Ничего личного

Бета: Keoh, Чакра , Jenny
Рейтинг: R
Пейринг: СС/РЛ
Жанр: Romance
Отказ:
Аннотация: Фик написан на фикатон «Мелочь, а приятно – 2009» по заявке Wandarer, которая хотела: снупин, драббл или минифик, постхогвартс, АУ естественно, ХЭ обязателен. Я приношу заказчику извинения, что превысила размер фика
Статус: Не закончен
Выложен: 2009.02.07

 
 


Глава 1:

На мертвой ветке
Чернеет ворон.
Осенний вечер.
(с) Мацуро Басё


От прикосновения к плечу я мгновенно просыпаюсь и резко сажусь. Листки исписанного иероглифами пергамента, что лежали на моей груди, разлетаются во все стороны. Из открытых окон в комнату льет дождь. Он оставляет на светлом паркете лужи, как будто нарочно стремящиеся подобраться поближе к светлому ковру. Иногда я думаю, что белый цвет был специально создан как величайший раздражитель во вселенной. Все стремятся его собою запачкать. Даже ноябрьский дождь.

Ямадо Мацуши с насмешкой смотрит на тот бардак, часть которого¬ – всецело его вина. Я ненавижу, когда ко мне подкрадываются во время сна. Еще больше не люблю, когда кто-то забывает сообщить, что у него имеется второй комплект ключей от предоставленной мне квартиры. Взмахом палочки я осушаю лужи, вторым – собираю пергаменты, которые покорно ложатся стопкой на мои колени.

– Если в квартире жарко, Северус, я могу показать, как отрегулировать отопление. Рядом с дверью есть специальная панель.

Мацуши не намерен извиняться за вторжение – он просто подходит к окнам, чтобы, закрыв их, изгнать из дома осень. Я решаю не быть мелочным и избавить его от лишних упреков. В конце концов, это его квартира.

– Я люблю свежий воздух.

– Вы пытались отыскать его в Токио, открыв окна? Поверьте мне, не все маггловские изобретения бесполезны. Система кондиционирования намного эффективнее в этом плане.

Я встаю с дивана, разминая затекшие плечи. Электронные часы на комоде показывают, что уже полночь; значит, это во всех отношениях поздний и незапланированный визит.

– В другой раз попробую. У вас что-то срочное?

Он, справившись со своей задачей, жестом указывает на пакет на стойке, разделяющей огромную гостиную и суперсовременную кухню. Я слышал, что такие большие квартиры, как эта, с тремя спальнями и зимним садом на крыше, в Японии стоят баснословно дорого. Мацуши в школе никогда не производил впечатления особенно состоятельного студента, скорее наоборот, был довольно скромен в своих запросах. Что ж, чем дольше живешь на свете, тем больше учишься понимать суть определенных вещей. Люциус Малфой казался мне когда-то воплощением богатства, и только позднее я понял, что настоящая состоятельность редко выставляет себя напоказ. К излишней роскоши склонны люди, которые, на самом деле, к ней пока лишь стремятся.

– Я принес ужин.

– Чем я заслужил такой жест?

– Это в качестве извинения. – Мацуши подходит к столу и извлекает из пакета коробки с эмблемой какого-то ресторана. Запах, что заполняет комнату… Я вынужден признать, что он будит аппетит. Еда – это то, о чем я привык забывать, так что голод всегда подстерегает меня неожиданно.

– Извинения за что?

Он не отвечает и, раскладывая еду по тарелкам, пытается сменить тему:

– Я говорил с Тонаки-сан, она в восторге от вашего сотрудничества, а ее одобрение очень сложно заслужить.

Подобную похвалу можно было принять. Высокая оценка профессионалов всегда льстит, но я терпеть не могу людей, которые уходят от прямого вопроса. Такой грех я могу простить только себе.

– Извинения за что?

Я сел на высокий стул у стойки и пристально посмотрел в глаза Мацуши. Движения его рук стали более медленными, и почему-то показалось, что ресторанные изыски из-за этого запахли менее заманчиво.

– Я не смог выполнить часть наших устных договоренностей.

– Какую именно часть?

Он жестом указал на свое пальто, брошенное на кресло у входа в гостиную.

– Возьмите в кармане черную папку.

Я встал и пошел выполнять его просьбу. Не думаю, что иносказательность – это черта всех японцев, скорее – это личное качество Мацуши. Он тянет время везде, где представляется такая возможность, и предпочитает, чтобы неприятные новости его собеседники получали не напрямую от него самого.

Развернув, свернутую трубочкой полупрозрачную папку, я извлек из нее документы и один изрядно помятый конверт.

– Что я должен изучить?

– Письмо.

Прежде чем приступить к осмотру содержимого конверта, я быстро просмотрел документы. В них действительно не было ничего, способного меня заинтересовать. Беглый взгляд на письмо, наоборот, произвел на меня совсем другое впечатление. Не то, чтобы я испытал острое волнение, просто уже сама подпись министра магии в конце короткого послания не вызывала надежд на то, что его содержание окажется приятным. Кингсли во всевозможных изысканных выражениях рассыпался в извинениях, что, несмотря на личную просьбу мистера Ямадо Мацуши, он вынужден настаивать на своем кандидате. Поскольку именно японская сторона требует, чтобы все исследования велись в режиме максимальной секретности, пока не приведут к положительному или отрицательному результату, то в качестве участника эксперимента в Японию все же приедет мистер Ремус Люпин, человек, не один раз доказавший свою порядочность. Перечень положительных качеств человека, видеть которого у меня не было никакого желания, занимал остаток страницы. Под пристальным взглядом Мацуши я вернул его бумаги на место и солгал:

– Это не такая уж большая проблема.

Один призрак прошлого, от которого я сбежал, меня не убьет, хотя я не могу гарантировать, что у него не возникнет такого желания. Впрочем, на это мне уже действительно плевать. Я пытался избежать любого соприкосновения с тем, что оставил в другой, еще более дождливой стране, чем эта, но, если встреча неизбежна, то, что ж… Люпин – не самое страшное из возможных зол. Он такой же грешник, как я сам; разница между нами – это всего лишь то, что он стремится, даже если совершенно этого не умеет, каяться.

– Что ж, я могу только обрадоваться, что вы все так восприняли, Северус. Вина? – он продемонстрировал бутылку. – Как видите, я, помня о ваших предпочтениях, припас французское. О местных напитках вы, помнится, отзывались очень скверно.

Я кивнул, возвращаясь к стойке и принимая из его рук бокал.

– Не вижу никакого смысла хвалить то, что очень далеко от совершенства.

Мацуши сделал глоток и показательно поморщился.

– Что ж, а я, пожалуй, не буду притворяться эстетом и делать вид, что хоть что-то понимаю в «уксусе», который вы обычно пьете. – Он извлек из пакета две небольшие бутылки пива. – Впрочем, беседа об алкоголе будет неинтересна ни вам, ни мне. Вы просмотрели документы? Что думаете о перспективах нашего исследования?

Я пожал плечами и, взглянув на разложенные палочки, достал вилку; есть стейк с их помощью показалось мне делом неблагодарным. Мясо было сочным и в меру прожаренным, оценив его по достоинству, я решил, что в нашем случае серьезный разговор за столом вполне уместен. Я вырос на грязных улочках Галифакса и никогда об этом не забывал. Можно отнести это к браваде, но излишнюю манерность всегда считал нелепой. Когда человек, который ножом за столом впервые воспользовался в семнадцать лет, начинает рассуждать о том, из какого фарфора предпочитает пить пятичасовой чай – это своего рода уход от реальности, а я всегда предпочитал оставаться реалистом.

– Я уже говорил, что трудно прогнозировать какой-либо результат до того, как мы проведем первые тесты. Ваша методика очень интересна, но сама природа о-бакэ сильно отличается от природы вервольфов. Вы нашли средство, помогающее вашим оборотням контролировать обращение, но у них совершенно другие раздражители, побуждающие перемену облика. Глубокий сон, огонь и соль – это не полнолуние, Мацуши. Обращение о-бакэ не носят постоянный характер. Они не привязаны к временным рамкам. Зависимость ликантропов намного сильнее.

Мацуши улыбнулся.

– Но вы верите в успех, Северус, я знаю, что верите, иначе ни за что не присоединились бы к нашей работе.

Он был не прав. Слишком не прав, и осознание этого не доставляло мне никакого удовольствия. Я бы взялся за любую работу вдали от Англии, даже если бы кто-то предложил мне заняться в Африке разведением темнокожих пикси. Потому что в тот момент, когда я получил письмо от Мацуши, четыре стены моего дома уже начинали сводить меня с ума. Послевоенному магическому миру не нужен был Северус Снейп. Герои и антигерои еще сохранили свое право на существование, но что делать простым грешникам, чьи руки в крови, а мысли далеки от понимания? Я убивал Дамблдора, зная, что мне этого никто и никогда не простит. В отличие от полубезумного старика, я никогда не верил в то, что у меня может быть хоть какое-то будущее, и когда оно стало реальным… Когда все битвы закончились, а я еще зачем-то дышал, мне стало совершенно очевидно, что этому миру обнимающихся людей и радостных лиц меня никогда не принять. Да и не нужно, потому что, глядя на меня, они, в основном, озадаченно хмурились и поспешно отводили глаза. Сам факт моего существования заставлял каждого из них мучиться вопросом: «А ты бы убил ради победы?». Не в пылу схватки, не на поле брани, а хладнокровно, словно за богов решая, кому жить, а кому умирать. Никто из них не стоял на моем месте, поэтому полагаю, что каждый соврал себе, сказав «нет, я бы не смог». Это делало меня чужим. Я отравлял собой победу, потому что у них были веские доказательства того, что я на тот же вопрос ответил: «смогу». Осудить они меня за это отчего-то не посмели, но постарались как можно скорее забыть. Какое-то время я был рад, потому что сам не жаждал ничего, кроме забвения. Документы на мое увольнение были подписаны очень быстро, даже с некоторой благодарностью за то, что я сам их принес и не стал создавать щекотливую ситуацию. А потом был дом, в который я всегда возвращался с особой ненавистью, слишком много теней залапали горечью моего прошлого эти четыре стены и свобода, которая отчего-то обернулась пустотой. Потому что забвение – это все же проклятье. Желание умереть для мира не могло превратить меня в труп, лишенный элементарных потребностей. В хорошем вине, интересных книгах, волнующих исследованиях и даже еде, как бы банально это ни звучало. Увы, богатств я не нажил, верных друзей не завел и, несмотря на то, что одиночество было для меня желанным, помноженное на бездействие оно стало бременем. Новую работу я не нашел. Меня же не существовало, а кто захочет иметь дело с мрачной тенью, один вид которой отнимает улыбку? Для того чтобы все исправить, я должен был воскреснуть. Продемонстрировать покаяние, пойти на поклон к еще живым, но однажды я уже ходил... Пьяный от отчаянья, я молил о помощи мудрого, как мне тогда казалось, старца. Он забрал у меня все, а взамен… Взамен он обещал подумать, и эти его раздумья и их последствия обернулись моим многолетним личным адом. Тогда я дал себе слово не каяться никогда и ни перед кем. Каждый поступок, каждая ошибка были моими и только моими. Дважды в одно болото не проваливаются. Я не хотел их прощения и их жизни. Меня начали посещать очень приятные мысли о самоубийстве. Наверное, только пафосная глупость такого поступка и останавливала. К чему бы это привело? Мой путь стал бы завершенным? Нет. Скорее, какой-нибудь моралист громко воскликнул бы: «Он не вынес бремени собственных грехов!», да, идиот, вроде Поттера, вынужден был бы вспомнить обо мне и, скорее всего, почувствовать себя в чем-то виноватым. Такие, как он, всегда делают подобные глупости, а я ничего такого не хотел. Чтобы кто-то заблуждался на предмет моего раскаянья, а тем более, думал обо мне с сожалением? Увольте.

Письмо Мацуши было своевременным. Оно открывало дверь в мир без прошлого. Давало возможность начать для меня путь постижения самого себя. Вдали от старых ран и людей, сам факт существования которых их тревожил. Мне выпала редкая возможность понять, что же за человек такой – Северус Снейп. Каким он может стать вдали от всего того, что было его жизнью. Ради такого шанса и солгать не грех.

– Да, я думаю, что мы добьемся определенных результатов. «Нет» – тоже ответ, не так ли?

Мацуши кивнул.

– Ответ, хотя все мы, разумеется, предпочтем «да».

Мне было наплевать на чьи либо предпочтения: я просто собирался хорошо выполнить свою работу, потому что по-другому относиться к делу, за которое берусь, просто не умею. Что до подопытного волка… Просто еще один участник эксперимента. Люпин – он из тех, кого я оставил во вчерашнем дне. Ему самому наверняка проще жить, полагая, что я просто не существую. В противном случае, мне придется донести до него эту мысль.


***

Запад ли, Восток...
Везде холодный ветер
Студит мне спину.
(с) Мацуро Басё


– Тебе это интересно?

Наиглупейший вопрос. После того как Кингсли рассказал мне, что в Японии изобретена целая методика, помогающая о-бакэ обрести контроль над своими обращениями, и они хотят попробовать создать на ее основе что-то подобное для других видов оборотней, а потому обратились в английское министерство магии с просьбой найти вервольфа, согласного принять участие в экспериментах? Мне оставалось уточнить только одно:

– Когда ехать?

Шеклбот нахмурился.

– Я знал, что ты так отреагируешь. Предложить эту работу кому-то другому мне бы и в голову не пришло, но, видишь ли, тут есть одна проблема. Японцы, в лице спонсора проекта, господина Ямадо Мацуши, высказали личное пожелание, чтобы именно ты не принимал участия в экспериментах.

Я тогда нахмурился.

– Не помню, чтобы когда-то пересекался с этим человеком и смог оставить у него неприятные впечатления о себе.

– Я посмотрел кое-какую информацию о нем. Вы одновременно учились в школе, правда, этот Мацуши – в Слизерине. Его родители настояли на том, чтобы он получил образование в Европе. Сейчас это один из самых ярких политиков в магической Японии. Говорят, на будущих выборах министра конкурентов у него не будет, так что, как ты понимаешь, я не хотел бы с ним ссориться, тем более, что контакты в Азии у нас пока налажены довольно слабо.

Теперь, когда он напомнил, я действительно смог припомнить японца, который когда-то учился в Хогвартсе. Спокойный вежливый парень, мало с кем общался, хорошо учился, никакого участия во вражде факультетов не принимал, так что у него вряд ли были причины меня ненавидеть.

– Я не нахожу в своем прошлом никаких конфликтов с этим человеком. Какие мотивы у него могут быть отказываться от моих услуг?

Кингсли пожал плечами.

– Возможно, дело вовсе не в нем. До того, как обратиться к нам, они самостоятельно уже привлекли к исследованиям одного специалиста, хорошо разбирающегося в ликантропии и наших средствах, способных хоть немного облегчить оборотням существование. Думаю, именно на него Ямадо Мацуши возлагает особые надежды, когда говорит о разработке на основе их метода специальной программы для вервольфов. Японцы далеки от наших проблем и войн, так что нет ничего удивительного, что этот человек привлек к работе бывшего сокурсника, не считая нужным обратить какое-либо внимание на его репутацию.

– Снейпа?

Ответ на вопрос «Почему кто угодно, только не я?», оказывается, можно было найти довольно легко. В иных обстоятельствах я бы согласился с тем, что нам определенно не стоит лишний раз встречаться, но сейчас речь шла о слишком важных для меня вещах. Вся моя жизнь – это погоня за человеком, которым я был рожден. Попытка навсегда запереть в себе зверя. Снейп не имел никакого права в угоду своему спокойствию лишать меня шанса. Я могу переступить через наше прошлое, на время забыть о нем. Есть вещи, которые того стоят. Снейп должен понимать это, а не демонстрировать в очередной раз свою мелочность.

– Я обязан поехать, Шеклбот. Уверен, ты сможешь как-то договориться.

Министр серьезно на меня взглянул.

– Как друг, я не мог не поделиться с тобой информацией, но, Ремус, может, тебе действительно не стоит настаивать? Если поедет кто-то другой и эксперимент японцев окажется удачным, то мы все равно об этом узнаем, и тогда ты просто вылечишься наравне со всеми. У тебя маленький ребенок, а любые опыты над своей природой могут, в том числе, привести к весьма плачевным последствиям. Это, так или иначе, риск. Подумай о сыне.

Я много думал о нем. Почти каждый день с того момента, как я узнал о беременности Тонкс, не обходился без этих мыслей. Когда он появился на свет нормальным, не зараженным проклятьем, всю жизнь преследующим его отца, моему счастью, казалось, не было предела. Только потом, когда отгремели все битвы, и мы с Нимфадорой начали как-то обустраивать свой совместный быт, я задался вопросом, а каким родителем я буду этому чудесному ребенку? Что смогу ему дать? Минерва звала на работу в Хогвартс. Тонкс обрадовалась этому предложению, говорила, что сможет переносить разлуку, зная, что я счастлив и занимаюсь любимым делом. Мой категорический отказ ей так и не удалось понять. Ну не могла она осознать, что чувствует человек, дважды оказавшийся в ситуации, когда сам факт его существования подвергал опасности чужие жизни. Я не мог снова так рисковать, просто был не в состоянии, несмотря на все ее уговоры и попытки убедить меня, что сейчас мирные времена и никаких казусов не случится. В моем случае времена всегда одинаковы. Неожиданности имеют свойства рано или поздно случаться, даже если ты осознанно идешь на определенные риски. Я не мог принять предложение Макгонагалл, даже если считал, что для меня это лучшая работа в мире. Я могу нанести кому-то урон, даже возведя воспетую Хмури бдительность в разряд мании. Могу! И пока никто не нашел средства, которое это изменит. По той же причине я вынужден был отказаться от еще двух десятков заманчивых предложений и сел писать учебники и книги, чтобы хоть как-то заработать средства для своей семьи. Их хорошо раскупали. Мое имя не покинуло страниц газет на тех полосах, где все еще размещались хроники минувшей войны. Но даже в четырех стенах собственного дома я не смог найти покоя. Упреки Гарри… Да, я еще помнил, как выглядит мой мир чужими глазами. Он имел право на собственное мнение, а я, как ни силился, не мог объяснить, что мой страх – не трусость, не желание избежать ответственности... Вовсе нет. Он – нечто совершенно иное. Понимание того, что, как бы я ни пытался контролировать каждый свой шаг и вздох, обстоятельства порою отказываются нам повиноваться. Смогу ли я жить, если однажды снова взгляну на кого-то глазами зверя? Что, если это будет мой замечательный сын? Не так уж важно, на самом деле, он или не он, потому что – нет, не смогу. Мою душу не заставить обрести покой, просто отпустив ее с войны. Для этого нужно совсем иное. Моя личная битва закончится в тот час, когда я убью в себе волка. Не раньше, не позже, и если есть хоть крохотная надежда – никто не вправе запрещать мне гнаться за нею. Ни Кингсли, ни Снейп.

– Я думаю о своем ребенке. О его праве иметь отца, которым он будет гордиться.

– Мне кажется, это зависит не от твоей ликантропии, а от тех поступков, что ты в своей жизни совершаешь.

Стоило признать и его правоту.

– Возможно, я не так выразился. Тедди нужен отец, который не представляет для него никакой угрозы.

Кингсли не понимал. Как многие. Как все.

– Но, кажется, даже существующее зелье достаточно эффективно.

– Однажды я не смог принять его вовремя. О последствиях этого поступка лучше не вспоминать.

– Ты ведь не о побеге Петтигрю так переживаешь?

– Нет. Той ночью я мог убить кого-то или сделать таким же оборотнем, как я сам.

– Но ведь обошлось, Ремус.

– А если бы нет?

Шеклбот не нашел подходящего ответа и, видимо, поэтому пошел на уступки.

– Японцы сами требовали полной конфиденциальности. Они не хотят никому давать лишней надежды, пока не уверены, что их методика сможет работать. Возможно, воспользовавшись этим, нам удастся отстоять твою кандидатуру.

– Я был бы очень благодарен.

– Да уж, будь, потому что Тонкс меня, наверняка, проклянет уже за то, что я вообще что-то тебе рассказал. Непонятно даже, насколько затянутся все эти эксперименты.

Кингсли смутился. Люди и их скрытые мотивы… Без них никак. Я знал то, о чем, пожалуй, не догадывалась даже сама Нимфадора. Это только говорят, что женщина всегда чувствует, когда нравится мужчине. На самом деле, это куда быстрее замечает тот человек, которому она дала право называть себя своей. Эти молчаливые взгляды, полные невысказанного, – бич всех ревнивцев. Тонкс понятия не имела, какие нежные чувства питает к ней бывший начальник, для меня же они были совершенно очевидными. Не то, чтобы мы оба были из тех мужчин, кто в борьбе за избранницу хватаются за оружие... Я для этого был, пожалуй, слишком неэмоционален, а Шеклбот – порядочен. Вот только мое исчезновение из жизни Тонкс сделало бы его немного счастливее, и наш новый министр стыдился этих мыслей, стараясь убедить себя, что его желание помочь мне не зависит ни от каких иных обстоятельств, кроме выполнения им своего долга перед боевым товарищем.

– Не думаю, что это будет очень долго. Там же Снейп, а он сделает все возможное, чтобы вылечить и как можно скорее от меня избавиться.

– Или просто избавиться, – заметил Кингсли, словно обращаясь к массивному пресс-папье на своей столешнице.

– Он не убийца. – Это поспешное заявление прозвучало глупо даже для меня самого. – В смысле, там будет много других специалистов, а личному отношению ко мне, пусть даже самому неприязненному, Снейп никогда не позволит отразиться на своей работе. В том, за что берется, он всегда действует как профессионал.

Кингсли кивнул.

– Возможно. Просто мне совершенно не нравятся те вещи, за которые этот человек не брезгует браться.

Я кивнул, не потому, что готов был подписаться под каждым сказанным словом, а из-за того, что мне просто хотелось закончить этот спор. Судить Снейпа за его решения… Возможно, кто-то осмеливался, но я не относил себя к числу этих безгрешных людей. То немногое, что Гарри рассказал о том разговоре, что состоялся у него с профессором накануне решающей битвы, заставило меня, пожалуй, только почувствовать свое сожаление от того, что в этом мире оказалась одним совершенно несчастным человеком больше. Я сочувствовал Снейпу, вынужденному признать свою горечь со всей откровенностью. Я понимал его смятение и нежелание никого из нас видеть. За те признания, против воли сделанные Гарри, я прощал ему многое, даже ненависть к человеку, который был для меня, пожалуй, самым бесценным воспоминанием. За все, даже детские, грехи приходится расплачиваться. Мы были юны и искренни в своих чувствах, даже если порой они не делали нам чести. Джеймс никогда бы так не возненавидел Снейпа, если бы не его дружба с Лили. Сириус не испытывал бы такого презрения к слизерицам, если бы не его желание доказать, что, несмотря на происхождение, он истинный гриффиндорец, а я… Обо мне вообще не скажешь ничего хорошего. Мною двигало лишь примитивное, по сути, желание быть нужным хоть кому-то. Что ж, теперь все мы знаем, к чему это приводит. Джеймс мертв. Сириус мертв. Умер даже Питер, до кончины которого мне нет никакого дела. Что до меня самого – то я давно принял решение. Моей потребности в близких людях не свести меня в могилу. Хотя порою мне самому непонятно, отчего я так отчаянно цепляюсь за жизнь. Она ведь не что иное, чем череда весьма бестолковых вопросов, ответы на которые не так-то просто найти. Но я смогу. Надо же на что-то потратить отпущенное судьбой время.

– Просто сделай так, чтобы я поехал. Я со всем справлюсь, Шеклбот. Тебе не стоит переживать за меня. Северус Снейп – не самая большая неприятность, которая может случиться с человеком вроде меня.


***

Для чайных кустов
Сборщица листа – словно
Ветер осени.
(с) Мацуро Басё



Общение с Тонаки-сан вызывает у меня странное ощущение. Порою мне кажется, что я смотрюсь в кривое зеркало и могу представить, что было бы, если бы я родился женщиной. Она холодна и неприветлива со всеми, но нетрудно понять, что этот холод обманчив и зыбок. Могу догадаться, на что способна эта женщина, если кто-то посмеет посягнуть на мысли и чувства, что она так надежно прячет под строгим деловым костюмом.

Японские маги куда современнее англичан и вполне уютно чувствуют себя, будучи окруженными маггловскими технологиями. Поначалу в построенном из синтетических материалов здании их лаборатории мне было совершенно не по себе, но за пару месяцев удалось освоиться. Я так низко пал, что привык к отвратительному кофе из автомата в холле и, уходя последним, помимо охранных чар, включаю сигнализацию.

– Я не совсем понимаю некоторые ваши выкладки. – У Тонаки зычный низкий голос. Мацуши однажды сказал о ней: «Вызывающе некрасивая женщина», и я готов согласиться с ним, потому что ее уложенные волосы так блестят, что кажутся смазанными маслом, а вишневого цвета помада делает ее тонкий рот вульгарным, злым и язвительным. Она как будто нарочно делает все, чтобы отринуть свою женственность. Впрочем, это ее выбор, и я не склонен к обвинениям. Свои засовы каждый выпиливает так, как может и из чего может. – Вы предлагаете для начала постепенно опробовать на подопытном каждую составляющую моего метода. А смысл? Думаю, до первого полнолуния мы должны сделать как можно больше. Почему бы нам не создать несколько совокупностей мер?

