что, злости совсем нет?

Он покачал головой:

– Нет. Он слишком важная часть моей жизни. Без него все будет уже не так, как прежде.

Поистине пророческие слова. Я отчего-то понял, что совершенно не злюсь на Люпина. Да, он вел себя как сволочь, но таково было, видимо, нормальное для него поведение, куда более честное, чем он демонстрировал остальным. Возможно, по каким-то причинам я важен для него. Может, просто как часть воспоминаний о нашем общем безрадостном отрочестве. Нас осталось всего двое, а когда нет друзей, способных вспомнить, как все начиналось, для острого приступа ностальгии сойдет и старый враг. Он просто основательно запутался и запутал меня. Мы оба хотели для себя будущего, просто процесс разрушения оков прошлого оказался очень болезненным. Не так просто вырваться из капкана, который держит намертво. Тут сгодится любой шанс сбежать, даже если это нелепая попытка придумать себе влечение к человеку, с которым тебя хоть что-то связывает. Тому, кто знает тебя лучше, чем все новые знакомые вместе взятые. Черт, да Люпин совершенно разумен, это я глупец. Мне стоило его выслушать, даже переспать с ним, если на то пошло. Возможно, это помогло бы нам избавиться от застарелых фантомных болей, доказало бы, что в прошлом ни для одного из нас уже ничего нет.

– Я на минутку.

Может, Хаято и удивился поспешности, с которой я бросился в свою квартиру, но ничего не сказал. Дверь на улицу я распахнул молниеносно. Мокрый, грязный, замерзший Люпин сидел под раздевшейся на зиму донага старой вишней. На шум он никак не отреагировал.

– Акцио палочка. – Непременный атрибут волшебника вылетел откуда-то с веток одного из деревьев и лег мне в руку. Я не стал босиком спускаться по ступеням и тихо позвал: «Ремус…». Его имя слетело с моих губ довольно легко.

Люпин поднял голову и взглянул на меня.

– Злишься?

Отчего-то я счел его вопрос бессмысленным.

– Нет. Лови.

Он ловко схватил волшебную палочку.

– Не боишься, что я снова начну вести себя неадекватно?

Я признался:

– Не слишком. Поднимайся. Если ты подхватишь воспаление легких, это поставит крест на всех наших экспериментах. Придется ждать следующего месяца. – Он встал, неуверенно на меня взглянув. Пришлось поторопить его: – Быстро! Пока вода нагреется, ты должен переодеться в сухую одежду и выпить перечное зелье.

– Но…

– Немедленно, иначе я передумаю.

Люпин проявил чудеса послушания. Встал и, застонав, схватился за спину.

– Черт, я слишком стар, чтобы ночевать зимой на улице.

– Тогда веди себя так, чтобы ни у кого не возникало желания выставить тебя за дверь.

Когда оборотень вошел в квартиру, я включил нагреватель воды в ванной и, велев ему раздеваться, пошел извиняться перед Хаято. Юноша все еще сидел на кухне наедине с недоеденным мандарином. По моему виду он понял, что наш разговор продолжен не будет. А может, он слышал, как в моей квартире хлопнула входная дверь.

– У вас появились дела?

– Да. У тебя нет лишнего обогревателя и еще пары одеял?

– Есть. – Он встал, и я пошел с ним в его гостиную. Аяку порылся в одном из встроенных в стену шкафов и вручил мне одеяла. Потом принес маленький электрокамин. – Он мощный, на одну комнату точно хватит. Можете не возвращать, я им почти не пользуюсь.

– Спасибо. Завтра же куплю собственный обогреватель. Ночью холодно.

– Я вас предупреждал. – Он подошел к лакированному ящичку на комоде и протянул мне маленькую баночку. – Мазь от радикулита на основе змеиного яда. Очень эффективная, я сам делал.

– Откуда вы…

– У меня нет занавесок на окнах. Я видел, как мистер Люпин бродил по двору. Судя по всему, спина у него сегодня будет в плачевном состоянии.