– Потому что, если мы в чем-то ошибемся, то потом нам придется ждать целый месяц, чтобы повторить попытку, уже действуя согласно моему предложению. Допустим, вы предлагаете одновременное сочетание трех-пяти компонентов, а оно не работает. И чтобы понять, где закралась ошибка, – придется проверять каждый. А это – лишний и абсолютно ненужный труд.

Танаки-сан гневно на меня взглянула.

– Не говорите со мной, как с ребенком. Я поняла и без объяснений.

– Не предлагайте мне глупых решений, и я не стану этого делать, – в тон ей ответил я. У этой женщины есть определенный недостаток – она мнит себя гением. С этим можно было бы согласиться, в конце концов, методика лечения о-бакэ полностью создана и разработана ею, а в двадцать пять лет немногие мастера зелий могут похвастаться таким успехом, но я приглашен сюда не для того, чтобы тешить ее самолюбие. – У нас хватит времени. Давайте проверять компоненты по очереди, но согласно группам, которые вы наметили. Тогда мы сможем параллельно работать над созданием рецепта.

Она успокоилась так же быстро, как разгневалась.

– Звучит разумно, мистер Снейп. Я бы даже предложила сделать несколько вариантов зелья. Жаль только, что нам выписали всего одного вервольфа, а нам нужно минимум три. Поговорите с Ямадо Мацуши. – Она снова нахмурилась. – Похоже, только к вашему мнению он и прислушивается.

– Мацуши-сан не хочет неоправданных вложений. Возможно, уже первые наши опыты покажут, что проект бесперспективен.

Танаки вынуждена была со мной согласиться. Несмотря на свои непомерные амбиции, она была мастером своего дела.

– Да, такое возможно.

– Тогда давайте решать проблемы по мере их поступления. Если мы сможем продвинуться за месяц с одним оборотнем, уверен, Мацуши достанет вам десяток.

– Вашими бы устами, – усмехнулась женщина и нахмурилась, взглянув на часы. – Полвторого ночи. Если я хочу успеть на последний поезд в Токио – нужно бежать.

Не люблю суету, а потому пожал плечами.

– Аппарировать не проще?

– Нет. У меня с собой несколько старых манускриптов с различными техниками исцеления. Мне их и так выдали на руки только по личной просьбе министра. Это для вас, англичан, аппарация – привычная магия, а в нашей школе ей стали обучать только двадцать лет назад. У меня, конечно, есть лицензия, но, признаться, не так уж много опыта, так что я не стану рисковать бесценным содержимым моего портфеля.

По приезду в Японию меня очень удивило, насколько обособленно существуют магические сообщества разных стран. Японцы знали о магии много такого, о чем мы и предполагать не могли; англичане же владели заклятьями и зельями, о которых в Азии никогда не слышали. Вместе в кратчайшие сроки мы могли совершить переворот в мышлении магов обеих стран, но кому, спрашивается, нужно это вместе? Проходимцам, одержимым жаждой власти? Когда-то их колдуны уже поверили одному волшебнику из Европы. Продемонстрированное могущество их впечатлило, вот только заплатили те, кто последовал за ним, очень дорого. Японским волшебникам хватило одного Геллерта Гриндельвальда, и впредь они собирались держаться от магов с континента как можно дальше. Я их за это не винил.

– Помочь?

Она покачала головой.

– Нет, вы же собирались еще поработать?

Я не стал лгать.

– Собирался.

Даже жизнь в Хогвартсе не убила во мне «сову». Мой мозг зачастую просто отказывается функционировать по утрам, стараясь отгородиться от людей и общения с ними припадками раздражительности. Вот ночь – это всецело мое время. Ночью мне легко думается и проще дышится. За то время, что я провел с ними, мои новые коллеги к этому уже привыкли.

– Что ж, не забудьте выключить свет. Итори уехала в аэропорт, так что я позволила ей не возвращаться сегодня в лабораторию. Пусть развлекает нашего гостя.

– Когда я забывал?

Она пожала плечами и вышла. Я расслабился. На самом деле терпеть не могу работать с кем-то в паре. Моим проектам не нужны соавторы. Моим идеям проще рождаться в тишине. Поэтому, оставшись один, я сходил на маленькую кухню за зеленым чаем. Не люблю его, но черный закончился – видимо, его за день выпили, а тащиться в холл за кофе мне не хотелось. Вместо этого я собрал со стола документы и лег на узкий кожаный диван. Сделав первый глоток чая, занялся работой.

Мне был интересен это проект, в том числе – своей сложностью. Создать синтез из таких непохожих друг на друга магий – волнующая задача. Что до цели, которую мы ставили перед собой… Она, несомненно, была благородна, некоторые юные энтузиасты из команды, собранной Мацуши, даже считали ее возвышенной, но я предпочитал формулировку: «Имеет практическое значение». Ничего личного. Ничего лишнего. Мои собственные детские впечатления не должны иметь никакого значения, даже если я помню, насколько это страшно – смотреть в глаза оборотню. Что чувствует при этом сам зверь... Я не буду врать, что никогда не задумывался об этом. Задумывался. Есть у меня такая скверная привычка.

Ремус Люпин и его сущность… Я открыл папку с данными «подопытного», как назвала его Танаки. Очень противоречивые впечатления. Один взгляд на его колдографию заставил меня ухмыльнуться. Вот, что такое подробная информация... Пол, рост, вес, даже, черт возьми, гастрономические пристрастия. Японцы были очень обстоятельны, перечень той информации, что они потребовали у англичан, после того как те посмели не выполнить их… гмм, мою личную просьбу, поистине впечатлял. Мне никогда не пришло бы в голову задаться вопросом, сколько раз в день этот оборотень мочится. Что ж, зато Танаки-сан была издевательски основательна в своих запросах. К чему отнести такое рвение? Похоже, ей просто хотелось сделать мне приятное, компенсировать мое неудовольствие чем-то, кроме хорошего обеда. Люди, которые умеют презирать, кажется, всегда находят общий язык. Делаем ли мы это со вкусом? Я провел кончиками пальцев по колдографии Люпина и решил, что нет, не делаем. Месть мелочна и глупа по своей природе, но это не отменяет того удовольствия, которое она доставляет. За год, что Люпин преподавал в школе, я использовал сто один способ испортить ему жизнь. Просто потому, что снова почувствовал себя преданным Дамблдором. Тот не имел права ходить по моим мозолям всякий раз, когда это взбредет ему в голову. Старика я наказать не мог, и Люпину пришлось проявить все свое терпение в борьбе с моими обидами. Даже странно, что именно с него мне всегда хотелось потребовать уплату долгов. За идиотизм Поттера, за жестокость Блека, даже за дешевое ехидство Петтигрю, но не за страх, что он однажды поселил в моем сердце. И не потому, что я благороден и понимаю, что он ни в чем не виноват. Просто у меня до сих пор в его присутствии иногда дрожат колени, и когда Люпин смотрит с улыбкой, бисер холодного пота покрывает мой позвоночник. Это что-то в моем подсознании, с чем я так и не нашел способа бороться, а потому атакую этого оборотня при всякой встрече. В бешенстве из-за собственной беспомощности. Беспощадно, в попытке доказать себе, что я уже взрослый человек, переживший достаточно, чтобы отринуть любой страх, а не мальчишка, которого несколько месяцев рвало от ужаса при одном воспоминании о тех нескольких минутах, что он провел в Визжащей хижине.

– На этот раз все будет по-другому. Я устал от себя… Устал от всех вас, потому что вы – часть того Северуса Снейпа, которого я ненавижу. Но с ним, кажется, покончено, а потому до тебя, Люпин, мне нет никакого дела.

Папка была раздраженно захлопнута. Мне не хватало убедительности в голосе. Я сам себе не поверил, так смогу ли убедить оборотня в искренности таких слов? Время покажет. Все можно пережить, если не допускать даже в своих мыслях ничего лишнего и постоянно напоминать себе, что все это только работа, а в ней не может быть ничего личного.


***


После пожара
Лишь я не изменился
И дуб вековой.
(с) Мацуро Басё


К сожалению, даже самое лучшее лингвистическое заклинание не учит традициям страны, язык которой ты стремишься освоить, поэтому я запинаюсь, не зная, что добавить к имени.

– Итори… сан?

Она улыбается и, протягивая руку, отвечает мне на хорошем английском:

– Ну, зачем же так почтительно? – Белозубая улыбка девушки ослепляет. – Можно просто Итори, а если мы станем друзьями, то даже Ити. Меня все приятели так зовут.

Пока мы пробирается сквозь толпу в аэропорту, я не могу избавиться от ощущения, что ее присутствие мне неприятно. По возрасту я совершенно не гожусь в будущие приятели девушке, которой на вид не больше восемнадцати лет, особенно, если она ухитряется носить в одном ухе семь сережек разом и красит часть волос на голове в фиолетовый цвет. Своей непосредственностью и каким-то излишним радушием эта японка сильно напоминает мне Тонкс, а я совершенно не готов сейчас о ней думать. Звон тарелки, разбившейся о захлопнутую мною дверь в наш маленький съемный домик, до сих пор стоит у меня в ушах. Хотя, стоит признать, метнула она ее мне вслед довольно вяло. Так, будто ей было лень искать какие-то слова, а как-то отреагировать на мой отъезд она все же сочла нужным. Женщины… В юности нам кажется, что с возрастом и опытом мы обязательно научимся их понимать, однако, чем глубже погружаемся в процесс исследования, тем больше загадок в них обнаруживаем. Не люблю тайны. Отвращение к ним сильнее меня. Истинная прелесть – она в чем-то постижимом. В понимании, возникающем на клеточном уровне, когда даже просто молчишь рядом с кем-то, осознавая, что вы сейчас не говорите об одном и том же, по совершенно идентичным причинам. Покой – это прекрасно, покой – это то, к чему я всю жизнь стремлюсь, жаль, что нахожу его все время только в одиночестве. Такова моя суть. Я устал говорить своей женщине, что это не ее вина, и она вряд ли что-то во мне изменит, а Тонкс, кажется, растеряла всякое желание снова и снова пытаться принести свои извинения за что-то неведомое нам обоим.

– Вы в первый раз в Японии, мистер Люпин?

– Да. Я вообще, если честно, впервые за границей.

– Тогда эта поездка станет для вас незабываемой. Говорят, первые впечатления всегда самые яркие.

Личные эмоции не должны сказываться на общении с новой знакомой, и я постарался сделать все возможное, чтобы мой голос звучал приветливо. В конце концов, эта девочка ничего не знает о том, от чего я сбежал из Англии. Ей не дано понять, сколько людей, узнав о моем отъезде, безжалостно и безапелляционно назовут такой поступок трусливым, а я не смогу оправдаться. Слова о том, что последние два года я чувствовал себя как человек, которому нечем дышать, вряд ли кто-то сочтет убедительным аргументом.

– Надеюсь, так и будет.

Она укоризненно взглянула на мой потрепанный чемодан и побеспокоилась:

– Не тяжелый? Может, прибегнем к услугам носильщика?

Ноша, которую тащила моя не менее изношенная душа, была куда тяжелее любого материального груза, а к своему скромному багажу я за годы скитаний привык. Отвыкнуть от этого груза было сложнее, чем снова взяться за пожелтевшую от времени костяную ручку и услышать, как скрипят за спиной потрескавшиеся колесики.

– В этом нет необходимости.

Девушка не стала меня переубеждать, только подняла повыше воротник яркой куртки, словно в моей компании ее знобило. Впрочем, улыбка быстро вернулась на ее лицо.

– Ну, смотрите сами. Я припарковала наш портключ в самом конце стоянки, так что идти нам довольно далеко.

– Припарковали?

– Да. Пришлось наложить заклинание на свою машину. Видите ли, вы будете жить у моего дедушки, а он очень не любит незваных гостей, так что наш дом надежно защищен от аппарации. После перемещения нам придется немного проехать, а потом еще довольно долго идти пешком, но вам у нас, несомненно, понравится. Дедушка очень традиционен, это производит впечатление. Впрочем, сами все увидите.

Ее слова меня удивили.

– Я думал, что стану жить при лаборатории.

Итори пожала плечами.

– Там нет никаких условий для нормального проживания, а у нас, мистер Люпин, вам будет хорошо.

Я невольно нахмурился. Понятие «хорошо» в моем случае складывается из слишком большого количества составляющих. Я не вправе, рассчитывая на удобства, пренебрегать безопасностью окружающих.

– Не знаю, предупредили ли вас с дедушкой о том обстоятельстве, что я…

– Оборотень? – Девушка улыбнулась, не выказав ни малейшей настороженности. – Конечно. Это не проблема, мистер Люпин. Полнолуние вы проведете в лаборатории, а там предусмотрены все меры безопасности.

– Это обнадеживает.

Упоминая о своей ликантропии, я всегда начинаю чувствовать себя неловко, но на Итори мои замечания, казалось, совершенно не произвели впечатления. Ее волновали иные темы, очень далекие от полнолуний.

– Но вам совершенно не обязательно торчать там все время. Я помогу вам так спланировать свое расписание, чтобы оставалось время на экскурсии.

Весь остаток пути она только и делает, что болтает о разных достопримечательностях, на которые я просто обязан взглянуть. Постепенно моя первая предубежденность против лишнего общения с этой девочкой тает. Да, она непосредственное и добродушное создание, но умна, начитанна и очень хорошо знает историю своей страны. Ее рассказы приятно слушать, потому что они не утомляют, а наоборот, будят во мне исследовательский интерес. Только когда мы добираемся до ярко-розового автомобиля, подмигивающего фарами, и она нажимает на брелок, отключая сигнализацию, я вспоминаю, что, вообще-то, это не туристическая поездка, и не все встречи, что ждут меня впереди, буду новыми и приятными. Северус Снейп… С этой проблемой мне только предстоит столкнуться.


***

Тучи пролегли
Между друзьями. Гуси
Простились в небе.
(с) Мацуро Басё


Ненавижу Токио. Когда я думаю о городе, на ум приходит только одно слово – вакханалия. Лондон тоже полон пороков и суеты, но я не помню, чтобы она так на меня давила. То ли дело старые кварталы размеренного и величественного Киото… Нужно переехать из квартиры Мацуши. Я дал себе слово, что сделаю это, как только станет понятно, надолго ли мне предстоит задержаться в Японии. Ответ на этот вопрос найдется в течение месяца. Самое противное, что этим утром я возвращаюсь домой, неся с собой странное понимание: я боюсь, что наш опыт провалится и мне придется вернуться. Снова и снова я задаю себе вопрос «куда?», но в голове нет и тени ответа. Мне не представляется даже мой старый дом, внутри только пустота. Я хочу изгнать ее несколькими часами сна. В лаборатории меня не станут ждать до обеда, а потому я торопливо шагаю, иногда задевая плечом еще зевающих прохожих, в попытке достичь спасительного кокона из подушек и одеял, словно только в нем сейчас кроется мое спасенье от всех сомнений.

Низкорослый швейцар склоняется в поклоне, от чего кажется, что его форменная шапочка вот-вот упрется мне в живот, и насмешливо улыбается, глядя, как я роюсь в своих карманах.

– Вы опять забыли ключ, мистер Снейп?

Киваю. Пусть думает что угодно. Для человека, который спит четыре часа в сутки, я чертовски собран.

– Забыл.

Швейцар достает запасной ключ, маленькую пластиковую карту без опознавательных знаков. Расписываюсь в его журнале, и мы в гробовом молчании поднимаемся на лифте на нужный этаж. Он открывает единственную дверь на площадке и с еще одним поклоном ретируется обратно в лифт. За два месяца, что я живу в этом доме, так ни разу и не взглянул на табличку с его именем. Возможно, это все же рассеянность. Говорят, она – признак старости… Не хочу стареть. Для человека, который, выйдя из тюрьмы своего долга, только начал жить после сорока лет, старость – непозволительная роскошь.

В квартире пахнет лапшой «Удон», кажется, я начинаю ненавидеть Мацуши и его привычку следить за моим питанием. Иногда я думаю, что тот факт, что он привлек меня к этой работе, с его стороны – банальная месть. Попытка что-то там мне доказать. Хотя, возможно, это все мои домыслы, и я придаю слишком большое значение маленькому недопонимаю, которое случилось у нас на седьмом курсе. Тогда Ямадо, с которым мы и сотней слов за шесть лет не обмолвились, вдруг предложил мне встречаться. Я, естественно, от подобных слов несколько опешил и поинтересовался, что хоть на миг заставило его предположить, что мне будет интересно подобное предложение? Он честно пояснил, что сделал такие выводы из того, что я всегда держусь в одиночестве, а мой единственный друг-девушка предпочла общению со мной прогулки с игроком квиддича, по какой-то причине решив, что как ухажер я бесперспективен. За подобные слова Мацуши схлопотал очень неприятное проклятье и предложение в качестве «чертова педика» больше никогда не попадаться мне на глаза. Позднее мы к теме его увлеченности мною никогда не возвращались. Тем не менее, иногда кажется, что он как-то особенно пристально смотрит мне в глаза в попытке найти там сожаление. Ямадо богат, успешен и у него два постоянных любовника – один красивее другого. Желал ли я, бедный и никому не нужный, оказаться на месте одного из них? Нет, так что никаких сожалений, способных потешить его гордость, он от меня не получит.

Мацуши отрывается от чтения газеты; перед ним, на столешнице, тарелки с едой и полный кофейник. Запах, что исходит от него, просто божественный, но я своих решений не меняю.

– Иду спать.

Снимаю пальто и убираю его в шкаф. Мой затылок ощущает на себе его вопросительный взгляд.

– Ты что-то ел со вчерашнего дня?

– Ел.

– Что?

– Ты лучше меня знаешь, как называются продукты, которые можно достать в лаборатории.

Мацуши говорит какие-то совершенно отвратительные вещи.

– Наживешь язву. Садись и ешь. Я велю своей домработнице раз в неделю заполнять твой холодильник. Скоропортящиеся продукты она пометит красными стикерами, их ты должен будешь съесть в первую очередь.

Я подхожу к столу и пристально рассматриваю его узкое лицо, модную стрижку, дорогой костюм. Нет, моя мать определенно должна выглядеть несколько иначе.

– Не помню в нашем контракте пункт, который позволяет тебе вмешиваться в мою личную жизнь.

Мацуши в примирительном жесте поднимает руки.

– Я просто хочу, чтобы человек, на которого я возлагаю определенные надежды, дожил до конца исследований. Твой так называемый образ жизни заставляет меня сомневаться, что ты долго протянешь.

Обсуждать с ним что-либо? Не буду, я слишком в скверном расположении духа.

– Мне съехать?

Он медлит с ответом, взвешивая, что может последовать за тем или иным выбором им слов.

– Нет.

– Тогда уходи, и я попрошу впредь не вести себя так бесцеремонно в этой квартире, пока я ее занимаю.

Мацуши встает. Одно резкое движение руки – и тарелки со всем их содержимым летят на пол вместе с кофейником.

– До свидания, Северус.

Я оскорбил его. Возможно, это опрометчивое решение, но мне отчего-то очень хорошо из-за того, что Мацуши больше не станет посягать на мое одиночество. Как только за ним закрывается дверь, взмахом палочки уничтожаю мусор и поднимаюсь в спальню. Открываю настежь окна и, быстро раздевшись, забираюсь под одеяло. Засыпаю почти мгновенно, как человек, совесть которого чертовски чиста, но последняя мысль снова о Люпине. Она врезается в память. Я жалуюсь самому себе, что от него избавиться будет не так просто. Лживого спокойствия оборотня хватит на десяток таких, как я.


***

Верь в лучшие дни!
Деревце сливы верит:
Весной зацветет.
(с) Мацуро Басё


По пути в лабораторию я убеждал Итори, что в восторге от оказанного мне приема. Она слегка краснела от похвал, но не уставала повторять в ответ, что я не видел еще и десятой части красот их дома.

– Раньше наш род был основателем одной из самых известных школ кэндо в Японии. Но, к сожалению, додзё которые мы вчера осматривали, пустуют уже больше двухсот лет. Мой предок закрыл школу, когда взял в жены девушку, которая была оборотнем. О-бакэ плохо сходятся с людьми. Не желая, чтобы тайна его возлюбленной была раскрыта, он перестал брать учеников и удалил из дома всех, кроме самых доверенных слуг. С тех пор у нас в роду все рождались оборотнями.

– Не могу не заметить, что кроме вас, Итори.

Она кивнула.

– Потому что я дедушке не родная внучка. Когда его единственный сын утонул, они с женой взяли меня на воспитание. Папа и мама были волшебниками, и дедушка хорошо их знал. Моя семья изучала драконов. Однажды они поехали в Европу, чтобы посмотреть, какие у вас там водятся экземпляры, и не вернулись. – Озвучивать подробности трагедии девушка не стала, и я понял, что эта тема для нее все еще очень болезненная, и поэтому она ее быстро сменила: – Дедушка очень хороший. Он вам понравился?

Я кивнул. Мистер Цацуми действительно умел производить впечатление. Несмотря на свой преклонный возраст, выглядел он подтянутым и осанистым, а в седых волосах смог сохранить черные пряди. Едва Итори представила нас друг другу, я сразу почувствовал исходящий от него специфический, но незнакомый мне запах зверя. Старик, глядя на меня, тоже настороженно повел носом, втягивая воздух, но его радушие на этом не закончилось.

– Простите мое любопытство, мистер Люпин, но я впервые сталкиваюсь с вервольфом. – Сюдзи Цацуми рассматривал меня с нескрываемым интересом.

Я кивнул.

– Мне не менее интересно, мистер Цацуми, никогда в жизни еще не сталкивался с о-бакэ.

После последовавшего за этой маленькой сценкой официального и церемонного представления меня пригласили к столу. Еда была очень вкусной, но довольно пресной. Итори пояснила, что ее дед, даже исцелившись, совсем не ест соли. От непривычной позы у меня довольно скоро затекли колени, поэтому, когда после ужина хозяин дома предложил обучить меня премудростям игры в «го» я отказался, сославшись на усталость. Итори вызвалась проводить меня в домик для гостей, по пути проведя экскурсию по всем владениям своей семьи. Я решил, что вполне могу отнести их жилище к поместьям. Обнесенные высоким забором большой сад и постройки располагались на высоком холме, поросшем густым лесом, дорога к воротам на некоторых своих участках превращалась в лестницу, так что подъехать к ним действительно не представлялось возможным. Однако об утраченных удобствах я не сожалел. Красота окружающего нас пейзажа сторицей окупала все мелкие неприятности, вроде привычного для волшебников отсутствия электричества и общей бани, единственного места, где можно было найти горячую воду и помыться.

– Ночи уже холодные, так что я распоряжусь принести вам печку и пару грелок.

– Не стоит беспокоиться.

Девушка улыбнулась:

– Это мелочи.

Маленький домик, в котором меня поселили, располагался в саду. В два шага преодолев веранду, Итори раздвинула легкие створки, обтянутые бумагой, которые заменяли здесь стены, впуская меня в большую, светлую комнату, меблированную очень скудно, но со вкусом. Циновки, пара комодов со сложной росписью и низкий столик: вот, собственно, и все убранство.

– Когда служанка принесет печку, она расстелет вам футон. Ваши вещи уже разложили. Завтракаем мы все в своих комнатах, потому что нам с вами рано вставать, чтобы отправиться в лабораторию, а дедушка любит поспать подольше. – Итори на прощание пожала мне руку. – До встречи утром, мистер Люпин.

Я кивнул, но, признаться, спал плохо. Со мной всегда так. В первую ночь на новом месте никак не могу успокоиться и привести в порядок собственные мысли. В четырех кованых жаровнях, расставленных по углам комнаты, тлели угли, освещая все вокруг красноватым светом. Я все ворочался на своем жестком ложе, но сон никак не шел. Все вроде началось неплохо. Окружавшие меня люди оказались радушными и приветливыми, а важность дела, которое мне предстояло, трудно было недооценить.

Все мои хаотичные ночные раздумья привели к тому, что утром я лицезрел в зеркале темные круги под покрасневшими от недосыпания глазами. Я и так не самый симпатичный представитель человечества, бессонница же делает меня похожим на перегулявшего алкаша. Наверное, поэтому, Итори, зайдя ко мне после завтрака, который подала немногословная служанка, то и дело интересовалась моим самочувствием и всю дорогу пыталась развлечь беседой. Коротая время за разговорами о ее предках, мы, спустившись с горы, сели в машину и доехали до маленькой бамбуковой рощи, которой заканчивались владения приемного деда Итори. Там она припарковала автомобиль на маленькой площадке, на которую мы вчера вместе с ним переместились.

– Ну, теперь вы знаете, откуда можно аппарировать. Сейчас мы с вами переместимся в лабораторию. Главный офис находится в современной части Киото, там проходят основные исследования, а полнолуния вы будете проводить в Нагано, где специально для этих целей оборудован бункер.

– Что ж, отлично. – Они нравились мне уже тем, что серьезно подошли к вопросам безопасности.

Итори протянула мне руку.

– Ну, вперед, мистер Люпин. Нас ждут великие свершения.

Я заразился ее улыбкой и, сжимая длиннопалую ладонь в своей руке, все же сказал слова, после произнесения которых между мною и хорошенькой женщиной иногда начинались разного рода неприятности.

– Можете называть меня Ремус.

Она кивнула, и мы аппарировали в светлое помещение, скорее всего, служившее холлом здания. Прежде чем я успел осмотреться и оценить красоту сочно-зеленых пальм в интересных стеклянных кадках, позволявших всем желающим увидеть корни растений, Итори взглянула на часы на стене и побледнела.

– Мы опоздали на двенадцать минут. – После этих слов я, ведомый ее рукой, вынужден был почти бегом броситься вперед по длинному коридору.

– Это такой великий грех? – спросил я, когда мы начали подъем по лестнице.

– Танаки-сан помешана на пунктуальности. Вот увидите, мне не поздоровится.

Причину ее страхов я понял, едва мы переступили порог большой комнаты, уставленной разными непонятными мне приборами, часть которых выглядела современной, а другая, наоборот, свидетельствовала о крайней древности своего происхождения. В помещении было несколько молодых волшебников, которые повернулись и взглянули на нас с крайним сочувствием, пока слишком высокая, по азиатским представлениям, ведьма, в строгом черном костюме и белой блузке, тоже обернувшаяся на шум открывшейся двери, с недовольным выражением на лице шла к нам.

– Смею ли я напомнить, Итори-сан, что тот факт, что ваш дедушка, добровольно принимавший участие в исследованиях методов лечения о-бакэ и внесший весомый вклад в наше общее дело, лично просил о вашем трудоустройстве, не дает вам никакого права пренебрежительно относиться к заведенному в лаборатории распорядку дня? Надеюсь, веские причины вашего опоздания вы изложите в своей объяснительной записке, написанной на мое имя.

– Да, Танаки-сан, – не очень доброжелательно процедила сквозь зубы моя спутница.

Я счел своим долгом взять всю вину за ее не такой уж значительный проступок на себя.

– Пожалуй, именно мне стоит принести извинения за этот случай. Я пока не привык к смене часовых поясов и немного проспал. Ремус Люпин.

Моя ладонь несколько секунд висела в воздухе, прежде чем к ней прикоснулись прохладные пальцы. Женщина тут же отдернула руку, как будто опасалась ее испачкать, и я понял, что выстроить с ней нормальные отношения мне будет совсем непросто.

– Элоиза Танаки. Для вас – Танаки-сан. – Значит, полукровка, чем, собственно, объяснялся ее рост и несколько смягченный разрез глаз. Не стану скрывать, я решил, что эта женщина красива, хотя и весьма экзотичной красотой. Бледное, но запоминающееся лицо. Резкие линии носа с горбинкой, которая могла оказаться последствием травмы, собранные в тугой пучок черные, как смоль, волосы и тонкие губы идеальной формы, умело подведенные яркой помадой, свидетельствовали о сложности ее характера и привычке во всем доминировать. Большие черные глаза в этом споре черт за лидерство определенно держали нейтралитет, а вот длинная линия шеи, что-то хрупкое в развороте плеч и в по-мальчишески узких бедрах создавало впечатление, что передо мной находится крайне ранимое существо. – Надеюсь, вы как можно скорее акклиматизируетесь.

– Приложу все усилия.

Ее менторский тон меня скорее позабавил, чем внушил ужас; девица выглядела неглупой и, кажется, это поняла, отчего ее раздражение только увеличилось.

– Что ж, мистер Люпин, прошу следовать за мной. Мы начнем с того, что перепроверим данные о вас, представленные английским министерством магии.

– Есть какие-то основания им не доверять?

Она пожала плечами.

– От точности информации зависит ваше здоровье, так что за проявление мною излишней бдительности я бы на вашем месте была бы благодарна.

– Теперь, когда вы пояснили суть вопроса, я готов выразить всю свою признательность.

Итори за моей спиной тихо хмыкнула. Похоже, не меня одного этот разговор немного забавлял. Танаки-сан разозлилась.

– Пройдемте в мой кабинет, мистер Люпин. – Она посмотрела на мою спутницу. – А вы потрудитесь запомнить, что еще несколько опозданий – и я поставлю вопрос о вашем увольнении.

Я сочувственно взглянул на свою провожатую и проследовал за молодой мегерой в маленькую комнату, обставленную в европейском стиле. Повинуясь ее жесту, сел в удобное кресло с мягкими подлокотниками и попытался расслабиться. Разговор наш, судя по всему, не будет строиться в рамках взаимной симпатии, так хоть от обстановки я вправе получить удовольствие?

Танаки-сан просмотрела папку с моим личным делом. Вздохнула, собираясь с мыслями, и начала сыпать вопросами. Они были настолько детальными, что я предположил, что из этой барышни вышел бы отличный аврор. Впрочем, пока они касались лишь моей биографии, я не слишком возражал, скрывать мне совершенно нечего. Через два часа женщина, кажется, удовлетворила часть своего любопытства.

– Что ж, – она указала на маленькую дверь в углу кабинета. – Проходите в смотровую и раздевайтесь. – Мне нужно сделать ряд замеров ваших параметров. После этого я напишу специальную диету, вы должны строго ее придерживаться на протяжении всего периода исследований. Итори-сан будет следить за вашим питанием. Я надеюсь, хоть с этой задачей она справится.

– Простите, но прежде чем мы приступим к столь интимным процедурам, я хотел бы получить более подробную информацию о том, из чего будет состоять та методика лечения ликантропии, которую вы собираетесь создать.

– Мы присылали англичанам информацию. Вы должны были ознакомиться с нею, прежде чем подписывать контракт.

– Я ознакомился, но, полагаю, она была не очень детальной, и уже как участник проекта я могу рассчитывать на более подробные сведения.

Спорить с моими доводами она не стала.

– Хорошо, мистер Люпин. Не буду утомлять вас нюансами, в которых вы вряд ли разбираетесь, и просто опишу сложившуюся ситуацию. Наша методика, которая позволяет о-бакэ полностью контролировать свои обращения, – это курс своеобразной терапии, построенной на древних практиках кампо и современных магических знаниях, часть которых пришла к нам, в том числе, из Европы. Лечение включает в себя специальные процедуры и применение созданных на основе кампояку зелий. Можно назвать этот метод сочетанием древней традиционной медицины и колдовства. Результат, которого мы добились, – поистине потрясающий. Сто процентов о-бакэ, пожелавших пройти курс лечения, полностью обрели контроль над своей второй сущностью. Спонсор нашего проекта, Ямадо Мацуши, счел, что было бы преступлением останавливаться на достигнутом, когда в мире есть еще существа, которые нуждаются в помощи. Мы привлекли дополнительного специалиста и оценили те возможности, что несет в себе наш метод в качестве потенциального средства от ликантропии. Прогнозы обнадеживают. Несмотря на все различия в природе ликантропов и о-бакэ, у вас есть нечто общее. Мы попробуем использовать эту общность и наши наработки, позволяющие подавить вашего внутреннего зверя, и на базе этого попытаемся закрепить достигнутый результат.

– Звучит очень интересно, – признался я. Танаки-сан говорила вдохновенно и, похоже, была из тех людей, что полностью отдаются своему делу. Она заставляла меня верить в себя, а за такое можно было простить ее дурной характер.

– Тогда давайте продолжим. Если сведения, предоставленные о вас, безошибочны, то уже сегодня вечером мы сможем приступить к первому этапу исследований.

Я встал и пошел в смотровую, женщина последовала за мной. Когда я разделся до белья, она невозмутимо начала командовать, сначала заставив меня взвеситься на точных весах, а потом зачаровала линейку так, что та бесцеремонно измерила меня практически во всех местах, пока Танаки-сан сидела за маленьким столиком и методично заносила размеры на специальный бланк. Одновременно она интересовалась, сколько раз в день я обычно ем, какие продукты предпочитаю, чем болел в жизни, как часто посещаю туалет. Ее вопросы не вызывали больше раздражения, потому что я поверил, что эта женщина задает их не из праздного любопытства.

– Снимите белье.

– Какая в этом необходимость?

– Основные методы, используемые нами, помимо пампо, – это иглоукалывание, лечебное прижигание и различные виды массажа. Часть точек, на которые ведется воздействие, находятся в области паха и мошонки.

Я был достаточно удовлетворен ответом, чтобы полностью обнажиться перед дамой. К сожалению, именно в этот момент судьба напомнила о том, что любит ставить людей в неловкие ситуации. Когда я наклонился, чтобы снять трусы, дверь за моей спиной скрипнула, и знакомый голос насмешливо поприветствовал мою голую задницу:

– Люпин.

Я, преодолев острое желание немедленно прикрыться, провоцируемое умением этого человека оскорблять все и вся одним фактом своего присутствия, прежде чем обернуться, все же разделся.

– Снейп.

Казалось, он стал еще более худым и нервным. Под глазами залегли тени, уголки рта были опущены вниз. Не обращая на меня никакого внимания, Снейп подошел к столу и принялся изучать листы, заполненные Танаки-сан. Та взмахнула палочкой, и меня снова атаковала ее вездесущая линейка.

– Вижу, вы уже успели оставить нашего подопытного без штанов.

Ну, я определенно не ожидал, что он воздержится от какой-нибудь колкости, однако женщина его насмешку проигнорировала.

– Осталось снять несколько показателей, которых нет в отчете, и прояснить ряд вопросов.

Снейп кивнул, а Танаки-сан безэмоционально поинтересовалось у меня, поглощенного созерцанием их склоненных над документами черноволосых голов:

– Насколько регулярную половую жизнь вы ведете?

– Раз или два в неделю.

– Не густо, – прокомментировал Снейп.

Я решил, что у меня, скорее всего, за месяц бывает больше секса, чем у него было за всю жизнь, но предпочел не уподобляться ему, делая какие-либо комментарии.

– Вы имеете постоянного партнера?

– Да.

– Какие-то специфические предпочтения?

– Нет. Я довольно традиционен.

– Нам необходимы только честные ответы, – сухо сказал Снейп. – Забудь об обычном зельеделии, если ты вообще когда-либо что-то в нем смыслил. Традиционные для нас, европейцев, составы всегда направлены на решение определенной задачи, действие же зелий, созданных на основе кампояку, более многослойное. Кампо действует на человека, пробуждая внутренние резервы организма, поэтому практикующие его очень детально подходят к изучению материала, с которым придется работать. Это сугубо индивидуальная магия. Если мы хотим исцелить лично твою ликантропию, то мелочей и бестактных вопросов в данном случае не существует. От того, насколько полную информацию мы получим, зависит эффективность нашей работы. Если ты заинтересован в результате, Люпин, рекомендую отвечать по существу, не брезгуя никакими подробностями.

Подытожив сказанное Снейпом, они оба на меня вопросительно взглянули. Наверное, это была не совсем правильная реакция, но я рассмеялся. Слизеринец и эта женщина были похожи, как если бы оказались братом и сестрой. Они даже хмурились совершенно одинаково, и все, что их различало – это пол, возраст, разрез глаз и форма носа. Хотя тут можно было поспорить: Танаки обладала практически уменьшенной копией того «клюва», что «украшал» лицо Снейпа. Учитывая, что несколько часов назад я счел эту женщину эффектной и даже сексуальной, повод для иронии у меня имелся. Вспомнился Сириус, сейчас бы он, несомненно, рассмеялся и заметил: «Ну и угораздило же тебя приятель так вляпаться. Правильно говорят: семь раз отмерь, один раз отрежь. Все беды от поспешных выводов. А ну немедленно скажи, что она совершенная уродина!». Когда мне весело до какого-то странного безрассудства, я отчего-то всегда вспоминаю Сириуса, и смех гаснет, потому что начинает горчить. Есть утраты, пережить которые чертовски сложно. Что уж говорить о том, чтобы хоть как-то восполнить.

– Простите. – Я провожу рукой по губам, будто стирая с них улыбку. – Я отвечал на вопросы максимально честно. Если подробности на самом деле так важны… Что касается моих предпочтений, то я люблю анальный секс, хотя редко его практикую из-за нежелания партнерши. Это как-то скажется на лечении? Нет? Тогда можно одеться, или вы еще что-то не выяснили?

Снейп скривился. На его лице явственно читалось: «Какая гадость», впрочем, мне не было никакого дела до того, что он думает, потому что Танаки-сан кивнула.

– Да, на сегодня это все вопросы. Есть еще часть, но к ним мы вернемся по ходу экспериментов. – Она захлопнула свою папку. – Я прикажу Итори-сан сводить вас куда-нибудь на обед. На три недели вы должны полностью исключить из своего рациона белки животного происхождения. После обеда вернетесь в лабораторию, а мы пока подготовим все для проведения первого этапа экспериментов.

Она встала, и они со Снейпом, тихо о чем-то переговариваясь и шурша своими бумагами, вышли, не проявив никакого интереса к тому, собираюсь ли я следовать их рекомендациям. Что ж, если мне и дальше, в основном, придется иметь дело с этой женщиной, а Снейп будет только консультировать ее, а не доставать меня своими издевками, то все может пройти даже лучше, чем я предполагал с самого начала. Позитивная мысль, но не совсем правдивая? Ну, так это же надежда, а человек рожден, чтобы верить в лучшее.

Я уже полностью оделся, когда в дверь постучали. Итори открыла ее, только дождавшись от меня позволения войти.

– Ну, как вы, мистер Люпин? – Она выглядела немного взвинченной и раздосадованной. – Наша стерва вас не заездила?

Таких резких слов от Итори, которая, несмотря на свою неординарную внешность, с первой секунды нашей встречи вела себя безупречно вежливо, я, признаться, не ожидал. Видимо, ее антипатия к Танаки-сан имела свою долгую историю.

Я улыбнулся.

– Пыталась, но у нее ничего не вышло.

Девушка улыбнулась в ответ.

– Что ж, это очень хорошо. Пойдемте, я познакомлю вас с ребятами из нашей команды. Все просто сгорают от любопытства. Не каждый день у нас появляется настоящий оборотень.

Я взял свой старенький, но любимый пиджак.

– Это не то, чем я горжусь, Итори.

– Да, понятно, но нам никуда не подевать свое любопытство, мистер Люпин.

– Что ж, похоже, мне остается только смириться с ним.

Девушка кивнула.

– В награду обещаю на обед отвести вас в совершенно потрясающий семейный ресторанчик. Поскольку животные белки вам пока противопоказаны, будем есть вкуснейший гомоку асидзу.

Поскольку название мне ничего не говорило, я решил положиться на ее представление о том, что такое вкусно.

Вообще сотрудники лаборатории, за редким исключением, показались мне людьми очень приветливыми. Некоторые из них выразили желание присоединиться к нам за обедом, в том числе и молодой улыбчивый парень по имени Хаято, к которому все относились крайне уважительно, несмотря на то, что на вид он был немногим старше Итори, которая шепотом мне пояснила:

– Его семья – маги и потомственные целители. Во многом, именно благодаря познаниям в кампо и фамильным секретам рода Аяку Танаки-сан смогла добиться успеха в исцелении о-бакэ. Хаято будет делать вам точечный массаж и проводить сеансы иглоукалывания.

Что ж, с человеком, который станет вонзать в меня иглы, я предпочел сразу наладить хорошие отношения. То приятное впечатление, что мне удалось произвести на Итори, очень этому способствовало. Похоже, она вызывала у этого парня некоторый интерес. Каждую ее идею он с жаром поддерживал, а с любым, кто осмеливался ей возразить, тоже начинал спорить.

– Танаки-сан скоро отравится собственным ядом, если случайно язык укусит, – жаловалась девушка. – Вот скажи, Хаято, разве она была такой, когда мы учились в школе?

– Вы вместе учились?

– Не совсем. – Молодой человек оторвался от меню. – Она на шесть лет меня старше, так что во время обучения мы пересеклись на довольно короткое время, а Итори училась с ней и того меньше. В школе мы считали, что она довольно милая, но когда я пришел работать в лабораторию, Танаки была уже совсем другой.

– Со всеми случается, – сказала полная девушка, сложно выговариваемое имя которой я, признаться, с первого раза не запомнил. – Я слышала, в ее семье произошла какая-то трагедия и после этого она стала такой злой. Впрочем, сейчас она, по-моему, ведет себя намного терпимее, чем еще год назад. Уж поверьте, – добавила эта особа тоном завзятой сплетницы. – Мы ведь с ней побольше вашего работаем вместе. Сейчас Танаки просто ангел во плоти.

Итори такие слова возмутили.

– Ангел? Да она кого угодно живьем съест!

– Раньше съела бы, а сейчас она, кажется, просто рисуется перед этим чудаковатым профессором из Англии. Ей, с одной стороны, не нравится, что мистер Ямадо Мацуши отвел ему ведущую роль в новом проекте, а с другой… Вам не кажется, что Танаки-сан строит ему глазки?

– Нет, – сказала Итори. – Во-первых, он старый, во-вторых, у него мерзкий характер, а в-третьих, он голубой.

Я поперхнулся заказанным мне неведомым блюдом, что помешало оценить его вкус. Признаться, я готов был услышать что угодно о Северусе Снейпе, но такие откровения стали для меня полной неожиданностью.

– Гмм…

– Не вкусно? – забеспокоилась девушка. – Может, что-то другое закажем?

Судя по хмурому взгляду, что бросил на ее встревоженное лицо Хаято, процедуры иглоукалывания могут стать для меня крайне болезненными.

– Нет, все нормально. Скажите мне, с чего вы решили, что профессор Снейп – гомосексуалист?

– А, вы про это… Ну, тут все очевидно. Ямадо Мацуши известен своим пристрастием к мужчинам. Он выписывает из Лондона этого профессора, селит его в своей квартире, появляется в последние месяцы в лаборатории чаще, чем был за все время, что я там работаю. Всем понятно – они любовники.

– Да брось, – возразила толстушка. – Господин Ямадо может найти себе кого-то лучше, чем эта летучая мышь. Вот Танаки-сан…

– Не мели ерунды.

– Девушки… – немного смущаясь, сказал Хаято. – Им только дай посплетничать.

Я понимающе ему улыбнулся, хотя слова Итори породили во мне какого-то веселого беса. Если Северус Снейп посмеет снова обрушить на меня свои насмешки, у меня есть возможность ответить ему той же монетой. Похоже, для меня все складывается гораздо проще, чем я думал. Жизнь в Японии будет какой угодно, но не скучной.



- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
Некоторые понятия, встречающиеся в тексте:

О-бакэ – группа сверхъестественных существ, представленных в японской мифологии в основном двумя персонажами – животными-оборотнями лисицей и барсуком.
Додзе – помещение для занятий боевыми искусствами (дословно: место, где следуют пути).
Сёдзи – стенные клетчатые рамы из легких деревянных планок, заменяющие в традиционном японском жилище окна и двери. С внешней стороны оклеены полупрозрачной бумагой. Легко двигаются в пазах, при необходимости сдвигаются в одну сторону или вынимаются.
Футон – матрас для сна, расстилается прямо на полу на циновках.
Кампо – традиционная медицина.
Кампояку – лечебные средства на основе кампо, в приготовлении которых японские доктора ныне используют около 200 различных растений, в том числе и привозимых из Китая.
Гомоку асидзу – традиционное японское блюдо из соевых бобов.


Глава 2:

Полевой цветок
В лучах заката меня
Пленил на миг.
(с) Мацуро Басё



– Все готово?

Я стер со лба испарину, осторожно перелил черпаком кипящее зелье из котла в чашу и только после этого ответил.

– Да.

Хаято Аяку открыл передо мной дверь. В полном молчании мы преодолели общее помещение и, свернув в длинный коридор, дошли до процедурной. Люпин, уже лежал на расстеленном на полу футоне. Из всей одежды на нем оставались только трусы. Взгляд, брошенный на меня, как ничто иное свидетельствовал о том, что все мысли о релаксации, которые молодой японец должен был за неделю вбить ему в голову, так и остались озвученными, но не усвоенными. За время, прошедшее с момента его появления в лаборатории, с ним работала исключительно Танаки, и если мы случайно сталкивались в общих помещениях, то он, окруженный толпой своих новых почитателей, ограничивался сухим кивком, я же предпочитал и вовсе игнорировать сам факт его существования. Для меня он был лишь именем в отчетах. Ничего личного... Я был бы доволен, если бы все так и продолжалось, но вчера моя коллега сообщила мне о полном провале в самом начале очередного этапа.

– Результаты подготовительных техник прошли успешно, но, попробовав влиять на природу оборотня, мы сразу столкнулись с проблемой. Соляные иглы, что мы использовали с о-бакэ, не сработали.

– Мы это в самом начале предвидели. Хаято должен был сделать другие иглы.

– Он опробовал и их. У подопытного наблюдалась очень слабая аллергическая реакция и некоторое возбуждение.

– Что ж, это хороший результат. Значит, как проводник они нам подходят и проблема только в зелье.

– Я доложила господину Мацуши, что мы столкнулись с первыми сложностями.

– Разве это проблема? Завтра поставим еще один опыт.

Ей не понравился мой ответ.

– Только один? Вы говорите так, словно наверняка знаете, чем заменить настой на чешуе речного дракона.

– Я не собираюсь ничем его заменять, Танаки-сан. Мне кажется, к нему стоит кое-что добавить.

– Что именно?

– Температуру.

– Концентрировать? Не выйдет. От воздействия температуры чешуя утрачивает свои свойства.

– Я ничего не говорил о концентрации. Пришлось провести ряд опытов, и поверьте, я добился результата, иначе не заводил бы с вами этот разговор. Настой, как вы верно заметили, теряет свои свойства но не при нагревании, а в процессе последующего остывания или охлаждения. Горячий, он, наоборот, на протяжении нескольких минут усиливает свои магические свойства во много раз, вследствие чего и возникает полный их расход. Все, что нам нужно – это ввести зелье оборотню горячим.

Она выглядела изумленной. Есть особое удовольствие в том, чтобы ставить на место людей, уверенных в своей непогрешимости. Их удивление, когда они понимают, что неправы, – самая искренняя вещь, которую только можно лицезреть.

– Что ж, попробуйте.

Я не собирался ничего пробовать, в мои намеренья входило делать свою работу, и делать хорошо, а потому на немного удивленное замечание Люпина:

– Снейп? – я ничего не ответил, лишь кивнул Аяку, опускаясь вместе с чашей на колени, чтобы удобнее было ему помогать. Тот открыл лакированную коробку из черного дерева, в которой хранил свои иглы, и его лицо мгновенно изменилось, став одновременно одухотворенным и сосредоточенным.

Наблюдать за работой истинного мастера магического кампо – это не только честь, но и некоторое эстетическое удовольствие. Современная молодежь, самоуверенная, считавшая особой бравадой попирать многовековые традиции, посмеивалась, глядя, с какой основательностью Аяку перед каждой процедурой облачается в специальный наряд и надевает головной убор, свидетельствующий о его принадлежности к древней и почитаемой магами всего мира гильдии целителей. Я, наоборот, восхищался приверженностью молодого мага ритуалам и умением их проводить. Каждый жест, каждое движение этого юноши были направлены на то, чтобы ввести его в особое состояние, в котором истинный мастер читает своего пациента, словно астроном – карту вселенной. Тонкие чуткие пальцы пробежались по коже Люпина, замирая в им одним ведомых точках. Оборотень задрожал. Эти чуткие руки, наделенные особым зрением, взяли его тело под свой полный контроль. Губы Аяку двигались, будто совершая каждый жест, он на языке, не слышном простым смертным, разговаривал с теми клетками, из которых состоял Ремус Люпин, и они ему отвечали. Когда в кожу оборотня впилась первая тонкая игла, я, завороженный зрелищем, вздрогнул вместе с ним. Руки Аяку летали над телом вервольфа стремительно, словно единожды наметив цель, уже не могли сбиться с пути, что к ней вел. Не замечая, что опускает пальцы в кипяток, мастер, смочив их в зелье, нанес его на маленькие шарики из чего-то, похожего на ветошь, нанизанные на свободные кончики тончайших, но полых игл. Зелье начало проникать в тело Люпина. Оборотень вскрикнул от боли и задрожал, но Аяку, нажав на несколько точек, надежно его обездвижил.

– Это не боль. – Руки юноши с какой-то почти неприличной лаской прошлись по испещренной старыми шрамами груди Люпина. – Не боль… – Я, автор всего творимого безумия, почувствовал себя в этот момент совершенно лишним, когда нараспев, монотонным, но сильным голосом, юноша стал произносить слова, которые в его устах, казалось, обретали какие-то магические свойства. – Страх внутри. Страх разбуженного зверя. Иглы из лунного камня несвоевременно прервали его сон. Он хотел обрадоваться. Но, встрепенувшись, тревожно повел носом, учуяв белого речного дракона. Тот сильнее волка. Его сверкающая чешуя жжет, как серебро, больно раня лапы. Его холодное, как свет луны, дыхание, зло, оно выхолаживает нутро так, что не спасает даже пушистая шкура, и зверь отступает в ужасе, который пытается побороть, побудив свою собственную силу, свое животное бешенство. Я заберу ее, и что останется? Все тот же страх? Демон, зверь без своей силы, всего лишь морок, обман, тьма в душе человека, хозяина судьбы, способного изгнать ее, единственного, кто в состоянии навсегда погасить луну в собственном сердце. Его воля – более надежная клетка, чем сила речного дракона. Зверь знает это, а потому стыдится собственного страха, ведь своего истинного врага – человека – ему каждый раз стократ сложнее побороть.