Я удивился.

– Вы не впустили его?

Аяку задумался.

– В обычной ситуации впустил бы, но сегодня у меня в организме слишком много алкоголя и преступно мало человеколюбия. Я решил, что если вы его выставили, он это заслужил. Тем более что в лаборатории мне все равно удалось бы быстро поставить его на ноги. – Мне определенно все больше нравился этот юноша. Хаято зевнул, прикрыв рот рукой. – Если буду нужен, зовите, но думаю, хватит горячего душа, перечного зелья и мази. Еще пусть поспит часов шесть. Танако-сан, конечно, разорется, что анализы будем проводить позже обычного, но пусть лучше она кричит, чем наш подопытный подхватит пневмонию.

Я кивнул.

– Спасибо. Вам тоже не мешало бы отдохнуть.

Он вздохнул.

– Наверное, я из тех, кому на роду написано выспаться только в гробу. Не переживайте, через пару дней у нас наступит период простого массажа, с которым справится даже Итори. Я планирую на все выходные поехать в отель, принадлежащий моему знакомому. Там зимой мало посетителей, зато горячие источники просто восхитительные.

Что ж, я мог только пожелать ему приятного отдыха, что, собственно, и сделал, после чего вернулся в квартиру. Люпин вел себя образцово. Он снял грязную одежду и уже снова забрался в ванную, прихватив с собой мой халат. Я включил обогреватель и подобрал для оборотня свои старые брюки и свитер, купленные в Токио. Раньше у меня не было нужды в маггловской одежде, но тут было удобнее ходить в ней. Кимоно меня не прельщали, а в мантии я смотрелся бы слишком странно. Надеясь, что одежда будет ему по размеру, я взял нужное зелье и зашел в ванную комнату. Люпин спал в какой-то совершенно неудобной позе, склонив голову на бортик ванны. Говорят, все люди выглядят во сне ужасно милыми. Не знаю, правда ли это, но с Люпином правило работало. Он немного сопел из-за заложенного носа. Рот был приоткрыт, влажные кудри прилипли к шее блестящими колечками. Странный человек… Невероятно привлекательный, когда не лжет и не бросается из крайности в крайность. Было удивительно легко признать, что мне нравится спящий Люпин. Я тронул пальцами его лоб, чтобы проверить, есть ли жар. Он оказался довольно выносливым, можно было предположить только легкую температуру. Увлекшись исследованием, я провел рукой по колючей щеке. Дивная ершистость. Он не был колючим, словно еж, скорее его щетина напоминала вздыбленную шерсть на загривке злой дворняжки. Мои любопытные пальцы коснулись мягких губ. У оборотня был красивый рот, такие рты отчего-то называют порочными. Резкая линия четко очерченной верхней губы и искушающая полнота нижней. У Лили были похожие губы. Они придавали ее лицу немного обиженное кокетливое выражение, даже когда она была совершенно спокойна. Ей не шло… Мне не нравились ее губы, а вот у Люпина это баловство природы смотрелось удивительно уместно. Он как-то научился переиначивать характер своего рта. Нет, не капризные у него были губы, просто порочные… Да, да, именно такие, иначе отчего мне так отчаянно захотелось снова его поцеловать. На этот раз без четкого плана и задних мыслей, просто ради собственного удовольствия. И я сделал это. Просто позволил себе не анализировать природу собственного желания, и поцелуй вышел долгим, удивительно приятным. Он не противился мне, не пытался подтолкнуть к чему-то своей решимостью, а просто позволял себя ласкать, и ощущение вседозволенности было настолько дивным, что я невольно захотел воспользоваться им в полной мере. Как после этого можно было винить Люпина за то, что произошло в квартире Мацуши? Никак. Он был более подготовлен к подобным ситуациям. Ему нравилось заниматься сексом с мужчинами, а я, кажется, только начал подозревать, что нечто подобное может не вызывать у меня отвращения. Это все атмосфера… Какой-то вирус гомосексуализма витал в воздухе, и хотя Хаято утверждал, что это не проклятие, а стечение обстоятельств, я уже не был в этом уверен. Оторвавшись от губ Люпина, я похвалил себя за то, что смог остановиться. Может, знай я, что он принял лошадиную дозу снотворного… Определенно мы оба подлецы. Просто я не хочу ничего к нему чувствовать. Особенно в рамках данного им определения: «Ничего личного». Проблема в том, что само желание его целовать возникло уже за гранью моего понимания. Я не смог сразу запретить себе такое действие, а значит, в этом могло быть что-то даже слишком личное для меня. Доверие, искренняя увлеченность – это проклятие, а не радость. Подобные чувства никогда не делали меня счастливым. Наверное, можно только посочувствовать Люпину, но у меня не возникает желания поцеловать мужчину просто потому, что я так истосковался по нормальной разрядке, что готов на секс без обязательств. У нас ничего не будет. Подобное времяпрепровождение в прошлом. Я пробовал затрахать в себе чувство любви к кому-то и точно знаю: это лекарство не действует. Моя новая жизнь… Если она что-то и предполагает, то, наверное, поиск принципиально нового чувства. Без болезненной ломки в угоду обстоятельствам. И наверное, я заслуживаю большего, чем Ремус Люпин с его «ничего личного»! Кажется, я запутался сильнее, чем он сам… Мы друг для друга – не нить из прошлого в будущее. Нет, потому что это предполагает еще и весьма болезненное настоящее. Если что-то начинать, то с чистого листа. Если сгорать, то в погоне за чем-то стоящим. Не за Ремусом Люпином, обремененным будущей женой, от которой он не откажется, если в нем сохранилась хоть капля здравомыслия, и ребенком, от которого не отвернется, даже будучи совершенно безумным. А я не хочу новых отношений без надежды на взаимность. Мне, черт возьми, нужно, чтобы на этот раз меня любили! Упрямо, отрешенно, целиком и полностью… и я, черт побери, даже знаю, где найти такую любовь, и могу забрать ее себе, если никому больше она оказалась не нужна.