Последние слова Аяку произносил на одном дыхании, уже едва шевеля языком, и едва замолчав, без сил рухнул на циновки. Я отставил в сторону чашу и почему-то сначала кинулся проверять пульс у неподвижно лежащего Люпина. Единственное, что, кроме мерных ударов под моими ладонями, свидетельствовало о том, что оборотень еще жив, – это бешеное движение зрачков под полуопущенными веками.

Не раз я присутствовал на сеансах, которые мастер кампо проводил с о-бакэ, и не помнил ни таких его речей, ни такого его плачевного состояния после процедуры. Убедившись, что оборотень жить будет, я прикоснулся к холодным ладоням мальчишки. Тот мгновенно открыл глаза.

– Простите, профессор.

Мне не нужны были его извинения.

– С вами все в порядке?

Я помог ему сесть.

– Да. – Аяку несколько удивленно посмотрел на свои руки. – А почему вы спрашиваете?

Я разозлился.

– Возможно, потому, что ты впервые во время сеанса нес всякую ерунду, а потом упал в обморок. – Странно, что я даже не осмыслил сам факт, что принял решение упростить свое общение с этим юным идиотом. Это была почти неосознанная реакция. Словно я снова смотрел на молодость, которую кто-то и зачем-то убивает, а такие взгляды меня всегда раздражали.

– О!

Самый нелепый из возможных ответов. Я почувствовал себя не менее изможденным, чем этот мальчишка.

– А можно подробнее?

Мастер кампо осторожно пожал плечами, так, словно не был до конца уверен в их способности шевелиться.

– Мы доказали, что ваши предположения куда более осмысленны, чем методы Танаки-сан. Сочетание изготовленных игл и подогретого зелья слишком сильное. Я рекомендовал бы вам дать мистеру Люпину несколько дней на то, чтобы прийти в себя, а самим потратить это время на размышления о том, как уменьшить свойства разогретого настоя из чешуи дракона.

– Это нарушит нашу систему ведения исследований.

Молодой человек улыбнулся.

– Мне кажется, это не слишком им навредит. – У меня появилось странное чувство… Интуиция, это непостижимое явление, иногда ты понимаешь, что что-то идет не так, но не можешь понять причину такого положения вещей. Я вынужден признать, что это крайне раздражает. Пока мастер вытаскивал иголки, я следил за его движениями, и они мне не нравились. Были слишком резкими и усталыми, словно он вмиг превратился из гения в неловкого подмастерья. Закончив работу, Аяку встал. – Присмотрите за мистером Люпином несколько минут.

Я кивнул, совершенно не уверенный, кто из этих двоих больше нуждается сейчас в моем присмотре.

Мальчишка вышел, а я все так и сидел на полу, разглядывая Люпина. Только через несколько минут меня настигло понимание, что я впервые вижу его таким беззащитным и неподвижным. Можно сказать, что это был приступ неконтролируемого любопытства, но я изучал оборотня с интересом, как будто на самом деле рассчитывал путем простого созерцания найти какие-то скрытые от постороннего взгляда истины. Но ничего такого не было. Он был таким же высоким и худым, как я сам, только более широким в кости, отчего складывалось впечатление, что Люпин крупнее. С удовольствием я отметил, как много в его каштановых волосах накопилось седины. Плечи тоже, пожалуй, стали еще более сутулыми, да морщинки вокруг глаз обозначались резче. И все же было в нем что-то такое… Еще в школе я заметил, как легко Люпин сходится с людьми. На фоне своих ярких друзей он совершенно не терялся, как бы ни старался оставаться в тени. Возможно, Поттер был более успешен, а Блэк – красив, но именно наличие в их компании оборотня делало из банды оголтелых подростков семью. Какое-то особенно секретное и тайное общество, к которому всякий жаждал присоединиться, потому что в душу невольно закрадывалась надежда, что там как-то особенно хорошо. Потому что «там» – это рядом с Люпином. Когда он улыбался, не могло быть холодно. Слишком теплой, а порою и обжигающе горячей была эта его улыбка. Вот только расходовал он ее на кого ни попадя, и это, по-моему, во многом обесценивало его дар. Я не завидовал, потому что никогда не стремился искать кого-то вроде этого человека на роль грелки для моей души. У меня была Лили, ее огня мне с лихвой хватало, так что в моей оценке оборотня нет и никогда не было ничего личного. Я просто без лишних эмоций констатировал, что у него есть редкий дар нравиться. Где бы Люпин ни появлялся, его всегда через пять минут начинали окружать люди. Так было в школе и так снова стало, стоило ему в нее вернуться. Помню, сколько учениц старших классов всегда толпилось на переменах у его кабинета, чтобы задать какой-то не терпящий отлагательств вопрос профессору Люпину. Наверняка каждая вторая из них в душе мечтала о том, как станет жарить ему бифштексы и штопать долгими зимними ночами его порядком изношенные мантии. Даже в Ордене Феникса оборотню довольно быстро удалось завоевать всеобщее одобрение и сердце единственной пригодной для брака женщины, которая до этого вообще не замечала окружающих ее мужчин и очень удивилась бы тому факту, что у нее уже тогда имелись более надежные и преданные поклонники. Тем не менее, на вопрос, какое чувство мучает его сильнее всего, как-то заданный Макгонагалл, Люпин без раздумий ответил: одиночество. Ему мало кто поверил, я тоже сделал вид, что эти слова прозвучали очень глупо, но где-то в глубине души… Да, мне пришлось признать, что в них есть смысл. Если тогда с какими-то внутренними противоречиями, то сейчас, когда я смотрел на многочисленные шрамы на его груди, мои последние упреки в адрес его возможного лицемерия таяли. Не могло быть счастливо среди людей существо, что так изранило себя, словно стараясь разорвать грудную клетку на части и вырвать оттуда отравленное сердце. Люпин ненавидел своего зверя и, похоже, тот отвечал ему взаимностью. Им и вдвоем сосуществовать было трудно, куда уж тут пускать кого-то постороннего в свой мир.

– Северус, ты помнишь, тогда, на пятом курсе… – я вздрогнул и перевел взгляд с груди оборотня на его лицо. Стало до отвращения к себе неловко, что я понятия не имею о том, как давно он пришел в себя и видел, с каким пристальным вниманием я его разглядываю. Еще хуже было то, что он снова попытался назвать меня по имени, хотя после смерти Дамблдора это никогда больше не должно было произойти. Впрочем, Люпин моего смятения, похоже, совершенно не заметил, сосредоточив свой взгляд на какой-то точке в районе моего уха. Может у меня там грязь? Чернильное пятно? Я невольно провел пальцами по месту, на которое он смотрел, оборотень вздрогнул и зачем-то пояснил: – У тебя там шрам. Маленький совсем, на руке и плече их должно быть больше. Я никогда раньше не просил… В общем, покажи мне их. – Он резко сел.

Я попытался встать.

– Какого черта тебе надо?

Люпин был быстрее.

– Я хочу хоть раз увидеть.

Безжалостные пальцы заключили мое запястье в кандалы. Свободной рукой он дернул рукав рубашки вверх так резко, что пуговица отлетела, а ткань разошлась по шву. Отбиваться от его странных припадков? Это было даже ниже тех крох собственного достоинства, что у меня еще остались. Я стряхнул его пальцы и сунул свое предплечье практически под нос оборотню.

– Наслаждайся. – От неожиданности он отпрянул, но я, преследуя его, подался вперед. – Нравится? – Отрицательное мотание головой из стороны в сторону. Это ужас в его глазах? Хорошо. Я придвинулся еще ближе. Пусть во всех деталях сможет оценить причудливую вязь глубоких, кое-как заживших рубцов. – Хочешь увидеть больше? Я могу снять для тебя рубашку, Люпин.

Я взялся за пуговицы, но он неожиданно подался вперед и сжал ткань у ворота, словно боясь того, что еще сможет разглядеть.

– Не надо.

– Нет? А что так? Ты же хотел правду, так вот она... Что, этого тебе уже достаточно? А как же рваные раны от когтей, которыми ты едва не располосовал мою грудь и живот? Думаешь, ты тут самый лучший собиратель шрамов? Мне рассказать, как эти старые раны болят в каждое долбаное полнолуние, а порою даже начинают кровоточить? О да, благодаря тебе я теперь всю жизнь помню о лунных циклах. Ненавижу каждый из них…

– Я не хотел, – Люпин закрыл лицо руками, но я развел его ладони в стороны. Он попытался отвернуться, но мои пальцы вцепились в его подбородок.

– Чего? Сейчас поиздеваться надо мной? О да, ты хотел… Тебе, видишь ли, пришло в голову посмотреть, насколько хорошо у тебя выходит калечить людей. Ну, так что же ты отводишь взгляд? Давай… Насладись зрелищем.

– Нет. – К чему я точно был не готов – так это к тому, что он резко заключит меня в объятья. – Я не хотел причинять тебе боль. Никогда… Я просил прощения. – Он так уткнулся лицом в мою грудь, что мне оставалось только смотреть на его подрагивающие обнаженные плечи и густые, чуть вьющиеся волосы на макушке. – Я на коленях перед тобой тогда стоял, даже зная, что мне никогда его не заслужить. Ты сказал, что все, что я могу для тебя сделать – это просто пойти и сдохнуть. – Кажется, я начал кое-что в происходящем понимать. – Я попытался. Поднялся в спальню, дождался, когда все уйдут на отработки, и, закрепив петлю на крюке от люстры, решил повеситься. Но ничего не вышло… Сириус вернулся раньше времени и снял меня с петли, сказал, что почувствовал тревогу, с которой не смог бороться, так сильно та гнала его назад. Он не упрекал меня ни в чем. Не говорил, что такой, как ты, не стоит моего раскаянья, просто заметил, что если я все для себя решил, то ему остается только соорудить рядом вторую удавку. Я мог легко убить себя, но сама мысль, что это приведет к его гибели, была мне ненавистна. Мой поступок уже ничего не исправил бы для тебя, а он…Даже если Сириус был истинным виновником моих бед – причинить ему страдания я не смог. Я слишком сильно его… – Люпин резко отстранился и зажал себе рот ладонью, невнятно промычав: – Какого черта я все это тебе рассказываю?

Первая здравая мысль. Я достал волшебную палочку и починил свою одежду. Пуговицу пришлось призвать заклинанием, лазать на корточках и искать ее под циновками не хотелось. Как только с рубашкой было покончено, я сделал ему одолжение и снизошел до объяснений:

– Поздравляю, Люпин. Кажется, мы, наконец, наблюдаем первые результаты нашей работы. Мастеру кампо удалось пробудить в тебе зверя. Скованный отсутствием на небе полной луны, он ищет, за что в твоем сознании можно зацепиться. Отсюда и приступ твоей агрессии, и немотивированная откровенность, за ней последовавшая. Ты пытаешься контролировать, уравновешивать происходящие внутри тебя процессы, даже если еще не до конца это осознаешь.

Он как-то сразу успокоился. Мне даже обидно стало, что Люпина совершенно не смутило то, насколько много всего он успел наговорить. Оборотень, как ни в чем не бывало, кивнул и встал, чтобы взять свою одежду. На его лице снова появилась та самая чертова улыбка, и она повышала температуру в комнате, несмотря на то, что его лицо оставалось озадаченным.

– Может, ты объяснишь мне, что хорошего в том, что вы это делаете?

Я встал и позволил собственному характеру продемонстрировать все свои дурные стороны.

– Не помню, чтобы в твоем контракте упоминалось, что наша исследовательская группа должна информировать тебя о ходе эксперимента.

Откуда взялась эта мелочность? Ах, да, она часть меня… Но при чем тут та странная обида, которую я чувствовал? Что меня расстраивало? Тот факт, что однажды он из-за меня все же чуть не повесился? Что предпочел Блэка? Черт, почему именно такая формулировка какого-то безумно важного для меня вопроса? Я и так знаю ответ, но мне хочется все же еще раз спросить: ты точно настолько раскаивался?

– Северус, пожалуйста… – Его рука ложится на мое плечо. Она слишком тяжелая, и я резко оборачиваюсь. Люпин так нелеп со всеми этими шрамами, в своих заношенных трусах и рубашке, единственном предмете гардероба, что успел на себя натянуть. Мне нужно придумать какой-то язвительный ответ, нужно ударить словами, вот только выражение его глаз, улыбка… Я понимаю, что до боли кусаю щеку, чтобы не начать «греться» об него, улыбнуться в ответ. Идиотизм! Я такой идиот, что чувствую потребность спастись бегством от желания, чтобы он еще раз произнес мое имя.

– То, что мы можем влиять на твоего зверя, – уже хороший результат, – я выплевываю слова, стряхивая его руку. Он выглядит благодарным, как будто я на самом деле ему объяснил.

– Да, наверное, это так. – Люпин наклоняется за брюками. – Ты требовал сообщать все подробности того, что я чувствую и переживаю. Раньше мое сознание никогда не отключалось во время сеансов иглоукалывания. А сегодня… Это было мучительно. Я снова видел ту ночь. Каждую ее секунду. Раз за разом. Я казнил себя. В этом чувстве нет ничего нового, просто оно, как все в мире, со временем поизносилось. Но когда пришел в себя, а ты смотрел на меня, та боль ожила. И я отчего-то обрадовался этому. То чувство – правильное, позволить себе забыть о нем – было бы настоящим преступлением.

Меня с опозданием настигло еще одно понимание. Чтобы убедиться в своих догадках, я развернул Люпина лицом к себе, наплевав на то, что он едва не рухнул на пол вместе со спущенными штанами. Его расширенные зрачки подтверждали мою версию. Впрочем, я желал полностью убедиться в собственной правоте. Требовалось лишь выбрать вопрос, на который он в здравом уме ни за что бы не ответил.

– Когда Блэк сбежал из тюрьмы и поселился в доме своих предков… Какие отношения вас связывали?

Чудесная картина: Люпин замирает от такого моего странного интереса к своей личной жизни, а потом резко зажимает рот рукой. Пару минут ему удается себя сдерживать, но потом я слышу тихое бормотание:

– Мы были любовниками. Черт! Снейп, какого Мерлина, ты меня об этом спрашиваешь?

Я снова Снейп. Великолепно. Что касается связи этих двух извращенцев, то я всегда догадывался о чем-то подобном. Слишком сильная привязанность между ними существовала. Слишком далека она была даже от моих нестандартных представлений о дружбе. Поттер и Петтигрю всегда существовали вне той связки, что представляли собою Люпин и Блэк. Будучи разделенными, эти двое слишком очевидно демонстрировали свои страдания. Поэтому мне так легко было смеяться над этой дурочкой Тонкс. Помню, какие странные ощущения возникли у меня, когда я узнал, что она родила оборотню сына. Я почувствовал себя преданным? Боже, какой бред… Но да, именно это я и почувствовал. Мне казалось, люди нашего поколения не столь легкомысленно относятся к любви, как современная молодежь. Свою преданность Лили я так и не смог похоронить и почему-то ожидал от Люпина чего-то подобного. Думал, его сердце провалится в ту же выгребную яму, и он, подобно мне самому, на собственной шкуре узнает, что такое отчаянье. Ведь ему должно было быть больно. И я бы почувствовал, что не один такой неприкаянный... Он просто обязан был, черт возьми, посыпать свою голову пеплом, но вместо этого обрюхатил первую встречную! Иногда я думаю, что остался последним человеком в этом мире, который еще что-то смыслит в любви, живет призраками, пока все вокруг просто отчаянно совокупляются и как-то обустраивают свой быт. Как же я ненавижу эти мысли. Как презираю их… Впрочем, никаких других Люпин не стоит. А значит, я должен откреститься от всего совершенно лишнего в своих представлениях о нем.

– Чешуя дракона, разогретый настой которой мы сегодня использовали при иглоукалывании, – основной компонент веритасерума. Боюсь, в нагретом виде свойства данного вещества усилились и перестали нуждаться во вспомогательных средствах. На ближайшие пару часов тебе лучше найти темный угол, Люпин, и понадежнее в него забиться.

Он отводит в сторону мою руку и смотрит так, словно, глядя на меня, испытывает жалость.

– Снейп, я не боюсь говорить правду. То, что мне не хочется делиться ею с тобой, – это не страх.

А что? Отвращение? Я знаю, мои насмешки никогда толком его не ранили. У Люпина был какой-то иммунитет против уколов. Он принимал их безропотно и в ответ всегда только улыбался. Я ненавидел его за это и ненавижу до сих пор, если эта его лживая вина передо мною делает его неуязвимым. Совсем другие чувства я начинаю испытывать, едва заставляю себя вспомнить, что скрытые мотивы тут ни при чем. Все, что есть между нами – это только безразличие. Мне самому плевать на то, что чувствуют люди, которые мне неинтересны. Так какого, спрашивается, черта я ищу какие-то мотивы нашего с ним поведения?


***

Луна-проводник
Зовет: "Загляни ко мне".
Дом у дороги.


Ямадо Мацуши являл собой образец очаровательного человека. Несмотря на то, что он был нашего возраста, он выглядел значительно моложе меня и Снейпа. Мы, порядком потрепанные жизнью, не отличались ни такой изумительной осанкой, ни сдержанными, и оттого какими-то особенно безупречными манерами, ни простотой и ясностью суждений. Из разговоров в лаборатории у меня сложилось весьма неполное представление о руководителе нашего проекта. Очевидно, что его все, так или иначе, уважали. Многие, вроде своенравной мисс Танаки, – скрипя зубами, другие, подобно Итори и Хаято, – очень искренне и без всяких оговорок. Как бы то ни было, картинка, что сложилась у меня в голове на основании смутных школьных воспоминаний, оказалась далека от истины.

Японец был высок ростом, сложен как атлет и достаточно красив. Я отчего-то сразу вспомнил Сириуса с его невероятно яркими глазами, в которых всегда плескалось что-то очень живое и бешеное, наводившее на мысли, единственная характеристика которым – «непотребство». Впрочем, «отчего-то» было неправильным словом. Я вспомнил о Сириусе, потому что чертов Снейп заставил меня о нем думать. Ради очередного своего долбаного эксперимента он вернул меня к тем чувствам, которые я себе запрещал. Всегда. Всю жизнь… Снейп с его взглядом «теперь я точно знаю, что ты жалок» на самом деле никогда не мог меня понять. Разве правда жалит? Нет. Куда больнее необходимость хоронить ее в себе. Уж он бы мог это осмыслить, если бы хоть на одну секунду подумал о том, что чувствуют другие люди. В моих венах не сегодня начало бурлить зелье истины. Оно всю жизнь в них кипело, вот только мне хватало воли унять эту жгучую правильную правду. Что я должен был делать с этим миром? Орать ему о своих чувствах? Снейп мог бы меня понять… Что-то слишком часто у меня в голове крутилось это словосочетание, но ведь он и правда мог! Если бы захотел, потому что должен был знать – часто слова ни черта не решают. Почему он не валялся в ногах у Лили, убеждая ее в том, что без нее его мир рухнет в одночасье? Почему я ни разу не сказал Сириусу: «Знаешь, приятель, то, что я чувствую к тебе – это больше чем стремление к узкой заднице. Я люблю тебя, люблю, как безумец. Так долго, что уже не знаю, когда вся эта алхимия между нами началась. Иногда мне кажется, что я родился для тебя. Всегда носил, вынашивал в своем сердце кого-то вроде тебя, и только наша встреча наконец сделала меня живым человеком». Мы оба публично не препарировали свои сердца, потому что всегда знали: сделай это – и будем отвергнуты. Иногда проще гнаться за иллюзией, недосказанностью, чем ложками есть горькое на вкус разочарование. Трусливо? Тогда мы оба трусы, и у Снейпа нет никакого морального права меня судить. Он считает мои отношения с Тонкс предательством по отношению к Сириусу. Да он хоть понимает, как сложно человеку, которого никогда не любили, поддаться простому желанию – быть нужным? Как это тяжело – позволять себя любить? Он что, безгрешен в этом вопросе?

Нет, мне определенно доставляло удовольствие смотреть на этого Мацуши. Он был обаятельным человеком, впрочем, не лишенным некоторого мазохизма, потому что для того, чтобы ухаживать за Снейпом, нужно быть чокнутым на всю голову. Японец был ловок в своем безумии. Он умел запутать жертву в своих сетях, но вовремя отступить, чтобы та не почувствовала себя до конца пойманной.

Когда нас представили друг другу, господин Мацуши долго и, казалось, искренне сожалел, что это знакомство не состоялось раньше, чему помешала его занятость. Если бы не письмо Танаки-сан с сообщением о неудачах в исследованиях, из-за чего он вынужден был примчаться, отложив весьма важные дела, мы могли бы еще пару дней не встретиться, так что он рад этому посланию, особенно теперь, когда профессор Снейп нашел решение и сообщил об успехах. Говоря это, он ухитрился, усиливая слова мимикой, привести Танаки-сан в состояние тихого бешенства. Пару раз во время разговора он положил руку на плечо Снейпа, впрочем, так поспешно ее убирая, что тот только и успевал, что нахмуриться, но никак не выразить свое недовольство такой фамильярностью.

– Господин Мацуши, но если вы все-таки почтили нас своим присутствием, может, отметим начало проекта и его первые успехи? – лукаво предложила Итори. Работающая в лаборатории молодежь с жаром эту идею поддержала.

Мацуши дал себя какое-то время поуговаривать, а потом развел руками, словно демонстрируя широту своей души.

– Решено. Поскольку мистер Люпин впервые в Японии, я полагаю, мы должны показать ему все самое таинственное и волшебное, что есть в нашей стране. Приглашаю вас всех сегодня поехать со мной в Гион. Тем более, что тебя, Северус, мне давно хотелось туда пригласить.

Признаться, последовавшие за этим восторги я не совсем понял и тихо спросил у стоявшего рядом Хаято:

– Это какой-то модный ресторан?

Парень выглядел бледным и уставшим, но, тем не менее, тепло улыбнулся.

– Гион – это старинный квартал, где живут гейши.

– Визит к которым не входит в мои планы, – сухо заметил Снейп, услышавший эту фразу. – Тебе, Люпин, лучше вообще пойти домой к мисс Итори и следить там за собственной диетой и повышенной болтливостью. А вы, Аяку, выглядите слишком неважно, чтобы принимать участие в такого рода авантюрах.

Мацуши нахмурился.

– Вы больны, Хаято-сан? – Он сделал несколько шагов к мальчишке и положил ему руку на лоб. – Жара вроде нет. Что-то с желудком?

Парень ужасно смутился. Кажется, даже больше, чем когда речь заходила об Итори.

– Нет, я здоров, а Гион – это чудесно. Когда еще нам выпадет возможность всем вместе там побывать.

Все поддержали его слова. Кажется, даже у строгой Танаки-сан не нашлось особых возражений. Господин Мацуши, тут же позабыв о Хаято, принялся уговаривать Снейпа.

– Северус, ты должен поехать. Обещаю, что мы проследим за меню господина Люпина.

Снейп взглянул на него почти с ненавистью.

– Отмени поездку.

– И всех расстроить? Есть какая-то веская причина?

Профессор задумался, но потом резко покачал головой.

– Нет.

– Тогда решено: ты едешь с нами. – Снейп, как ни странно, не возразил. – Пойду свяжусь с Каори-сан и попрошу ее закрыть от других посетителей свой дом на этот вечер. Отправимся портключом или аппарируем?

– Давайте возьмем такси. – Я уже успел заметить, что госпожа Танаки старается всячески избегать любого перемещения с помощью магии. Вот и сейчас она поспешно возразила, причем в не очень свойственной для ее характера мягкой увещевательной манере. – Такая прекрасная возможность показать нашим друзьям из Англии вечерний Киото.

– Вы совершенно правы, – с улыбкой согласился Мацуши, словно впервые услышал от нее здравое предложение. – Только такси не нужно. Вызову свою машину, над которой неплохо поколдовал как-то на досуге. Мы все в ней без проблем поместимся. Мисс Итори, будьте так любезны…

Девушка была уже на полпути к двери.

– Я пошла за вашим шофером.

Хаято, видимо решивший взвалить на свои плечи заботу обо мне, спросил:

– Мистер Люпин, вы ведь хотите поехать?

Я не знал ответа на этот вопрос.

– Немного странно, что нас приглашают отметить успешное начало проекта к женщинам легкого поведения.

Парень улыбнулся.

– О, вы, похоже, находитесь в плену европейских предрассудков. Гейши – не проститутки. Они прежде всего артистки: актрисы, танцовщицы, музыкантши, но уж никак не жрицы продажной любви. Упомянутой здесь госпоже Каори уже больше семидесяти лет. Ее дом – единственное в квартале заведение, которое посещают исключительно волшебники. Это очень образованная ведьма, и провести с ней вечер – привилегия. Хорошему вину время прибавляет крепости и аромата, а гейшам – мастерства и мудрости. Поверьте, в ее доме вам не дадут заскучать. Все майко госпожи Каори – очень талантливые девушки. Нас ждет отличный ужин и замечательное представление, которое вы обязательно сохраните в памяти как одно из самых ярких воспоминаний о Японии.

– Вы говорите так, словно не раз бывали в Гионе.

Хаято кивнул.

– Бывал. Мой род древний и уважаемый. Сейчас династий истинных мастеров кампо почти не осталось. Хотя у магглов нынче в большом почете те крохи нашего искусства, к которым они приобщены, но это, смею вас уверить, поверхностные знания. Маги тоже стремятся к своим корням. Моя мать преподает в школе магии, и на ее курс сейчас записывается втрое больше учеников, чем обычно, но мастером кампо нужно родиться или посвятить его изучению всю жизнь. Так просто к тайным знаниям не приобщиться. Нужно особое состояние души.

– Записывается? Разве у вас магам не преподают обязательные предметы?

– Ах, да, я слышал, у вас ученики только на старших курсах решают, какие предметы им изучать. У нас все немного по-другому. Считается, что для того, чтобы постичь то или иное магическое ремесло, нужно полностью посвятить себя ему. Обучение в школе начинается с шести лет, и единожды вступив на свой путь, ученик не вправе его менять.

Мне это показалось не очень справедливым.

– В таком возрасте за ребенка решают близкие.

– Это не так уж плохо. Родители выбирают для сына или дочери тот путь, на котором они смогут их поддержать. Так династиям легче сохранять свои традиции. Это позволяет нам хранить свои тайны и в то же время постоянно совершенствоваться.

– Значит, лично вы счастливы, что стали мастером кампо?

Хаято кивнул.

– Я – да, хотя понимаю, что не все могут быть настолько довольными своей судьбой. Взять хотя бы Итори…

Я спросил:

– А что с ней не так?

Парень пожал плечами.

– Все так. Просто люди вроде нее и господина Мацуши в нашем обществе как белые вороны. Этим они прекрасны, но так остро нуждаются в самостоятельном выборе своего собственного пути, что порой безжалостно крушат все вокруг.

– Что же плохого в таком подходе?

– Ничего, если только вы не часть того, что они просто сметают со своего пути как нечто лишнее и ненужное.

Наверно, во мне заговорила эта чертова чешуя дракона, иначе почему я почувствовал необходимость спросить:

– Вы так сильно ее любите?

Как только слова сорвались с губ, я почувствовал себя бестактным и глупым. Мне что, собственных проблем не хватало? Мое положение только усугубило то, что Хаято посмотрел на меня, как на безумца.

– Ее?

Он казался таким удивленным, что я пояснил:

– Итори. Простите, ради бога, что вмешиваюсь не в свое дело, но мне показалось…

Он взглянул на дверь, за которой скрылась девушка с разноцветными волосами, а потом тихо рассмеялся.

– Вы все не так поняли. Мы с Итори знакомы с детства. Можно сказать, она мне как сестра.

– Еще раз простите. Просто всем очевидно, что вы очень заботитесь о ней, вот я и подумал…

Аяку, кажется, ничуть не обиделся.

– О, теперь понимаю. Вы же у нас недавно и не совсем в курсе всего, что тут происходит. Остальные ребята в лаборатории тоже часто подшучивали надо мной и Итори, но потом им это надоело, потому что любые сплетни недолго растут, если под ними нет почвы. Между нами все довольно просто: Итори в детстве часто болела и практически все свободное время проводила у нас дома. Мой отец лечил ее, а я наблюдал за тем, что он делал, и помогал ему, так что, можно сказать, она – моя первая пациентка. Это некая особая ответственность… К тому же тогда Итори из-за слабого здоровья не разрешали играть с другими детьми, меня же наоборот просили проводить с ней время, чтобы следить за тем, чем она занята. Я тогда был очень маленьким, но как-то быстро привык к своей ответственности. Снимал ее с деревьев, запрещал осенью лезть в пруд в погоне за какой-то совершенно особенной лягушкой... – Было видно, что эти воспоминания остались для парня чем-то теплым и светлым. – Даже теперь, когда она полностью здорова и хочет наверстать все упущенное в детстве, я по привычке забочусь о ней. Тем более мне приятно, что Итори, получившая образование согласно приоритетам дома, в котором выросла, сама решила остаток жизни посвятить изучению магического кампо, даже против воли своего деда, ведь он из семьи потомственных воинов. Ей должна быть ближе боевая магия и воинские искусства, но эта девушка умеет настоять на своем.

И все же Снейп был в чем-то прав. Возможно, мне все-таки стоило найти темный угол, потому что из меня просто рвались какие-то неуместные вопросы.

– Тогда из-за чего тебе так больно?

Я не хотел настаивать на ответе, но не мог не спросить. Словно чувствовал с этим бледным усталым мальчишкой какую-то связь и ощущал необходимость о нем позаботиться.

Он отвернулся, глядя в пол.

– Мистер Люпин, когда мастер кампо моего уровня работает с вами, он говорит с телом, предоставленным в его распоряжение. Иногда оно рассказывает то, что будет не понято, даже отрицаемо его владельцем. Очень часто мы ощущаем противоречивые желания. Наше тело хочет одного, а разум и воля – другого. Я могу работать с телом, с мозгом, но не с душой. Могу заставить ваше тело и разум договориться между собой, но мне неведомо, чего жаждет ваша душа. Я мало что знаю о волке, что живет в ней. Поэтому мне так трудно… Я знаю о вас больше, чем хотел бы, но эти знания – рок, а не привилегия моей работы. Сейчас я мог бы открыть вам глаза. Рассказать о чувствах и ощущениях, что вы сочли незначительными и, казалось бы, подавили, но фантомные боли от этой неудовлетворенности до сих пор над вами довлеют. Я не имею никакого морального права обсуждать с вами то, что вижу. А вы не должны лезть в мою душу, даже если меж нами установлена необходимая для вашего лечения связь.

– Машина подъехала, – сообщила вернувшаяся в комнату Итори.

– Пойду сменю одежду. – Хаято шагнул в сторону, но я удержал его за рукав. Я прожил немало лет. Прожил так, что давно перестал чего-либо бояться, кроме собственного зверя.

– Меня не пугает правда. Что бы вы там ни увидели во мне, я готов ее услышать. Я не стыжусь узнать...

Мальчишка хмыкнул и изрек нечто совершенно невероятное.

– Вы любите его. Все эти годы любили так отчаянно, что научились себе врать. Подменять сам его образ любым другим, похожим… Вам было так хорошо в рамках этого самообмана, что вы всячески его пестовали. Сегодня мы во время сеанса насильно раздели вашу душу, и первое о чем вы подумали…

Я задыхался. Все происходящее отчего-то стало комом в горле.

– О Сириусе. – Имя прозвучало болью, ложь заставляла меня болеть, но ведь я же говорил правду! Ведь говорил же! Ничего другого просто не существует. – О Северусе… – Кто это сказал? Не я. Нет, я не мог. Это какая-то мистификация.

– Вот видите. Вы совершенно ни к чему не готовы. Поэтому вам сегодня не стоит обсуждать ничего личного.

Мальчишка высвободил свою руку и ушел, а я так и остался стоять столбом. Слишком много всего вспомнилось. Если я искал в своих мыслях воспоминания, способные что-то опровергнуть, то вынужден признать – ничего у меня не вышло.


В голове роились странные воспоминания… О том, как я впервые вошел в купе Хогвартс-экспресса, до этого почти битый час проскитавшись по вагонам в попытке отыскать себе место. Там сидели девочка и мальчик, и если она на вопрос: «Тут есть свободные места?», ответила: «Конечно!» и тут же похлопала по сидению рядом с собой, то он только нахмурился, словно презирая меня уже за тот факт, что я есть. Это был такой привычный для меня взгляд, что я не счел нужным признать тот факт, что мне почему-то запомнилось выражение именно его глаз, ведь хотя в нем не было ничего нового, суть этого неприятия была совершенно непонятна. Меня впервые презирали не за то, что я оборотень, а просто как человека, который несвоевременно вошел в чью-то жизнь. Только намного позже я заметил, что с того мгновения первой встречи у меня появилась скверная привычка смотреть на Северуса Снейпа, размышлять о его реакциях на те или иные вещи, что очень сильно отличались от поведения в разных ситуациях людей из узкого круга моих знакомых. Мои новые правильные и понятные друзья недоумевали: «Почему ты все время пялишься на этого слизеринца, Реми?» У меня был только один ответ: «Потому что я ему не нравлюсь». Они смеялись: «А кто ему нравится?» И если в голосе Джеймса тогда еще звучала только насмешка, а Питер просто поддакивал в силу привычки, то Сириус отчего-то воспринимал неприязнь Снейпа ко мне как личное оскорбление. Это делало нас еще ближе друг к другу. Блэк был очень несдержанным в своей ярости, и, признаться, я не поощрял это в нем, вот только не мог отрицать, что мне была приятна его злость. Потому что я каждую секунду чувствовал обиду. В перерывах между полнолуниями я тратил все свое время на то, чтобы быть хорошим человеком, и меня бесило, что кто-то не считается с моими усилиями. Впрочем, сейчас я понимаю, что тогда подменял значение понятий «быть» и «казаться», потому что ничего достойного из меня в итоге не получилось. Потому что в попытке отомстить своему обидчику, который даже не сознавал, какую рану мне нанес, я создал пресловутую ненависть к Снейпу у Мародеров.

Человек, который смотрит пристально, все всегда видит первым. Я заметил, какие сильные чувства слизеринец испытывает к Лили Эванс, как он меняется рядом с ней, каким заботливым и вежливым способен быть, как искренне демонстрирует свою робкую нежность. Для нее у него не находилось дурных слов и безразличных взглядов. Была ли необходимость делиться своими наблюдениями с влюбленным Джеймсом? Не было. Оправдания «к слову пришлось» в моем случае не работали. Я все сделал намеренно и осознанно. Потому что при мысли, как много получает эта девочка, которая вообще не прикладывает усилий чего-либо добиться, мне становилось физически плохо. Казалось таким несправедливым, что у меня одного разбито сердце… Я ведь примерно в то же время начал бредить Сириусом. Даже не понимал, как так вышло. Конечно, он был самым красивым и жизнерадостным из людей, что меня окружали, но это чувство не было поверхностным, оправданным блеском его глаз или белизной улыбки. Оно брало свое начало в череде странных снов, каждый из которых был наполнен моим особенным человеком. Казалось, я ждал его каждую минуту своего существования. Он стал бы для меня всем. Землей, небом, ветром… Я так остро нуждался в его любви, что отдал бы за нее весь мир. Только бы он смог принять меня таким, каков я есть. Лишь бы встретился и улыбнулся, а дальше я бы все сделал сам. Раскрошил горы, свернул русла рек, что осмелились бы преградить ему путь ко мне. Почему-то мне всегда казалось, что окружающим девочкам не хватит сил дойти. Я всегда понимал, что любовь – это двое. От него ведь тоже требовалось многое – найти меня в этом мире, и он, кажется, нашел, вот только я, поняв это, растерял всякую решимость и с болью смотрел, как он гуляет с первыми красавицами школы, а ведь всегда точно знал – за своего «особенного» человека буду сражаться все ми средствами.

Слова, сказанные мастером кампо… Нет, сказанные мною, разрушали меня до основания. Они извращали самые ценные для меня воспоминания. Что если я боролся? Что если тогда я действительно перекраивал свою душу, лгал себе в попытке отыскать более удобную правду, самыми грязными методами мстя своему особенному человеку за то, что он нашелся, но ему претило улыбаться такому, как я? Ну, не заслужил, не стоил Ремус Люпин ни его чувств, ни уважения, ни даже ненависти. Все это всегда принадлежало более достойным, а я просто не мог в это поверить, а потому цеплялся за более реальные надежды, в то же время кроша горы и разворачивая реки, чтобы он был отрезан от собственной мечты, как оказался отрезан, выкинут им, словно черствый ломоть, я сам. Неужели я не просто дерьмо, а настолько дерьмо?

Нет. Невозможно… Все это бред! Вот только зверь внутри меня зло смеялся над этими уверениями, а зелье не позволяло мне отгородиться от его мерзкого насмешливого фырканья. Потому что мы оба помнили ту ночь… Помнили, что чувствовали, когда Снейп стоял перед нами, и на его лице был написан ужас, граничащий с в кои-то веки проснувшимся пониманием. Он тогда, наконец, со всей определенностью нас заметил, осознал, за что может презирать и ненавидеть. Тот восторг, что мы оба тогда испытали от понимания данного факта, я ни с чем в жизни так и не смог сравнить. Может, потому что никогда не подпускал волка к иным жертвам. Отчего? Он сейчас как-то почти мирно предложил мне ответ. «Мы оба понимали, что ничто не затмит впечатления от того, что именно он тогда был почти полностью наш. Всецело в моей и твоей власти. Вот только ты боялся осознать это куда больше, чем я. Отсюда твой истинный страх выпустить меня на волю. Признай…». Нет, я не мог это признать, во мне никогда не существовало потребности вредить людям. Наоборот, я всегда хотел жить по личной заповеди: «не презирай никого и ничего, не бей первым». Господи, ну почему же с ним это не работало? Зверь в душе, довольно урча, расслабил лапы, опускаясь на самое дно моего подсознания. Поерзав по нему теплым брюхом, он, наконец, устроился на отведенном ему месте: «Я ничего не могу поделать с тем, что ты не хочешь правды. Тот мальчик со своим серебряным драконом был прав в одном. Люди не любят истину, которая делает их слабыми и беспомощными. Я – твое проклятие не потому, что выхожу посмотреть на луну, а потому, что знаю, что нам обоим на самом деле нужно. В детстве ты ненавидел меня за боль, с которой я вырываюсь из твоего тела, теперь же презираешь за то, что я знаю правду. Он наш человек. Всегда был и всегда будет. Той ночью мы метили его тело не со зла. Мы любили…Нам, просто хотелось как-то обозначить, что он наш. Сделать все возможное, чтобы он понял, как мы хотим его ласки и одобрения. Он – единственное, что мы желали от этой жизни взять. Почему же ты столь беспомощен, что не в состоянии сказать ему это?»

Я взглянул на застывшее в выражении брезгливого раздражения лицо человека, что стал вдруг острой причиной раздора моих мыслей и чувств. Как же он был некрасив… Почему я подумал об этом с такой нежностью? Откуда этот новый взгляд на худые руки, что пытались с некоторой яростью проникнуть в рукава пальто? Слишком агрессивные в своей мелочной непримиримости с бытом, они все время с чем-то боролись. Забавно… Боже, как он был забавен. Такой резкий, но углы не хотелось обтесывать. По ним бы языком лизнуть просто для того, чтобы ярче заблестели. Ну и что, что об эти грани порежешься, зато, может быть, он смешно наморщит свой чертов клюв, и в черных глазах всеми гранями заблестит раздражение, которое отчего-то пьянит сильнее любого вина. Его эмоциями так хочется напиться, если они направлены на тебя. Неужели он – действительно то, что я искал всю жизнь? Нет, не может быть. Жесткий остов его худой фигуры – не тот кол, на который хочется нанизать свое сердце. Нет ничего смешного в Снейпе. Его улыбка – иллюзия. Он не умеет быть с кем-то, презирает слово "необходимость" и очень хорошо прячет то, насколько сильно умеет любить. А ведь он умеет. Я помню, с каким странным чувством слушал даже то немногое, что пересказал нам Гарри. Будто меня унижало каждое сказанное им слово. Я задыхался от стыда… Отвратительно! У меня была чудесная женщина и прекрасный ребенок. Это то, о чем каждый человек в здравом уме только может мечтать, но я чувствовал себя так, словно проклял собственное отражение в зеркале, позволив кому-то сделать меня счастливым. Нет, я не мог любить Снейпа, я, наверное, вообще никого не умею любить.

Когда Сириус вернулся из Азкабана, я испытывал острую радость. За годы нашей разлуки, каждый день вспоминая о его грехах, я, казалось, избавился от острой нужды в нем, но стоило ему сбежать – и во мне снова все загорелось. Я анализировал свои мысли, я находил в его деле нестыковки, пытался найти Блэку оправдание так же отчаянно, как когда-то очернял его в своих мыслях. При этом я понимал, что готов защищать Гарри до последнего, убить Сириуса, если придется, но отчего-то мне просто нужно, физически необходимо было вершить его судьбу самому. Может быть, бросить ему в лицо напоследок, как долго и безнадежно я его… Любил? Ненавидел? Я вынужден признать, что ничего в тот момент не понимал в своих чувствах. То, что я находился в самом сердце свой жизни, месте, которое подарило мне столько радости и боли, уверенности не прибавляло. Я только помню ту легкость, что наполнила меня, когда все разъяснилось, и ощущение радости от того, что я снова мог обнять старого друга. Когда Дамблдор запер его в старом особняке и я имел возможность видеть Сириуса чуть ли не каждый день, моя душа пела, несмотря на то, что я видел, как ему больно. Он был зверем, которого загнали в клетку. Мне ли не знать, как это больно? Но, увы, вместо того чтобы как-то унять его печали, я просто радовался, что могу проводить с ним много времени, пытаясь наверстать упущенные нами годы. Однажды мы перебрали, и я, завороженный тем, как, оживляя все и вся, отражается огонь в его давно потускневших глазах, поцеловал его в губы. Сириус рассмеялся. Я точно помню, как он рассмеялся и спросил: «Ты пьян?» Я мог бы солгать, но отчего-то покачал головой, и тогда уже он сам потянулся ко мне за новым поцелуем. Можно ли быть счастливее, чем в те дни, когда тебе кажется, что ты, наконец, догнал свою мечту? Можно. Потому что я никак не мог избавиться от мысли, что Сириус просто сошел с ума от одиночества и, вырвавшись на волю, начнет тут же тяготиться мною. Мы никогда не обсуждали наши чувства, только урывками занимались бешеным сексом, ускользнув от взгляда вездесущей Молли, а потом в темноте пытались разобраться, где чья одежда, и спускались вниз, время от времени позволяя себе на людях обменяться улыбками двух заговорщиков. Взаимность… Мне так хотелось, чтобы мои чувства были взаимны, но каждую секунду я подозревал его в неискренности, ждал какого-то знака, что наскучил. «Кажется, моя миленькая маленькая кузина на тебя всерьез запала». Не помню, чем меня тогда так разозлили его слова, но я мгновенно вспылил, отстраняя обнимавшую меня руку. Миссис Уизли ушла навещать в больнице мужа, и мы смогли с Сириусом провести какое-то время вместе, а он говорил именно то, что я меньше всего хотел услышать, поэтому мой голос сорвался на крик: «Не говори ерунду! Тебе так хочется поскорее от меня избавиться, что ты пытаешься сплавить меня ни в чем не повинной девушке? Просто скажи, чтобы я катился к черту!» Он улыбнулся, потом расхохотался во весь голос: «Ремус, ты еще не понял? Теперь, когда я наконец-то тебя заполучил, освободишься ты от этих отношений только через мой труп». Я разозлился еще больше: «Хоть бы раз ты был серьезен!» Он сказал: «А я более чем…» – и стал вытворять какие-то невероятно возбуждающие вещи с моими сосками, из-за которых наш разговор плавно сошел на «нет». Позже я думал, что его шутка обернулась пророчеством. Я вообще много о чем думал, просто ни на секунду не мог поверить, что он был искренен со мною. А сейчас у меня отчего-то появилось ощущение, что я полный идиот. Что если Сириус не лгал? Что если я был тем, кто портил наши отношения своими вечными сомнениями? Как я мог предать его? Как мог не понять?

– Люпин, ты еще долго намерен стоять столбом, считая ворон? Все уже спустились вниз.

Я посмотрел на очень раздраженного Снейпа. Мы были единственными, кто еще оставался в комнате, и он отчего-то дождался меня и теперь протягивал брезгливым жестом мое поношенное пальто. Почему-то я почувствовал тепло в районе лопаток и понял, что, не отрываясь, смотрю не на хмуро сведенные брови, а на тонкую ладонь с длинными пальцами. У него всегда были очень чистые руки с аккуратно подстриженными ногтями. Даже когда он выходил из своей лаборатории, сутки провозившись с какой-то дрянью, его одежда оставалась безупречно отглаженной, словно не могла мяться вовсе, а руки выглядели так же, как и сейчас. Принимая пальто, я намеренно коснулся своими пальцами его ладони. Холодная гладкая кожа, неопрятная на ощупь, такая безжизненная, словно трогаешь отполированный мрамор. Почему я разочарован?

– Ворона тут одна, со счета не собьешься. – Какая глупая фраза. Он правильно сделал, что посмотрел на меня, как на дерьмо, в которое наступил ботинком. – Извини.

Он резко развернулся на каблуках.

– Твои издевки не изменились в качестве со времен школы. Они все такие же жалкие, Люпин.

– Хочешь поговорить как взрослые люди?

Он обернулся, вопросительно приподнимая бровь.

– А нам есть о чем?

Видимо, эффект зелья слабеет, потому что я успел отрицательно покачать головой, прежде чем предательский вопрос сорвался с губ.

– Существует такая вероятность, что я был в тебя влюблен?

Это «был» стоило мне всего самоконтроля. Я щеку до крови прокусил, пытаясь употребить прошедшее время. Неблагодарный Снейп посмотрел так, словно я только что плюнул ему в лицо. Его ответ был тих, а голос переполнен шипящими интонациями.

– Если еще раз я услышу подобную глупость, то соберу вещи, вернусь в Англию и буду чертовски надеяться, что Танаки-сан загонит тебя в гроб своими экспериментами. Между нами нет и не может быть ничего личного, Люпин.

Он вышел, а я отчего-то почувствовал, что мне стало легче. То ли действие зелья совсем ослабло, и я уже мог начать себе лгать, но его слова – это очевидный приговор. Точно – ничего личного. Все, о чем я думал, – вымысел. Оборотень во мне пытается усложнить человеку жизнь, а Снейп… Снейп просто понятен. Потому что я тоже знаю, как страшно порою быть кем-то любимым.

Я спустился вниз, Итори приветливо помахала мне из окна длинной машины. Кажется, магглы называют их лимузинами. Она была такой веселой и забавной, что я почувствовал, как улыбка снова возвращается на мое лицо. Места действительно было много, и все разместились с комфортом. Мистер Мацуши находился в эпицентре всеобщего внимания, что-то рассказывая. Девушка заставила меня сесть рядом с собой.

– Пока вы собирались, мы тут все вместе решили, что не можем ехать в Гион в таком виде. У знакомой мистера Мацуши есть свой магазин национального костюма. Он не возражает оплатить наши покупки. Это лучше всякой премии, правда? Будет просто чудесная костюмированная вечеринка! Уверена, вам пойдет хокама.

Я понятия не имел, что это, но почему-то идея с переодеванием меня совершенно не вдохновляла. Бросил взгляд в сторону Снейпа, тот сидел, глядя в окно, и делал вид, что рядом с ним вообще никого нет. Вот только его сосредоточенность… Мне отчего-то казалось, что его мысли заняты исключительно мною. Было это стремлением себе польстить? Нет. Просто я вывел его из себя, дикость моих слов отравила его мозг необходимостью поразмыслить о них. Он ведь не умел не думать, так же как я сам не умел принимать какие-то истины и всячески старался от них ускользнуть. В этом мы со Снейпом были совершенно непохожи. Услышав вопрос, он начинал подсознательно желать ответа на него. Мне уже было страшно при мысли, как глубоко он полезет в мою душу за его поиском. В этом ведь даже не будет для него ничего личного. Просто исследовательский интерес.


***


Луна-проводник
Зовет: "Загляни ко мне".
Дом у дороги.
(с) Мацуро Басё


– Гион – старейший и наиболее почитаемый район гейш в Японии, – рассказывала Люпину Итори, когда после посещения лавки, навязанного нам Мацуши, все снова усаживались в машину. Мне не нравится эта девчонка. В ее характере и поведении слишком явно прослеживается чрезмерность, попытка в очень короткие сроки взять от жизни все. Если бы я не слышал от Хаято ее историю, то решил бы, что она просто легкомысленная дура. Сейчас я думаю, что она просто демонстрирует поведение человека, который после долгой болезни, наконец, получил свободу от всевозможных ограничений и теперь стремится наверстать все упущенные удовольствия. Это немного мирило меня с ее неуместным оживлением, бледно-розовым кимоно, которое только подчеркивало нелепость прически и горевший на щеках румянец, выдававший крайнее возбуждение перед лицом новых открытий и впечатлений. – Это будет потрясающе. Я еще не разу не была в Гионе, но дед рассказывал мне о госпоже Каори. Говорят, ни одна гейша в Японии не может соперничать с ней в искусстве вести беседу. Если она пожелает составить компанию именно вам, ни за что не отказывайтесь, это огромная честь. Лишних и ненужных слов эта женщина не говорит. Беседы с ней – это всегда своего рода откровение. Они помогают каждому лучше себя понять. – Девушка с нетерпением поерзала. – Я ужасно хочу, чтобы она уделила внимание мне. – Итори смутилась. – Правда, говорят, Каори-сан никогда не заводит разговор с женщинами.

Мне кажется, Люпина ее рассказ не слишком вдохновил. Он его практически не слушал. От того, с каким вниманием оборотень рассматривал мой профиль, мне, признаться, становилось не по себе. Не знаю, что заставило его спросить меня о своих возможных чувствах. Какова вероятность, что, задавая вопрос, он все еще находился во власти зелья? Высокая, и, наверное, поэтому мне было так тревожно и так скверно. Можно было бы иронизировать, что это у меня судьба такая – становиться объектом странных высказываний разного рода извращенцев, но я не мог. Пытался, но не получилось, потому что Люпин сделал отвратительную вещь – он меня озадачил. При всей нелепости его заявления, при том, как оно меня оскорбило, мой мозг уже включился в его игру, анализируя возможные вероятности. То, что его вопрос был полным бредом, казалось, лежало на поверхности. Но что заставило его спросить? Это месть за то, что я осмелился напомнить ему о Блэке? Странная реакция, слишком непоследовательная. Отплатить мне за одно унижение, давая повод для новых? Люпин, который в прошлом был влюблен в меня. Ха! Нет: ха-ха-ха! Тогда почему мне не смешно?