– Люпин… – Я потряс его за плечо, оборотень открыл глаза и покраснел. Ужасно противоречивый тип – лапая меня несколько часов назад, он не выражал и тени смущения. – Нечего спать в ванной. Вытирайся, я принес тебе сухую одежду. – Он прикрыл руками свой вялый член. Жеста я не понял. Ему что, было стыдно за отсутствие эрекции? Идиот. Если бы я одним своим появлением вызывал у Люпина такую реакцию, то убил бы его довольно давно. Я напомнил себе, что он простуженный кретин, и немного смягчился: – Я выйду.

Люпин кивнул. Нет, ну хороший же песик. Не знаю, кто его выдрессировал, но справились мастерски. Он натянул одежду и вскоре присоединился ко мне в комнате.

– Прими зелье. – Он выпил и даже не поморщился, когда из ушей повалил дым. Чувство вины на некоторых людей оказывает прекрасное влияние. Мне кажется, он готов был выполнять все мои приказы. – Ложись на живот и приподними свитер. – Он послушался, и я нанес ему на талию щедрый слой мази, которую дал мне Хаято. Укрыл его одеялами. – Теперь спи.

– А ты?

Какая отвратительная забота. Но вопрос он задал своевременно. Что я намерен делать дальше, коротать несколько часов на кухне?

– Подвинься.

Футон был узким, и поместились мы на нем только тесно прижавшись спиной к спине. Люпин подождал, пока я укроюсь оставшимися одеялами, и позвал:

– Снейп…

Мне не хотелось ни о чем говорить.

– Я устал, Люпин. Не надо извинений. Не говори больше никаких глупостей, просто спи.

Разумеется, он не последовал моему совету.

– А если окажется, что я тебя люблю?

Мы оба знали: это невозможно. Слишком справедливая кара была бы Люпину за все его насмешки надо мной. Так не бывает.

– Спи, Люпин. Просто заткнись и спи.