– Быть приглашенным в Гион – это честь, которой многие добиваются всю жизнь. К богатству и деньгам это имеет так же мало отношения, как к социальному статусу. Иностранцы вообще редко туда попадают. – Итори продолжала увещевать Люпина в его избранности. – Это ведь гейши императорского двора.

Меня раздражал этот нескончаемый разговор, мешавший сосредоточиться. Я неуютно чувствовал себя в традиционной японской одежде, потому что никогда не страдал склонностью к маскарадам. Я был англичанином и, так или иначе, умру англичанином. Уважение к чужой культуре и искусственная попытка приобщиться к ней – разные вещи. Никому, кроме меня, до абсурдности нарядов, похоже, не было никакого дела. Люпина все, как обычно, устраивало, несмотря на то, что он в этих одеждах выглядел даже более нелепо, чем я сам.

– Значит, в их обязанности входит только бренчать на гитарах и развлекать принцев?

Оборотень явно подшучивал над девушкой, но та, кажется, восприняла его слова всерьез и разгневалась.

– Да что вы такое говорите, а?

Старый друг пришел ей на помощь.

– Самисены, а не гитары, – спокойно пояснил Аяку. – И вы в чем-то правы, с гейшами можно провести ночь, но только если они сами этого захотят. Это, кстати, первые работающие женщины в Японии. В конце шестнадцатого века гейши создали нечто вроде профсоюза. Они были женщинами с состоянием. Им было не обязательно выходить замуж. У них никогда не было сутенеров или чего-то вроде того, что присуще европейским представлениям о домах терпимости. Потому что это на самом деле очень далеко от ваших представлений о проституции. Это своего рода философия, она включает в себя отношения мужчины и женщины, они даже лежат в ее основе, и именно поэтому у людей, незнакомых с нашей культурой, возникают столь противоречивые толкования роли, отведенной обществом гейшам.

Мацуши счел своим долгом включиться в разговор, тем самым сделав его общим.

– Гейши жили и живут в общинах, где старшие помогают младшим. Это своего рода система наставничества, очень близкая к нашей доктрине обучения волшебству.

Молодой лаборант, который, насколько я знал, был магглорожденным волшебником, решил вступить в спор. Для него любые рассуждения о преемственности, как я уже заметил за несколько месяцев совместной работы, были больной темой.

– Разве это хорошо? Что делать таким, как я? Моя семья из поколения в поколение занималась печатным делом. Как это поможет мне найти себя в мире волшебников? Каким наставничеством они могут меня поддержать? Я очень благодарен учительнице, что взяла меня в ученики, несмотря на то, что у меня отсутствовали необходимые навыки и поддержка родных. Возможно, я никогда не стану настоящим мастером, как Хаято, но, по крайней мере, буду тем, кем был рожден, – волшебником. Но ведь таких беспристрастных учителей, как мать Аяку, не так много. В основном все предпочитают брать учеников из известных и уважаемых семейств, преуспевших в той или иной магии. Нам, магглорожденным, остается только претендовать на открытые позиции, а они не всегда соответствуют тому, чем нам хочется заниматься в жизни.

Итори сразу забыла о раздражении, поддержав коллегу.

– Ты прав, Саммомори. На самом деле даже тем, за кем стоит клан, трудно выбрать по-настоящему свой путь. Отказавшись от возможностей своей семьи, мы оказываемся в столь же незавидном положении.

Впервые на моей памяти Хаято возразил своей приятельнице. Обычно не вмешивающийся в споры, он заметил:

– Наша система образования не всем плоха. Есть вещи, с которыми не справиться одним желанием их постичь. Все не настолько устарело, как вам кажется на первый взгляд. Некоторые традиции защищают нас от ошибок, а порою даже от смерти.

Я смотрел на его бледное лицо, лишний раз напоминая себе, что нездоровый вид мастера не дает мне покоя. Что-то на сегодняшнем сеансе пошло не так. То, что я понятия не имел, что именно, раздражало без меры. Такое чувство всегда возникает у меня, стоит столкнуться с силами, природу которых я не до конца понимаю. Танако-сан, кажется, тоже была чем-то очень встревожена. Настолько, что даже не пыталась этого скрыть.

– Вы сильно отвлеклись от разговора о гейшах. Культура культурой, но по мне они просто мяукают, как мартовские кошки, под эти свои самисены. К тому же гримируются так, что их лица напоминают маски, не имеющие ничего общего ни с человеком, ни с его природой. Это театр абсурда, не более того. – Она обернулась ко мне. – А что вы обо всем этом думаете, мистер Снейп?

Не то чтобы я слишком много размышлял в свой жизни о гейшах, но ответ на ее вопрос у меня был.

– Меня всегда привлекало то, что японцы называют «вода». Гейши достигают многого без «работы локтями» и банальной подлости.

Не знаю, что такого странного они услышали в моем ответе, но в салоне машины повисла тишина, уничтожил которую Ямадо, тихо сказав:

– По-моему, все мы сегодня хотели празднеств. Есть времена, уместные для серьезных бесед, есть те, когда каждому приличествует, улыбнувшись, идти пить сакэ. Пусть сегодня будет именно такой вечер. Тем более, мы приехали.

Вслед за всеми я покинул машину. Гион был местечком с неброскими улицами, где весьма скромные ворота таили за собой великолепные сады. Здесь не было ни неоновых огней, ни модных баров. Пройдя через небольшой двор к дому, служившему пунктом назначения, мы оказались в чайной – просторном зале, где нас встретила одна из гейш. Судя по тихим комментариям Хаято, эта дама была лучшей ученицей и будущей преемницей госпожи Каори. Сей-сан, а именно так представилась гейша, извинилась перед господином Мацуши за то, что из-за срочности его требований дом не смогли полностью предоставить в распоряжение его гостей, но она надеется, что общество господ Сато и Кедзу, почтивших их сегодня с визитом, не слишком помешает нам хорошо провести вечер. Судя по выражению лица Ямадо, он был не слишком доволен сложившейся ситуацией.

– Сей, скажи Каори-сан, что я отнюдь не восторгаюсь тем, как она пытается играть в политику. Партии в го ваша госпожа ведет более тонко.

Я не понял бы смысла его претензий, если бы Итори громко не пояснила Люпину:

– Сато и Кедзу – члены нынешнего кабинета министров. В данный момент они в оппозиции правительству, но и идей господина Мацуши открыто не поддерживают. Думаю, они хотят сохранить в будущем свои посты, вот и попросили госпожу Каори устроить им неофициальную встречу с господином Мацуши.

Она замолчала, поскольку два упомянутых министра вышли лично нас поприветствовать.

Кедзу показался мне молодым и слишком восторженным для политика. Услышав имя Люпина, он сразу стал расспрашивать того о Поттере и даже отказался от более почетного места за столом, к которому нас проводили, чтобы оказаться рядом с оборотнем.

– Я так счастлив познакомиться с вами, мистер Люпин. Несмотря на то, что мы в Японии не знаем всех подробностей минувшей войны, я с большим почтением отношусь к мистеру Гарри Поттеру. Если бы я знал, что один из его соратников и друзей находится сейчас в нашей стране, я нашел бы способ познакомиться пораньше. Вы друг господина Мацуши?

– Нет, мы связаны по работе.

– Понятно. Мацуши-сан спонсирует множество исследовательских проектов. Многие его идеи очень интересны, но кажутся на первый взгляд слишком уж новаторскими. – Мистер Кедзу почти извинялся за то, что, кажется, не одобрял всех идей Ямадо.

Места за столом распределились так, что я оказался напротив Люпина. Тот периодически бросал на меня короткие вопросительные взгляды, из-за чего я ощущал крайнее раздражение. Я отвернулся, желая проигнорировать любое его внимание, и встретился глазами с Сато. У этого человека был взгляд таксидермиста, в чьи руки попалась особенно любопытная зверушка, из которой выйдет отменное чучело. Мне не понравился этот семидесятилетний даже не старик, а мужчина, в котором было то, что японцы называют «ики» – шик. Одежда из фиолетового шелка, белоснежные, идеально уложенные волосы, перстень на мизинце в виде печати, выполненной из огромного круглого бриллианта. Сато, поймав мой взгляд, улыбнулся улыбкой сытого кота или фокусника, который вот-вот извлечет из шляпы кролика.

– Вы, мистер Снейп, я полагаю, как раз из числа личных друзей господина Мацуши?

Мне не понравился его тон, и я холодно возразил:

– Вы полагаете неверно.

– Нет, мне отчего-то кажется, что я не ошибаюсь. Человека с вашей репутацией приглашают для какой-либо работы, только основываясь на личной привязанности. Я могу ошибаться лишь в одном случае. Если ваши обязанности намного превышают те, что оговорены официальным контрактом.

В чем он пытался меня обвинить? В том, что я шлюха Мацуши? Ему самому не смешно было от подобных предположений? Или господин Сато волновался, что я шпион или того хуже – убийца, с помощью которого Ямадо собирается устранить часть оппонентов? Мне необходимо было все это выслушивать? Соглашаясь с планом Дамблдора, я знал, что навсегда покидаю ряды людей, которым может быть оказано доверие, и меня это не слишком заботило. Просто нигде, ни в одном из моих подписанных кровью контрактов не было указано, что некий господин Сато может позволить себе завуалированные оскорбления Северуса Снейпа.

Меня охватила такая волна бешенства, что это уже походило на цунами. Я яростно застыл, глядя в черные глаза, которые отрешенно взирали на меня из-под тяжелых век. Этот взгляд был немного оценивающим и одновременно совершенно равнодушным, искать смысл в этом противоречии было почти злом. Отпускать в ответ не менее язвительные комментарии? А этот человек заслуживал их? Он знал обо мне что-то еще, кроме перечня официальных фактов? Нет. А значит, не заслуживал ни моего внимания, ни гнева.

Госпожа Сей, почувствовав напряженную атмосферу, как гончая чует лисицу, сделала знак к началу трапезы. Появилась процессия майко и гейш. Майко были в кимоно всевозможных оттенков, гейши были одеты более строго и утонченно. Они плавно приблизились к гостям и налили каждому сакэ. Я одним глотком выпил свою порцию, хотя рисовую водку терпеть не могу. Гейша улыбнулась и налила еще.

Подали первое блюдо, согласно традиции – сырое, затем вареное, жареное, печеное, приправленное и так далее. Казалось, конец пира никогда не наступит. Я бросил взгляд на то, что предлагали Люпину, и успокоился, убедившись, что ничего, кроме овощей, на его тарелке не появилось.

– Вам нравится наша еда? – спросил оборотня мистер Кедзу на почти безупречном английском.

– Очень, – ответил он, несмотря на то, что вряд ли попробовал хоть одно блюдо. Люпин отчего-то выглядел раздосадованным и, кажется, не хотел ни о чем говорить. Все его внимание было сосредоточено на Сато. Ему этот господин тоже не понравился?

Молодой член кабинета министров пожал плечами и заговорил о чем-то с Итори, кажется, речь шла о спектакле, который вот-вот должен был начаться.

– Знаете, что будет дальше, мистер Снейп? – Сато явно не собирался заканчивать нашу «приятную» беседу. – Майко, как и положено, удалятся, а одна из гейш будет танцевать под аккомпанемент других. Потом другая исполнит коуту. Это местные баллады. Вроде хайку, но длиннее. Вам будет интересно.

Я покачал головой.

– Скорее невероятно скучно. Я, пожалуй, откажусь от данного удовольствия и проведу это время в одной из комнат или на веранде, даже если мое поведение оскорбит гостеприимную хозяйку этого вечера. Полагаю, вы можете списать мое поведение на недостатки, присущие всем европейцам.

Сато с усмешкой покачал головой.

– А вы занимательный человек, мистер Снейп. Очень занимательный.

Я пожал плечами.

– Возможно. Но вы сегодня будете развлекаться представлением гейш, господин Сато, а не за мой счет.

Я встал. Мацуши и остальные посмотрели на меня несколько удивленно.

– Северус?

– Я выйду на воздух.





Глава 3:

***

Трепещут цветы,
Но не гнется ветвь вишни
Под гнетом ветра.



Не ожидал от себя такой досады. Когда очень долго бежишь от размышлений о ком-то, а потом этот человек вдруг заполняет все твои мысли, не видеть его уже практически невозможно. Я заметил, как нервирует Снейпа мой пристальный взгляд. Он старался меня игнорировать, но я разглядел его панику и некоторую растерянность, ведь я смотрел на него по-новому, а он еще не нашел, что этим переменам во мне противопоставить.

Наверное, мне стоило стремиться к некоторому просветлению самому, а не возлагать на его плечи все надежды по развенчиванию моих старых иллюзий. Глупо… Я чувствовал, что должен справиться сам. Хотелось думать о своем ребенке. Мечте, которой у меня даже никогда не было, а она вдруг взяла и осуществилась. Наверное, нужно было правильно расставлять приоритеты и волноваться, смогу ли я стать тем хорошим отцом, которым хочу быть, а не размышлять о том, к кому именно я, гонимый горячими юношескими мечтами, так отчаянно хотел залезть в брюки, или в самое нутро, если получится… В общем, так уж вышло, что тем вечером у меня появилось достаточно поводов себя упрекать. Поэтому маскарад, призванный превратить меня из европейца в подобие человека, способного понять мир, в котором волею судьбы оказался, не вызывал восторга. Утонченность окружавших меня женщин, походивших на плотно сжатые юные бутоны, каждый из которых хочет распуститься именно для тебя, смущала. В злом взгляде Снейпа было больше искреннего отношения к происходящему, чем в моей фальшивой улыбке. Это был не наш мир, прекрасный, ладно скроенный, но такой чуждый, что невольно ощущалась тоска по чему-то настоящему.

– У вас нет виски? – шепотом спросил я гейшу, наливавшую мне сакэ. Она улыбнулась божественной улыбкой существа, которое умеет скрыть удивление и вынуждено относиться с пониманием к чужим оплошностям.

– Возможно, позже…

Мне стало противно. Сыграло свою роль различие культур? Наверное, да. Японцы, скорее всего, относятся ко всему иначе. Не стараются опошлять какие-то слова и поступки, поэтому они кажутся азиатам естественными, а не безобразными. Девушка, что улыбалась мне с очаровательной хитростью, не скрывала свое простое, даже банальное любопытство. Ей, возможно, хотелось просто поговорить с иностранцем, новым, еще не до конца изученным видом мужчины, а меня от этого ее интереса, признаться, подташнивало. В силу характера. Узнавать ведь стоит лишь того, кто может стать тебе хоть немного дорог.

– Обойдусь без виски. Не утруждайте себя.

Я был виноват в том, что все видел и понимал как-то не так, но Снейп, сбежавший из-за стола, был виноват больше. Он в очередной раз отравлял меня своей внутренней свободой от условностей. Ему просто не приходило в голову совершать некоторое насилие над собой и что-то терпеть только из-за того, что с нами за столом сидят три политика и куча людей, которые, так или иначе, отнесутся к его поступку, – неважно, одобряя или нет. Он просто не знал, что такое вежливость, а потому не тяготился ее рамками, я же отсидел до конца трапезы и последовавшего за ней концерта. После его окончания молодежь из лаборатории затеяла странную игру в ловлю тигра с повязками на глаза и серебряными бубенчиками. Я зачем-то позволил вовлечь себя в это действо. Просто потому, что моим мыслям не стоило идти вслед за Снейпом. Я должен был помнить, ради чего здесь нахожусь. О своем сыне, о звере, с которым необходимо справиться, но никак не о прошлом. Мои чувства – то, на что стоит повесить замки. Я старался. Мне стоило отдать должное собственной решимости, потому что когда господа политики покинули комнату, чтобы о чем-то переговорить, и свет ламп вмиг сделался приглушенным, я выскользнул за дверь. Без особого желания кого-то преследовать… Наверное, мне на самом деле понадобился темный угол, который предлагал Снейп в качестве решения большинства моих проблем.

Запутаться в японской архитектуре мне удалось быстро и основательно. Двигаясь вдоль дома по широкой веранде, я быстро наткнулся на мост, как перемычка, связывающий его с другим строением. Только обойдя его, уже по другому мостику над ручьем можно было вернуться к главному дому. Я так и собирался сделать, когда сёдзи рядом со мной были резко раздвинуты.

– Неприемлемо. – Ямадо Мацуши так же безжалостно, как произнес это слово, сомкнул створки за своей спиной, словно отрезая что-то ненужное, но, заметив меня, мгновенно изобразил на своем лице доброжелательную улыбку. – Заблудились, мистер Люпин?

Я кивнул.

– Именно. Если хотите обвинить меня в подслушивании ваших важных разговоров, то сразу каюсь: я только что пришел. – Этот во всех отношениях приятный человек отчего-то провоцировал меня на отрицание его достоинств. Кажется, я хотел с ним драться, ума не приложу, за что и зачем.

– Верю. – Мацуши обезоружил меня своим небрежным кивком. – Проводить вас? – Он задумался. – Ну а куда вы, собственно, идете?

Наверное, мне померещился подтекст в его словах. Может, мне вообще многое в этот день мерещилось? Вот только волк внутри хрипел от причиненной ему боли и твердил: «Не доверяй никому, кроме меня! Этот человек – враг нам». Наверное, мы с этим Ямадо были похожи. Я в своей жизни тоже очень многое прятал за улыбкой.

– У меня нет конкретной цели. Молодежь вовсю веселится.

– Вам с ними неуютно? Тогда я знаю, что предложить. Хотите, познакомлю с Каори-сан? Она понравится вам.

– Почему?

Мацуши взял меня за локоть.

– Неважно, верьте в лучшее. Главное – поскорее уйти отсюда, пока господа в этом доме не выдумали очередной способ принудить меня относиться к их взглядам с уважением.

Я последовал за ним.

– А вы их не уважаете?

Ямадо пожал плечами. В традиционной одежде он выглядел так же органично, как в деловом костюме, вот только ничего колдовского в нем не было. Расчеты, схемы, приоритеты… Нет, колдун, на мой взгляд, должен был выглядеть иначе. Более свободным, что ли. Глупо, что я сам так думал. Глупо, но возможно. Мною всегда правил оборотень, с которым могущественный волшебник ничего поделать не мог. Вот такое раздвоение личности, одной половине которой ненавистна другая.

– Я вообще ничего не уважаю.

Почему-то его слова показались мне ужасными. Я так и сказал ему:

– Звучит ужасно. У каждого человека должно быть что-то достойное уважения.

Мацуши нахмурился. Он облокотился на шаткие перила узкого мостика и посмотрел на пруд, в котором резвились, сверкая в лунном свете чешуей, совершено довольные своим существованием карпы.

– Вам, европейцу, будет трудно это понять. В вашей жизни мало уважения, люди, которым вы его предлагали, чем-то заслуживали его в ваших глазах, а не просто требовали как данность. В Японии все по-иному. Весь наш уклад жизни подчинен этому самому уважению. Допустим, родители не в счет, хотя даже тут доходит до абсурда. Ребенок часто рассматривается как собственность семьи. Не личность – а всего лишь кирпичик в стенах крепости своего рода. Родившись на свет, японец обязан всех уважать. В школе ты должен почитать того, кто тебя немногим старше, учителей, директора, даже если эти люди тебе малосимпатичны. На работе подчиненный обязан кланяться своему боссу. Начальник может быть пьяницей, отъявленной скотиной, добившейся своей должности не умом, а связями семьи или удачным браком, но ты обязан гнуть спину, потому что уважение – это традиция. Сейчас времена меняются, и, признаться, я этому рад, потому что ничего не добился бы в жизни, если бы один раз не сломал в себе эту необходимость уважать, следуя традициям. Возможно, перегнул палку, стал слишком категоричен или дерзок, но у меня стало одной преградой для ума меньше.

Я не знал, что на это сказать. Признаться, что был поспешен в своих словах? Нет, я не чувствовал их неправоту.

– Мы просто вкладываем в одни и те же понятия разный смысл.

Он кивнул.

– Различие культур. Идемте, я вам кое-что покажу.

Жестом попросив меня следовать за собой, Ямадо хитросплетением веранд и мостиков провел меня к главному зданию. Мы снова слышали смех голосов и звук резкой, непривычной моему слуху музыки, красоту которой я не смог ни понять, ни оценить. Раздвинув руками сёдзи, Мацуши пропустил меня вперед в темную комнату. За моей спиной щелкнул выключатель, и я увидел, что оказался в баре, обставленном современной маггловской мебелью, поражавшей всеми возможными сочетаниями стекла и хрома.

Ямадо сомкнул створки за моей спиной и направился к стойке. Выбрал пару бутылок и жестом умелого жонглера прокрутил их в руках.

– Что желаете, господин Люпин?

– Виски. – Я сел на высокий табурет.

Самопровозглашенный бармен покачал головой.

– Скучно. Простота тех или иных вещей, конечно, может радовать, но она лишена такой составляющей, как процесс творения. Только создавая что-то, по-настоящему чувствуешь вкус к жизни. – Мацуши снял с полки шейкер, проделал какие-то манипуляции с содержимым бутылок и поставил передо мной бокал с неприглядной коричневой жидкостью.

Чтобы не обижать его, я сделал маленький глоток. Вкус был чудесным, в нем горьковатая сладость шоколада смешивалась с сочными нотками свежего апельсина.

– Что это?

Мацуши улыбнулся.

– Понятия не имею. Я даже не уверен, что смогу повторить, но вижу, что вам нравится, и прикладывал усилия для того, чтобы что-то получилось. Даже если это достижение одного часа, оно доставило нам пару приятных мгновений.

– Жаль, что не сможете повторить. Это меня расстроило.

Ямадо рассмеялся.

– Испортило вкус? Иногда я вас, европейцев, почти ненавижу за то, что вы совершенно не умеете наслаждаться одним мгновением. Вас словно что-то заставляет никогда не отпускать настороженность, думать одновременно о прошлом, будущем и том, чего никогда не будет. Это сильно усложняет жизнь.

– Тогда не понимаю, как вы могли подружиться со Снейпом. – Ну вот, мое любопытство снова подтолкнуло меня к вещам, которых я, кажется, совсем не желал касаться. Японец перестал улыбаться и налил себе немного вина. Сделал глоток.

– Насчет простых вещей я все же перемудрил. Восхитительное каберне. Не желаете?

– Нет. – Я уже не слишком нуждался в ответе на свой вопрос, но его желание не отвечать на него вызвало досаду. Может, из-за нее я напомнил: – Ваш друг Северус Снейп.

– Друг? – Ямадо удивленно поднял брови. – Разве такое возможно? Вы знаете хоть одного человека, который мог бы назваться другом Северуса и не быть при этом лжецом, упивающимся самообманом?

Я задумался. Он был прав, но это ничего мне не объясняло.

– Но вы хорошо к нему относитесь.

Мацуши задумался.

– Разве? Гм… Странно. Мне казалось, я неплохо провожу время, всячески его терзая.

Такого ответа я, признаться, не ожидал. Он вызвал во мне новую волну любопытства.

– Почему?

– Трудно сказать. Не уверен, что вы поймете, что я чувствую. Боюсь, представления наших народов о любви отличаются так же сильно, как понятие уважения. У вас истории о том, как двое ищут единения, называются романами, у нас обычно – драмой. Вы видите в любви чувство, способное сделать вас счастливым, мы, японцы, относимся к нему с осторожностью, ведь это источник очень сильной душевной боли. Принесет ли оно счастье – до конца никогда не ясно, а вот страдать, окунаясь в него, приходится почти всегда. Будучи юным, очарованным вашим миром, я надеялся, что чувство, которое в нем найду, будет безоблачным. Увы… Северус Снейп быстро и безжалостно развеял все мои надежды.

Я едва не подавился содержимым своего стакана.

– Вы были в него влюблены?

Ямадо кивнул.

– Да, и довольно сильно. Не уверен, что он замечал мои чувства, скорее всего, я выражал их недостаточно ясно. Даже признаваясь, выбирал слова, которые могли бы ранить меня как можно меньше. Ну куда было деться от представлений моего народа, что любить – это дар, щедро смешанный с проклятьем… В общем, он, выражаясь подростковыми представлениями о крушении надежд, меня отшил.

Я невольно выразил свое восхищение.

– А вы мужественный человек. Не знаю, кто еще решился бы подойти к Снейпу с признанием.

Мацуши пожал плечами.

– Глупость сделать было легче, чем пережить ее последствия. Знаете, он тогда выглядел как юноша, который очень нуждается в любви, и я думал, что своим признанием сделаю его хоть немного счастливее. Но он все воспринял как насмешку, еще одну злую шутку судьбы. Это отчего-то оставило на моем сердце ощутимую царапину. Даже сейчас он смотрит на меня как на человека, стремящегося взять реванш за нанесенную обиду. Глупо, не правда ли? Прошло много времени… Он действительно был нужен мне как профессионал, а не повод немного себя развлечь, но когда я вижу этот его настороженный взгляд, из глубин моей души поднимается какая-то странная муть. Я действую ему на нервы, сам толком не зная, чего желаю – убедить его в том, что был тогда искренен, или заставить его сейчас поверить, что мне уже больше ничего не нужно. Что я не хочу ни самоутверждения, ни его раскаянья в том, что однажды он упустил из рук замечательного человека, коим я себя искренне считаю.

Как человек, запутавшийся в самом себе и не видящий способа выбраться из капкана собственных мыслей, я мог ему только искренне посочувствовать, но не стал. Его слова не вызвали во мне ничего, кроме досады. Оказывается, я жуткий ревнивец. Мне даже свои мысли насчет Снейпа ни с кем не хотелось делить.

– Возможно, вы просто сами не знаете, чего хотите.

Я почти желал, чтобы он начал меня переубеждать, но японец кивнул.

– Возможно. – Сёдзи за моей спиной тихо скрипнули. Ямадо улыбнулся. – Северус, мы как раз только что о тебе говорили.

Нет, я не вздрогнул, как школьник, застигнутый на месте преступления, просто позавидовал тому, что он считал себя вправе произносить это имя с такой ласковой интонацией. Мацуши мне определенно не нравился. Его желание гнуть других людей, как ветер гнет ветки, вызывало острое отторжение такого стареющего прогнившего пня, как я. Залпом допив сладкую муть в своем стакане, я потребовал:

– Виски.



Глава 4:


***

Снег согнул бамбук,
Словно мир вокруг него
Перевернулся.




– Я выйду на воздух

Если Ямадо и не понравилось мое поведение, то он не выразил протеста. Госпожа Сей жестом велела одной из гейш меня проводить. На улице было прохладно. Развевающиеся традиционные одежды плохо спасали от сырости, но я, отпустив девушку, решил устроить себе прогулку по саду. Мои мысли были далеки от радости. Разговор с Сато оставил у меня ощущение, что вряд ли я найду себе место в волшебном мире. От прошлого никуда не деться, оно пойдет за мной, куда бы я ни отправился. Везде найдутся люди, желающие меня им попрекнуть, а я, как и сегодня, не захочу с ними драться. Это бессмысленно – отрицать содеянное всегда нелепо. Значит, остается только отойти от обвинений на безопасное расстояние. Возможно, мне стоит на заработанные деньги купить себе дом или квартиру в месте, где меня будут окружать одни магглы. Но смогу ли я так жить? Мне скучно с ними, без магии мой мир настолько пресен и сер, что желание добавить ему цветности однажды вновь меня куда-то погонит, и будут новые упреки, я стану терпеть их, пока смогу, но однажды мне это надоест – и будет новый побег от прошлого. Я движусь по замкнутому кругу.

– Интересно, когда-нибудь я найду покой? Место, которое не станет для меня чужим и чуждым?

Ночь была сырая, но безветренная, тихая и мягкая. Никто не ответил мне, никто не укорил за легкомысленные беседы с самим собой. Киото был ласковым, и я это чувствовал. Этот город меня понимал, все, что я видел вокруг, казалось таинственным и почти призрачным. Буддийские храмы, застывшие у святынь Шин-то, ряды чайных и кафе, частные дома за деревянными воротами, каменная мостовая, блестящая лунным светом... Все это была непостижимая Азия. Иной мир, непонятный чужаку, даже если он волшебник, а мне так хотелось его постичь… Разговор с Сато почти сразу забылся от воскресшего в душе поклонения перед загадкой и истинной красотой. Неприятный осадок растворился без остатка. Этот сад наполнял мою душу таким покоем, словно я только что, после долгих странствий, вернулся домой, и мне в этом доме рады.

Почему я не приехал сюда раньше? Япония всегда интересовала меня. Наверное, стоило познакомиться с этой страной в молодости, когда мне было очень грустно и одиноко, и тогда, возможно, все сложилось бы иначе. Чего я так долго ждал, даже летом на каникулах запираясь в стенах дома, который ненавидел? Наказывал себя? А был ли смысл в таком самоистязании, если я понимал, что все равно никогда не смогу себя простить? Почему я здесь всего пару месяцев и задержусь еще на три, но никак не больше?

Пришло что-то похожее на озарение. Я останусь, даже если станут гнать! Киото – это моя гармония. Здесь мое сердце на месте, и я перееду в этот город. Сато и ему подобные не смогут пройти сквозь те стены отчуждения, что я возведу. Да, я буду один, снова построю клетку вокруг себя, но она, по крайней мере, будет уютной, похожей на настоящий дом.

В этот момент, словно в награду за данную себе клятву, я увидел в саду женщину, облаченную в традиционные одежды. Ее кимоно светилось в лунном свете... Волосы, уложенные в сложную прическу, сверкали серебром. Казалось, я никогда не видел никого прекраснее. Она взяла все совершенство от двух миров: азиатские глаза, но цвета ртути, не холодные, просто живые и тревожные... Прямой нос, аккуратный розовый рот, черные брови и ресницы... Она плыла мимо, спокойная, как река Камо, волшебная и, наверное, нереальная. Когда мы поравнялись, я поймал себя на том, что задержал дыхание. Она остановилась и улыбнулась.

– Гость господина Мацуши? – Ее английский был безупречен.

В Японии женщины редко заговаривают с незнакомцами, но ей, судя по всему, было очень любопытно, и она не удержалась от вопроса. Я присмотрелся внимательнее и понял, что образ, в первую секунду пленявший взгляд, создан магией. Волосы незнакомки были серебристыми из-за того, что их давно поработила седина, и, несмотря на черты совершенной фарфоровой куклы, в ее глазах было столько мудрости, что они не могли принадлежать юной девушке. Я догадался, кто передо мной.

– Да. А вы, должно быть, госпожа Каори? У вас прекрасное произношение. – Мне не хотелось, чтобы беседа ограничивалась одним ответом. Она была занимательна, а меня давно не занимали люди.

– Да. Спасибо, что похвалили мой английский. В юности я довольно долго жила в Великобритании, но, признаться, эта страна меня разочаровала.

– Чем же, позвольте спросить?

Когда я в последний раз был таким галантным? А вообще был? Обычно я выбирал слова по принципу их лаконичности, но отчего-то не сейчас.

Каори развязала мешочек на поясе и достала тонкую курительную трубку.

– Хотите? – Я кивнул, и она жестом пригласила меня вернуться к веранде. Там женщина разожгла маленькую жаровню, взяла порционный шарик табака, смешанного с какими-то опиатами, и закурила. Сделав затяжку, она передала трубку мне. Я вдохнул сладковатый дым, по венам побежало тепло, изгнавшее легкий озноб. Мы молча сидели на циновках, передавая друг другу трубку, пока она не решила продолжить разговор. – Вы спросили, чем мне не понравилась Англия. Что ж, я вам отвечу так: родись я в Токио, Осаке или любом другом городе, эта страна была бы мне приятна и понятна, но я дочь старого Киото, здесь время и сама жизнь, кажется, текут совсем по иным законам. Они – часть меня, любой другой мир кажется пустым и суетным.

– Наверное, это особенное чувство – знать, что в мире есть место, которое стало пристанищем души.

Она кивнула.

– Да, очень хорошее. А вам нравится Киото?

– Нравится.

– Он очаровывает. Люди либо понимают этот город и влюбляются в него, желая возвращаться снова и снова, либо он оставляет их совершенно равнодушными.

Мы молчали, глядя на мостик через искусственный пруд, в котором жили карпы, сверкающие, как звезды, запутавшиеся в воде. Эта женщина... Я чувствовал одуряющую прелесть аромата ее духов, мне хотелось взять в руку ее узкую ладонь и до утра молча бродить по городу. Давно не чувствовал себя таким очарованным. Может, дело было в том, что ей было в два раза больше лет, чем мне самому, и в таком желании не было ничего от похоти. Она напоминала дух, бесплотный и бестелесный, но все в ней дышало покоем. Само присутствие госпожи Каори, казалось, избавляло от всего лишнего и наносного, делая чувства безупречными, застывшими в гармонии со всем вокруг.

Словно прочитав мои мысли, она сказала:

– Уже пять лет прошло с тех пор, как я последний раз выходила за ворота этого дома. Среди моих друзей есть выдающиеся волшебники, чары, что наложены на эту землю, позволяют мне оставаться такой, какой я хочу быть, подобной моему возлюбленному Киото – древней и одновременно юной. Конечно, однажды мои дни подойдут к концу, но пока этого не произошло, я хочу соответствовать той единственной любви, что у меня осталась. – Она встала. – Но времена меняются. Многие из гостей этого дома видели другие страны и хотят привнести их часть в наш мир. От этого он пошел рябью, стал меняться быстро и до неузнаваемости. Мой дом, мое убежище от перемен тоже стало подвластно времени. Любить этот город, прячась от людей, что стали для тебя его частью? Нет, такой неполноценной любви, он не заслуживает. Мне приходится жить новым временем, даже если оно меня убивает. – Каори встала, раздвинула сёдзи за моей спиной и прошла в комнату. Вскоре она вернулась, держа в руках флакон. – Это средство изготовил один из лучших мастеров кампо. – Она отвинтила крышку и залпом осушила флакон. Ее красивое лицо пошло рябью, на миг став старческим и сморщенным, но затем оно снова вернуло былую красоту. Каори протянула мне руку. – Идемте, друг Мацуши-сана. Я представлю вас своему дому-миру, а взамен попрошу научить меня любить перемены.

Я знал, что она сумасшедшая, но признаюсь, что ее безумие казалось мне столь понятным, что я был им порабощен.

– Я не смогу. Во мне нет вашей любви к тому месту, что зовется родиной.

– Вам просто так кажется. Все из-за глупой боли. Она легко вычеркивает из памяти людей красоту. Позвольте мне на один вечер стать вашим проводником в мир без сожалений.

– Вы не справитесь.

Она улыбнулась.

– И печальный опыт – тоже опыт.

Каори околдовывала... Все в ней было прекрасным – взгляд, улыбка, движенья, она плела какой-то дивный кокон соблазна. Она была Киото, очаровательной, обманчиво доступной, но почти священной. Я не желал ее, но не из-за того, что меня останавливало знание ее точного возраста, просто я совершенно не умел очаровываться. Идти на поводу у иллюзий – это скорее недостаток, чем достоинство. Наверное, все имеют право на одну сказку. Эту Каори-сан придумала для себя и ради себя, я мог принять в ней участие, лишь став частью творимого действа, но не справился. Она впустую потратила на меня свое время. Мне было откровенно скучно слушать ее длинные истории о каждом из камней ее волшебного сада, любоваться отражением луны в воде и потягивать сакэ. Я не смог принять предложенную роль усталого путника, прибившегося к чужому очагу в поисках смысла в жизни. Когда мы вернулись с прогулки в ее дом, вволю набродившись по узким дорожкам сада, я ощущал чувство вины и счел нужным признаться в этом.

– Мне жаль. Ваш вечер, должно быть, прошел не так, как вы планировали.

Она привстала на цыпочки и, взяв мое лицо в руки, поцеловала в лоб. Этот поцелуй принадлежал старухе и, признаюсь, понравился мне куда больше, чем улыбки юной красавицы.

– Это моя лучшая прогулка за последние тридцать лет. Люди ведь очень редко понимают, чего на самом деле хотят, гонятся, как я сама, за мечтами. А вот вы точно знаете, что вам нужно.

Я покачал головой.

– Совершенно в этом не уверен.

– Зря. Просто подождите немного, дайте себе время во всем разобраться, однажды ваши мысли сложатся в ответ, и тогда… Я, наверное, не тот человек, что вправе давать советы, но попрошу – просто скажите судьбе, что вам надо, и не соглашайтесь на меньшее. Она будет юлить и торговаться в попытке вам чего-то недодать, но если по-настоящему знаешь, чего хочешь, то отринешь любые торги. У счастья не бывает заменителей.

Мне очень понравилось то, как яростно и рассудочно она это сказала. Похоже, слухи об этой женщине не были преувеличением, она умела находить нужные слова. Во мне поселилась злость, сравнимая с азартом. Я вспомнил о Сато и усмехнулся. Люди воскрешают нашу боль только до тех пор, пока мы сами им это позволяем. Бежать… Зачем? Если можно даже не сражаться, а просто безжалостно отрезать все то, что делает нас уязвимыми. Мне больше не нужно упреков – ни чужих, ни своих собственных. Да, я выжил и не знаю, что с этим делать, но что-то подсказывает, что остаток отпущенных мне лет нужно потратить не на сожаления.

– Я долго отсутствовал. Наверное, нужно вернуться к гостям. – Я протянул Каори руку. – Теперь я прошу составить мне компанию.

Она кивнула.

– С удовольствием. Только позвольте мне выбрать направление. – Она увлекла меня куда-то в сторону от звонких голосов и, раздвинув сёдзи, вздохнула не без сожаления.

– Те самые перемены.

Я мог ее понять. Современный бар, приличествующий маггловскому отелю, смотрелся в ее доме странным иноземным чудовищем. Публика в нем подобралась согласно месту, и единственный посетитель не вызвал в тот момент ни капли добрых чувств. Об обслуживающем его бармене я мог сказать то же самое. Все это укладывалось в одно слово:

– Нелепо.

– Северус, мы как раз только что о тебе говорили.

Я искренне не хотел знать, что именно.

– Виски, – потребовал оборотень.

Да, это определенно было выходом из сложившейся ситуации.

– Два.

Я подошел к стойке и сел на приличном отдалении от Люпина. Почему? Ничего нового. Этот человек всегда настораживал меня своей спрятанной природой. Обремененный какими-то нелепыми чувствами, он страшил еще больше. Я, к сожалению, не мог не верить в силу собственных зелий. Его унижение непременно доставило бы мне удовольствие, если бы не коснулось меня самого – обожгло растерянным взглядом, стиснуло в дрожащих руках. Наверное, стоило бежать без оглядки, но я вместо этого сел на табурет, после того как помог своей спутнице взобраться на соседний стул. Бежать – значило дать своим страхам волю, а если я хотел продолжать дело, ради которого вынужден был его терпеть, то их стоило как можно надежнее запереть.

Ямадо наполнил стаканы.

– Что налить вам, почтенная старушка?

Госпожа Каори рассмеялась, потому что, наградив ее коротким взглядом, Люпин предсказуемо смутился. Я и раньше замечал, что у него странный румянец: сначала алеет шея, следуя за ней, вспыхивают щеки, и так продолжается, пока пылать не начинают даже мочки ушей. Выглядит ужасно глупо, как термометр, показывающий степень его эмоций. Гейша заработала три бала по его личной шкале. Кажется, того неизгладимого впечатления, что на меня, на Люпина, она произвести не смогла.

– Старушка? – Он скрыл свое недоумение за бравадой. – Не знаю, принято ли в таких местах отстаивать свое мнение кулаками, но я готов отпустить этому типу пару затрещин, вынудив признать, что вы прекрасно выглядите.

Ну да, я как-то позабыл, что Ремусу Люпину всегда легко давались слова. В отличие от своих приятелей, один из которых был косноязычен, второй – иногда слишком похабен, а третий – непомерно льстив, оборотень умел выражать свои мысли красиво. Всегда с той толикой легкой неуверенности, что призвана была убедить собеседника в его искренности. Госпожа Каори попалась в ловушку и улыбнулась ему ласково, даже Мацуши, не желая прослыть грубияном, пояснил:

– А как еще мне называть собственную бабушку? По-моему "старушка" звучит достаточно нежно. Ты не находишь, Северус?

– Бабушку? – Зрачки Люпина удивленно расширились. Мне отчего-то стало искренне противно, что я так много знаю о нем, что способен безошибочно читать на его лице. Когда он взглянул на меня в поисках поддержки, ожидая, должно быть, схожего удивления, мне доставило особое удовольствие остаться равнодушным. Нет, ну, в самом деле, приятно уметь быть тем, кто смотрит на исток реки, а не любуется ее течением. Даже не зная родословной Мацуши, я не утратил свою невозмутимость.

– Ну, официально мы уже не родственники. Я ушла из семьи. – Госпожа Каори протянула руку, Ямадо наклонился, позволяя ей растрепать свои волосы. – Однако мой милый внук не спешит от меня отказаться. Что может быть приятнее для женщины, чем любовь ее потомков.

– Бабушка… – Повторил Люпин и залпом осушил стакан. – Знаете, ваша страна сведет меня с ума. Надеюсь только, что это сумасшествие будет приятным.

– Бабушка, – с улыбкой вторила ему Каори. – Мудрая дряхлая старушка, которая хочет немного вина из зеленых слив. – Мацуши наполнил для нее бокал. Женщина пригубила вино и снова потянулась за трубкой. – Я родилась в Британии. Моя мать была англичанкой, а отец, помешанный на любви к ней, бросил свою семью и уехал в незнакомую страну, культуру которой так и не смог принять. Она не принесла ему счастья, эта страсть. Оторванный от дома, он был очень несчастен. Я росла, впитывая его истории о Японии, как маленькая принцесса, рожденная для волшебной сказки, жадно ищет мир, что именно для нее предназначен. Когда моя мать умерла, мы вернулись на родину отца и его семья приняла нас обратно, я, наконец, нашла свое волшебство. Оно шло не от людей вокруг, а от этого колдовского города. Меня рано выдали замуж за дедушку Ямадо. Он был прекрасным человеком, но не умел любить так, как я того желала. У нас выросли двое замечательных сыновей, но когда муж умер, я поняла, что мне тесно в стенах собственного дома. Я желала жить по-своему. Учить других, видеть этот мир моими глазами, не отворачиваясь от его дремлющей красоты. Понять ее может лишь тот, чье сердце полно покоя и неистовой силы, истинной любви к себе, потому что мир вокруг не станет прекрасен, пока себя в нем ты не назовешь красотою.

– Звучит замечательно, но совершенно не понятно.

Странно, но я готов был ударить Люпина за то, с какой легкостью он продолжал напиваться, не прислушиваясь к тому, что хотели до него донести. Может, из зависти? Для него ведь все так просто… Избавившись от твари в себе, он легко полюбит человека, которым станет. А я? Как быть мне? Мои пороки не списать на чужую злую волю. Я испоганил свою жизнь совершенно самостоятельно, а значит, и строить заново ее смогу лишь своими усилиями. Никакие мастера кампо не заставят меня любить себя или верить в то, что кто-то другой это сможет. Я не поддаюсь лечению. Совсем. Мне не переложить ношу своего одиночества на чужие плечи, потому что глупо требовать от кого-то: «Сделай меня счастливым и беззаботным, не сможешь – прокляну». Только я сам в состоянии что-то изменить. Настроить новых стен и всякий раз сетовать, когда они пойдут трещинами, потому что эта волшебная старуха была права: мир не существует без населяющих его людей, и никому не дано застыть вне времени. Люпин, наверное, счастливец, он еще очень долго не поймет этого. Обретя свою свободу от полнолуний, некоторое время он просто проживет в мире с собой, и лишь потом заметит, что убить одного зверя – не значит обуздать всех. Ему будет недостаточно такой свободы. Но какой же он везучий, что может заблуждаться на этот счет.

Мацуши улыбнулся.

– Этот дом для тех, кто ищет радости, а не стремится утонуть в размышлениях. Ты, драгоценная бабуля, и так испортила мне настроение, впустив господина Сато, так что теперь будь добра загладить свою вину.

– Чего же ты ждешь от меня? Мой возраст отставляет лишь одну истинную способность ублажить гостей. Я могу попотчевать их сказкой, угостить легендой и обменять немного своей мудрости на их заинтересованный взгляд или улыбку. О чем вы желаете услышать, господа? Волшебники – такие сложные слушатели… Им нет никакого дела до искусства, они не желают рассуждать о живописи или политике. Чем же мне заинтересовать вас…

– О-бакэ? – предложил Люпин.

Госпожа Каори лукаво улыбнулась.

– Конечно... – Она встала с табурета и зашла за стойку, выдворив из-за нее внука. – Давайте поговорим о духах.

– Духах?

Женщина налила Люпину еще выпить.

– Разумеется, мой драгоценный гость. Вся магия в этом мире – это проявление особой силы, и зиждется она отнюдь не в теле каждого из избранных служить ей. Мы, японцы, считаем ее сосредоточием душу. У некоторых она свободна, у иных заключена в плен чужой воли, в капкан незримого духа. Известно два типа духов, способных менять по собственному желанию плоть одержимого ими: кицунэ и тануки. Далекие от колдовства обыватели порою считают людей-носителей духов – самими духами, но это не так. Человек становиться о-бакэ от рождения, с чертами отца или матери получив свою одержимость, но он не дух, а просто порабощенное существо из плоти и крови. Поэтому мой внук, никогда не питавший особого почтения к традициям, а значит, не признающий их приговора, решил, что околдованную душу можно освободить. Он хвастался мне, что достиг в этом успеха с помощью женщины, что отказывается признавать поражения, и юного мастера кампо, который благодаря знаниям предков способен не только исцелять тело, но и врачевать саму душу.

Ямадо кивнул.

– Аяку действительно особенный. Его сила огромна.

Я вспомнил бледные щеки юного мастера, и во мне снова проснулась тревога.

– Постой… – Странно, что я не задался этим вопросом, когда изучал материалы их исследований. – Ты хочешь сказать, он – единственный специалист по кампо, который работал в твоем проекте? Никто другой не способен был использовать методику исцеления о-бакэ?

Мацуши пожал плечами.

– Во всей Японии насчитывается триста тридцать семь носителей духа о-бакэ. Из них двадцать приняли участие в эксперименте и после его успеха на лечение согласились еще триста три. Аяку не просил себе помощников и прекрасно справился со всеми случаями. Возможно, он мог бы обучить других мастеров, но этого просто не потребовалось. Сейчас, когда мы пробуем метод на вервольфах, которых в мире намного больше, нам, разумеется, нужен массовый метод. Для этого я тебя и пригласил. В твоем контракте четко указано, что цель работы вашей группы – не просто достичь результата, но и выработать схему широкого применения наших техник.

Слова Ямадо меня несколько упокоили. Я по натуре параноик и часто ищу проблемы там, где их иногда не бывает, вот только чертов Люпин подлил своим вопросом масла в огонь.

– Значит, этот ваш дух о-бакэ не передается с укусом? – Он нахмурился. – Тогда, возможно, он – нечто совсем иное, чем природа оборотня?

Я знал это с самого начала. Ничего нового он не сказал, но в моей голове уже начали роиться рецепты и формулы. Из их сопоставления выходило что-то не слишком хорошее, смысла чего я понять не мог. Ненавижу в поисках ответов находить лишь еще большее количество вопросов.



Глава 5:

***


Скучные дожди,
Сосны разогнали вас.
Первый снег в лесу.


Признаться, я был куда трезвее, чем хотел выглядеть, вот Итори ничего изображать не пришлось. Мацуши хмуро смотрел на раскрасневшуюся девушку, то смеющуюся, то безвольно повисающую, цепляясь за плечо своего друга.

– Клянусь, никто из нас не решится вернуть Сюдзи Цацуми его драгоценную внучку в таком плачевном состоянии. – Ямадо взглянул на Танаки-сан так, будто та была виновата во всем случившемся.

Женщина смутилась и закусила нижнюю губу.

– Я могу связаться с ним и сказать, что мы все вынуждены были остаться в лаборатории на ночь. Пусть она переночует в отеле. Снимем ей номер.

– Нет, нельзя оставлять ее одну. Аяку, надеюсь, вы позаботитесь о своей подруге?

Юный мастер кампо отчего-то вспыхнул.

– Господин Мацуши, я хотел бы сегодня поговорить с вами. Вы не могли бы…

Ямадо взглянул на него, и мне, признаться, этот взгляд не понравился. Так удав может смотреть на мышь, которая уже оказалась в его террариуме. Словно он может съесть ее в любой момент, но однообразное меню ему порядком наскучило, да и зачем убивать зверушку, если с ней можно еще вдоволь поиграть.

– В другой раз, Аяку.

Тот кивнул, выглядя при этом совершенно несчастным.

– Хорошо. Я присмотрю за Итори, но куда мы денем мистера Люпина? Боюсь, в моей квартире только одна гостевая комната.

Чужие взгляды и острая необходимость куда-то деться меня, признаться, смутили. Терпеть не могу причинять неудобства. Доставляя беспокойство приятным людям, я иногда чувствую себя совершенно больным.

– Ничего страшного, я прекрасно переночую в отеле.

– Только кому-то все равно придется его для вас подыскать, – заметил Ямадо, уже собираясь выбрать из толпы моих коллег столпившихся у ворот и явно не стремящихся принять на себя роль провожатых, ритуальную жертву.

– Зачем из всего делать проблему? – Чего я не ожидал – так это того, что Снейп, уже исхитрившийся переодеться в нормальную одежду и прячущий свой гигантский нос в причудливом нагромождении несколько раз обмотанного вокруг шеи шарфа, проявит к моей судьбе хоть какой-то интерес. – Люпин переночует у меня.

Когда его пальцы легли на мой локоть, я не знал, что и думать. Похоже, не я один. На лицах присутствующих отразилось не меньшее недоумение.

– Что? – Снейп хмуро взглянул на Ямадо. – В моей квартире при желании можно разместить на одну ночь десять человек, а не то что одного оборотня. – Идем, Люпин.

Я не нашел подходящих слов. Что-то во мне не было радо. Даже не знаю – предложению или тому, как тот, кто его сделал, смотрел – будто сквозь меня.

– Но…

– Мерлин, не начинай спорить из-за такой ерунды. – Пальцы Снейпа сжались еще сильнее, и он аппарировал вместе со мною раньше, чем я нашелся с ответом.

Проулок между двумя высотными домами был пуст и в нем воняло кошачьей мочой.

– Черт! – Снейп протиснулся между стеной здания и мусорными баками, ударившись об один из них коленом.

– Вообще-то, я не настолько пьян, чтобы… – С этим человеком я никогда не умел подобрать подходящий способ выразить свои чувства или выбрать для них правильный момент.

– Отлично. Можешь спать на лавочке в ближайшем парке.

– Что?

– Я не навязываю тебе свое гостеприимство, Люпин. Мы в Токио. Хочешь бродить по незнакомому городу в поисках отеля? Вперед. Но обычно, когда кто-то делает тебе одолжение, просто говорят спасибо.

Снейп раздраженно вышел на освещенную огнями улицу, я последовал за ним. Пока я пролез между баками, он уже стоял у двери высотного здания, зло поглядывая по сторонам.

– Спасибо, Северус.

Он хмуро кивнул и сделал шаг вперед, стеклянные двери разошлись в стороны. Ночной швейцар, скучающий в холле, поспешно спрятал за спину какой-то журнал и вытянулся по струнке.

– Доброй ночи, мистер Снейп. – Мужчина взглянул на меня с любопытством. Я решил, что он имеет на это право: в традиционном костюме с собственной одеждой и ботинками в руках я, наверное, выглядел довольно нелепо. Пришлось виновато улыбнуться. Уголок губ швейцара приветливо дернулся в ответ. Мы, кажется, нашли общий язык за то время, пока Снейп рылся в карманах своего пальто.

– Ключ, – хмуро сказал он.

– Забыли? – Вздохнул швейцар. Глаза он немного закатил вверх, будто поясняя, что это уже сложившаяся традиция.

Снейп достал из кармана пластиковую карту и удивленно моргнул, словно не веря тому, что именно ее держит в руках.

– Нет. – Выглядел он при этом отчего-то совершенно растерянно.

– Ранний склероз?

Он опомнился, снова став хмурым.

– Ночевка на улице.

Разумнее было заткнуться, что я, собственно, и сделал. Напоследок подмигнул швейцару, тот, уже не стесняясь, улыбнулся мне в ответ. Ему Снейп определенно не нравился. Возникает вопрос: почему мне всегда так искренне симпатичны люди, которые недолюбливают Северуса? Со сколькими загадками в своей душе мне еще придется столкнуться… Впрочем, я чувствовал себя слишком пьяным и уставшим, чтобы немедленно приступить к решению каких бы то ни было задач.

Звякнули двери лифта. Снейп сразу забился в угол кабины, желая максимально увеличить разделявшее нас расстояние.

– Последний этаж.

Я покорно нажал на кнопку. Мы молчали все время, пока лифт стремительно летел вверх, и в этой тишине было что-то настороженное. Он, казалось, не знал, что ему со мной делать, а я понятия не имел, что думать. У двери квартиры Снейп пару секунд постоял в нерешительности. Я его понимал, мне все происходящее тоже отчего-то казалось плохой идеей, но замок, в конце концов, щелкнул. Снейп, едва я переступил порог, отрезал нам путь к отступлению и, хлопнув дверью, скомандовал:

– Снимай обувь.

Северус зажег свет и наклонился, развязывая шнурки на туфлях. Я зачем-то последовал его примеру, хотя для того, чтобы просто скинуть гэту, странные деревянные штуковины, дополнявшие мой наряд, наклоняться, вроде, не нужно было. Осознал собственную глупость я уже после того, как со всей силы ударился лбом о копчик Снейпа. Он выпрямился, невольно оттолкнув меня назад, я рухнул на пол вместе с подставкой для зонтов.

– Господи! Никогда в жизни я не видел ничего более нелепого. Ты можешь хоть полчаса вести себя как все нормальные люди? – Северус отодвинулся от меня на безопасное расстояние и как можно быстрее снял обувь, сунув ее на полку, напоминавшую кучу установленных друг на друга ящиков. Затем, избавившись от пальто и шарфа, поспешно ушел из огромной комнаты, одновременно служившей столовой, гостиной и кухней.

Пока он отсутствовал, я встал, разулся, вернул стойку для зонтов на место и позволил себе немного осмотреться. Про квартиру Мацуши можно было сказать только одно: человек, который ее покупал, больше всего ценил свободное пространство. К сожалению, это, похоже, была его единственная склонность, потому что мне это жилище казалось совершенно неуютным. В нем отсутствовала какая-то важная составляющая, что делает четыре стены домашним очагом. У меня был большой опыт скитания по разного рода углам. В некотором роде я был экспертом в том, что нельзя назвать домом. Вот с позитивными итогами хуже. К местам, в которых мне действительно нравилось бы жить, можно было отнести лишь Хогвартс. Может, Снейп относился к этому так же и ему без разницы, где есть и спать, если идеал все равно недостижим?

– Вот, – Вернувшись в комнату, Северус сунул мне в руки кипу каких-то вещей. – Ванная – первая дверь под лестницей. – Он указал на диван рядом с огромным прикрученным к стене плоским телевизором. – Спать будешь здесь. Еда в холодильнике в полном твоем распоряжении, только обращай внимание на наклейки. Хотя нет, забудь. Я сам уже не помню, какой цвет что обозначает. – Снейп нахмурился. – И как отличить, что с мясом, а что – нет… Короче, ничего не ешь.

– Я и не хочу.

– Замечательно. – Он отвернулся и взмахом палочки погасил свет, оставив горящим только тусклый светильник над дверью. – Спокойной ночи.

Глядя, как он поднимается на второй этаж по шаткой конструкции из стекла и металла, именуемой лестницей, я вздохнул. Ждал от своего визита в его квартиру чего-то другого? Нет, не ждал, я, кажется, вообще не склонен к пустым ожиданиям, хотя признаюсь, что в ту ночь они у меня были. Наверное, мне самому, чтобы понять, что происходит с нами, требовался разговор. Нет, не конструктивный, простой человеческий треп, и он мог бы на меня даже орать, но я бы понял – ко всему сказанному мной под действием зелья он отнесся хотя бы с интересом. А мне нужно его любопытство? Нет. Я определенно чертовски запутался, но это молчание, странное гостеприимство и тут же демонстрация полного безразличия коробили. Я так унизился перед ним, а он… Ему нет до меня дела, чтобы, не смущаясь, предложить ночевку на диване. Конечно! Снейп просто не думает обо мне. Я для него совершенно не важен. Так было всегда. Исключение составляла лишь одна ночь, когда я его едва не убил. Ну да, тогда он определенно кого-то заметил, но, скорее всего, не меня, а всего лишь тварь, что каждое полнолуние брала власть над телом, принадлежавшим Ремусу Люпину. Как же меня это злило...

Чтобы избавиться от собственного гнева, я растормошил принесенную кучу вещей и, глядя на них, рассмеялся. Может, Снейп и не был гостеприимным хозяином, зато чертовски основательным: я получил два пледа, подушку, однотонный махровый халат и полный пакет услуг гостиницы средней руки, начиная от полотенец и зубной щетки и заканчивая одноразовыми бутылочками шампуня и геля для душа. Наверняка все это хранилось в недрах неуютной квартиры, но то, что Снейп счел нужным притащить мне все скопом, как ничто иное демонстрировало его растерянность. Неужели что-то в моих словах его задело за живое? Я оборвал поток собственных мыслей. Думать дальше было опасно. Да, я боялся в погоне за прошлым, не до конца понятными иллюзиями в очередной раз подвергнуться унижению или, того хуже, до основания разрушить свою жизнь.

Решение ничего не делать далось мне на удивление легко. Я воспользовался душем, израсходовав содержимое бутылочек. Почистил зубы и, немного размяв слишком жесткую подушку, устроился под мягкими, совсем не колючими пледами.

Снейп жил какой-то своей далекой от меня жизнью. По крайней мере, об этом свидетельствовал шум воды, что лилась в ванной на втором этаже. Этот звук меня убаюкивал. Я даже не взглянул, что происходит, когда по балкончику, опоясывавшему гостиную, прошлепали его босые ступни. Скрипнула дверь, и я отчего-то сразу провалился в сон. Говорят, он у алкоголиков крепок, но не долог. Истинная правда.

Когда я проснулся, мучимый жаждой, на улице было еще темно. Только крохотный светильник у входа по-прежнему скупо освещал комнату. Я прошел на кухню и заглянул в холодильник. Еды у Снейпа действительно было много, вот только что именно хранилось в многочисленных пластиковых контейнерах – для меня, как и для временного хозяина квартиры, так и осталось загадкой. Что порадовало – так это наличие пакета с шоколадным молоком, хотя именно он окончательно развеял мои надежды на то, что Снейп имеет хоть какое-то отношение к содержимому хромированного монстра. Налив себе полный стакан, я осушил его залпом. Вкус был изумительный, сладкий и нежно-сливочный. Решив не беспокоиться о приличиях, я, сполоснув посуду, нагло присвоил весь пакет и вернулся с ним к дивану. Зачем при этом бросил взгляд на второй этаж? Сам не знаю. Просто посмотрел и… Дверь в одну из комнат была приоткрыта. Мой скромный опыт отношений говорил, что это определенно выглядит как приглашение. Сириус всегда бросал дверь в свою спальню в особняке на площади Гриммо незапертой только тогда, когда хотел меня в ней видеть. Черт… Я сел на диван. Мысли путались. Даже само предположение, что Снейп притащил меня сюда ради секса, казалось нелепым, но спрашивая себя, зачем он вообще это сделал, я тоже не находил ответа. Глупее этих рассуждений были только мои собственные желания. При мысли, что он действительно какое-то время ждал меня, пока я спал или решал загадку холодильника, мои плечи непроизвольно распрямились, рука принялась поправлять волосы, и я, черт возьми, даже выдохнул в собственную ладонь, чтобы убедиться, что у меня изо рта не слишком воняет перегаром. В ту же секунду я возненавидел себя за все эти дерганья. Человек с таким количеством седины на висках не должен вести себя как школьник, ждущий первого свидания. Объяснений этой приоткрытой двери могло быть множество. Просто я нынче такой пьяный, сумасшедший и озабоченный, что вижу в ней какие-то знаки. Возможно, она вообще ведет в ванную, и Снейп просто забыл ее закрыть. Он же рассеянный… Странно, но теперь я знал о нем даже это. Может, в этом и крылась главная проблема? Я стал узнавать его с той стороны, с которой никогда и не предполагал познакомиться. В последние двадцать четыре часа его в моей жизни было слишком много. Я устал от чего-то, но был не в силах понять, от какой именно из множества глупых мыслей. Внутренний зверь посмеялся надо мной и в кои-то веки резонно заметил: «Иногда проще узнать ответ, чем плодить все новые вопросы». Я встал, крепче вцепившись в пакет, словно он – мой соучастник. Поднялся по лестнице. Конструкция была какая-то жуткая: каждая ступень – будто на стальных подвесах, и они так раскачивались под ногами, что голова начала кружиться, и я, тихо выругавшись, вцепился свободной рукой в перила. Преодолев всего один пролет, я решил, что спускаться вниз уже совершенно не хочу, и лучше бы Снейпу было…

Что именно – я так и не понял, потому что в тот момент, когда эта мысль пришла мне в голову, уже заглядывал в приоткрытую дверь. И стало очевидно, что отступать все же придется. Снейп ждал в гости сквозняк, прохладную сырую осень, но совершенно точно не меня. Все окна в его спальне были распахнуты настежь, ветер трепал легкие полупрозрачные занавески и мои порядком изношенные нервы. Обкусанный с одного бока диск луны заливал холодным безжизненным светом постель, на которой, словно гусеница, все еще мечтавшая однажды превратиться в бабочку, спал, завернувшись в кокон из одеял, человек, к которому я, со всей очевидностью, не был равнодушен. Определение моего чувства к Северусу Снейпу было найдено. Я даже название ему в тот момент придумал: «болезненное любопытство». Оно действительно было весьма горьким. Один легкий укол, крошечная догадка – и вот я уже готов снова утонуть в собственном прошлом. Переосмысливая его, пытаясь понять, что же в нем было не так, как я привык помнить. Глупость… Просто я не умею ценить свое настоящее. Никогда не умел, наверное. Мне всегда нужно было больше, чем у меня есть. Когда я был юн, окружен друзьями и мой мир был по-настоящему хорош, я то и дело искал в нем недостатки. Снейп, да и все вокруг, относились ко мне не так, как я того хотел, Джеймс был слишком снисходительным, Питер – льстивым, а Сириус – ветреным. Стремился ли я что-то объяснить людям вокруг меня? Рассказать, что я чувствую, о чем думаю? Нет, я не пытался. Вместо этого заставлял себя быть добрым и терпимым. Моя покладистость не была искренней, в душе я иногда негодовал, злился, мечтал затеять ссору, когда мое мнение отличалось от взглядов товарищей, но я ни разу этого не сделал. Конечно… Я же оборотень! Они и так сделали мне огромное одолжение, протянув руку дружбы, так что вовсе не обязаны прислушиваться к моим словам или оправдывать какие бы то ни было ожидания. Потом было только отчаянье. Мне казалось, что мой мир рухнул в одночасье. В одну ночь я потерял всех, кто был мне особенно дорог. Джеймса, Сириуса и даже Питера. Что я сделал? Пытался разобраться в своих чувствах? Нет, мне нужен был кто-то, кто сделал бы это за меня. Я обивал пороги аврората в попытке добиться свидания с Сириусом. Что бы он ни сказал мне, я готов был поверить в его слова. Просто чтобы вернуть себе почву под ногами, найти, ради чего мне стоит продолжать жить. Даже когда с помощью взятки мне удалось добиться разрешения увидеть его перед отправкой в Азкабан, Блэк отказался от свидания. Тогда это показалось мне доказательством его вины. Отчего же я, мучимый своей огромной любовью, просто отступился, ушел в многомесячный запой со всеми его атрибутами вроде долгих диалогов с бутылкой о том, какая я пропащая душа? Где я был, когда решалась судьба маленького Гарри? Оправдывал себя тем, что оборотню все равно никто не доверит его воспитание? Я ужасный человек… Да, признавать это трудно, но я действительно ужасен, и Снейп каким-то образом понял это, бросив в мою сторону всего один взгляд. Он имел полное право меня презирать. Кто-то же должен был, потому что я не справлялся. Всегда находил себе всего одно, но самое надежное оправдание – я же оборотень. Не человек вовсе. От меня, наверное, и не ждут особой человечности, да и не способен я ни на что, кроме жалкой пародии на нее.

Я тихо вошел в комнату и сел на край огромной кровати. Такие отчего-то продолжают упрямо именовать двуспальными, хотя на этой вполне спокойно могло разместиться человек восемь, ни разу за ночь не столкнувшись коленями. Снейп в ворохе одеял как-то совсем потерялся. Ну да, я, кажется, даже улыбнулся, думая о том, что он сейчас выглядит удивительно хрупким. Впрочем, он всегда оставался таким. Просто было что-то в его характере… Джеймс, который никогда не бил слабых, воспринимал его не только как достойного противника, но и как опасного соперника. В маленьком худом мальчишке с непомерно большим носом и колючим взглядом чувствовался такой несгибаемый внутренний стержень, что, даже бросаясь вчетвером на одного, каждый из нас задавался вопросом: «А справимся?» Мы сумели. Сейчас, глядя на горькую морщинку между его бровей, я сожалел об этом. Странно: всего несколько уколов иголками, смоченными, казалось, в самой истине, а какая огромная правда мне открылась. Ничто никогда не оправдает ложь. Не ту, которая для других, а сокровенную, когда никого, кроме самого себя, человек и не старается обмануть. Когда-то я испытывал очень много чувств, а признать осмелился лишь самые очевидные. Те, которые укладывались в мои представления о том, что именно делает жизнь легче. Я же страдалец, твою мать! Долбаный оборотень! Это извиняло меня в глазах многих, но не Северуса Снейпа. От меня до встречи с ним люди отворачивались лишь по этой причине. Он первый, кто увидел во мне только человека, и я не мог простить его за то, что Ремус Люпин ему попросту не понравился.

– Ты извини меня. За все…

Наверное, я тихо каялся не перед ним, а перед собой. Всеми теми, кого успел обмануть в погоне за собственным самообманом. Перед сколькими же людьми я был виноват… Вот так сходу мне вспомнились лишь три собственных греха. Самый большой – Сириус, с его яркими, как звезды, глазами и колючей небритой щекой, которой он прижимался к моему плечу, тихо посмеиваясь.

– Знаешь, Реми, чем больше люди рассуждают о себе как об умниках, тем вероятнее, что они попросту идиоты. Почему я не захотел тебя увидеть? На меня тогда вешали всех собак подряд, пытались установить мои так называемые связи и выяснить, кто еще из моего окружения может быть Пожирателем Смерти. Я просто не желал, чтобы Крауч рылся в твоем прошлом и таскал на допросы. Я хотел, чтобы у тебя все было в порядке.

– Не было. – Тогда вместо того, чтобы его понять, я старался переложить на Сириуса часть ответственности за собственную боль. Он не отказывался от нее. Добровольно болел и за меня, и вместе со мной, а я… Я просто снова за улыбкой похоронил свое недовольство тем, что мои мечты осуществляются не совсем так, как я того желал. Моя такая старая, такая истерзанная и вымученная большая любовь в итоге отчего-то не сделала меня счастливым.

Я тяготился ею. Мне даже страшно представить, что Сириус это почувствовал. Нет, я далек от мысли приписывать ему слишком большую ранимость, даже если он действительно чувствовал ко мне все то, о чем иногда говорил… Если именно я был тем, кто ему нужен… Нет. Это не убило бы его. Он был достаточно сильным, чтобы не позволить мне себя уничтожить. У него был Гарри. Он бы жил ради Гарри, сражался за него до последней капли крови, и все отличие между тем, о чем я думал тогда и понимаю теперь, заключается лишь в том, что я готов признать: Сириус был умнее меня. Он чувствовал сильней и ярче, потому что удобных оправданий, чтобы быть подонком, у него никогда не было. Он нес полную ответственность за каждый из своих необдуманных поступков.

Откинувшись на спину, я как-то сразу понял, что искренне ненавижу слишком мягкий после ночевок на футоне матрас именно в силу того, какое ощущение уюта он мне дарит. Я отхлебнул молоко из пакета и удивленно воззрился на босую ступню Снейпа. Он даже прятался неумело. Из кокона одеял торчало слишком много фрагментов его нескладного тела. И эта дурацкая пятка… Я ее даже потрогал, чтобы убедиться, что она самая обычная, по-человечески теплая. Странные у меня были фантазии. После возвращения в Хогвартс я искренне пытался наладить отношения с Северусом. Другие преподаватели готовы были легко протянуть мне руку дружбы, но их одобрения я отчего-то совсем не искал, а вот признания моих талантов Снейпом мне хотелось отчаянно. Чтобы он увидел, какой я замечательный учитель. Что во мне всего один недостаток, и он связан с тем, над чем я не властен. Разумеется, он категорически отказал мне в уважении. Снова... Он снова проделал этот свой чертов фокус, и я злился не как взрослый мужчина, а как маленький мальчик, и мстил так же по-детски. Было ужасно непрофессионально позволять своим ученикам высмеивать коллегу, однако я наслаждался представлением, устроенным Лонгботтомом, и теми смешками в учительской, что за ним последовали. Снейп был в ярости. О, как он бесновался, пока я с улыбкой оправдывал все произошедшее простой случайностью. Мне верили все, кроме него. Он просто знал правду, видел во мне червоточину, которую не замечал даже я сам. Почему же я так навязчиво добивался его внимания? Может, оттого, что мне он казался монстром? Таким же чудовищем, как я сам, – одиноким, запертым в клетку собственных кошмаров. Чудовища ведь должны быть снисходительнее друг к другу, разве нет?



Глава 6:

В комнате было холодно, и я быстро замерз. Собственное поведение меня отчего-то совершенно не смущало. Поставив на пол пакет с молоком, я лег на кровать и начал отвоевывать у Снейпа часть одеяла. Спал он, как выяснилось, крепко, как человек, чья совесть обманчиво чиста. Никакого сопротивления моим посягательствам. Северус лишь недовольно поерзал, когда мои ледяные ступни коснулись его ног. Мы лежали на одной подушке, лбом ко лбу так близко, что мое дыхание невольно участилось. В бледном лунном свете Снейп казался мне загадочным и волнующим. Впервые я мог неспешно рассмотреть его лицо, плавную линию губ с чуть опущенными вниз уголками. Его ресницы были густыми, но не короткими, как обычно это бывает у мужчин, а какими-то по-девичьи длинными. Дивные ресницы… Они вуалью ложились на темные полукружья теней, свидетельствовавших о накопившейся огромной усталости их хозяина. Осторожно я коснулся пальцами крохотных черных копий – жесткие, воинственные, замечательные. Они подходили к ломаной линии бровей и горестной складке между ними. Обманчивые ресницы... Как все в этом странном человеке. Я никогда не считал его безобразным или отталкивающе некрасивым. Впрочем, от совершенства Снейп тоже был очень далек, но все же в нем таилась какая-то особая магия. Та, что заставляет людей очаровываться, будто против воли. Я понимал, почему Мацуши не смог устоять перед нею. Северус был загадкой, которая очень много сулила тому, кто сумеет верно ее разгадать. В его черных глазах, под всеми завалами накопившегося в них презрения и показного безразличия, таились не жестокость и равнодушие, а беззащитность, ранимость и чувственность. Да, я знал, что он умеет чувствовать как никто другой, любить до полного опустошения, так обнажая душу, как и менее здравомыслящие люди никогда бы не осмелились. Снейп определенно был рабом своих страстей, может, поэтому все еще продолжал медленно тлеть от любви, которая в любом другом давно бы прогорела. А я… Я понял о себе не слишком много. Только одно, если честно – что отчаянно его хочу. Он меня возбуждал, такого страстного стремления собственной плоти к кому-то я давно не чувствовал. В тот момент я даже вспомнить не мог, случалось ли со мной вообще подобное. Моя эрекция была почти болезненной, пальцы, которыми я осторожно касался его лица, отчего-то дрожали, дыхание было порывистым и горячим. Губы, которыми я, наконец, коснулся его рта, были сухими. Никакой пошлости. Одна сплошная пошлость... Крохотная уступка собственному жадному любопытству – и мне уже было мало его пахнущего мятной зубной пастой дыхания, стремившегося пробраться в мой собственный рот. Я скользнул языком по губам, хотел лишь добавить немного влаги своим, но вышло, так что разомкнул им губы Снейпа. Он ответил на поцелуй! Нет, возможно, все было не так, и во сне он был не в силах понять, что с ним происходит. Мне тогда было не до размышлений, почему. Его язык двигался в такт с моим, руки легли мне на грудь, может, в попытке оттолкнуть, но, коснувшись кожи, забыли, зачем там оказались. Я вложил в поцелуй все свое умение, сжал Снейпа в объятьях, безжалостно царапая и лаская узкую спину.

У меня просто слов не находилось, чтобы описать ими, какой он был. Ни Сириус, чье тело даже после Азкабана казалось мне эталоном мужской красоты, ни Тонкс с ее многообразием форм и полной раскованностью в постели никогда так не околдовывали меня, превращая из разумного человека в одержимого своей добычей хищника. Это была даже не любовь, а одержимость… Огромная нежность, смешанная с неконтролируемой похотью, и я на самом деле не знал, что во мне победит. Впервые мы с моим внутренним волком были заодно, он так же разрывался между желанием сожрать этого человека и спариться с ним, почувствовать себя частью чего-то – не одиноким. Конечно, было неправильным вот так использовать того, кто ничего не понимает, ни черта к тебе не чувствует, но я не остановился. Потом пришлось искать себе оправдания, потому что, смотри я хоть на что-то, помимо него, наверняка заметил бы на тумбочке целых три флакона из-под зелья «Сон без сновидений». Такая доза свалила бы даже кентавра, что уж говорить о простом волшебнике. Но все это было потом… Тогда то, что он не противится моим ласкам, казалось подарком судьбы, и я, покрывая поцелуями его впалый живот, украшенный узкой дорожкой черных волос, фантазировал, что Северус притворяется, что он хочет меня с той же силой, просто мы оба не можем найти этим чувствам объяснения. Впрочем, я даже не искал. Только стягивал с него какой-то балахон наподобие тех, что волшебники мнили одеждой, максимально удобной для сна, и одной рукой ласкал бледные соски в попытке придать им немного цвета, а второй скользил между теплыми ягодицами, вторгаясь пальцем в расслабленное кольцо мышц. Внутри он был горячим, гладким и очень покладистым… Спящий Снейп был большим, чем все мои даже несуществующие ожидания. Я наслаждался им. Он оказался чертовски прекрасен! Черты лица смягчились, рот был приоткрыт. Северус безмятежно спал в моих объятьях, в кои-то веки уязвимый и беспомощный, обнаженный…. Не помню, как разделся сам. Просто выскользнул из халата и вытолкал эту ненужную тряпку из-под одеял. Снова поцеловав его в губы, я уже не мог остановиться: принялся целовать шею, волосы, узкие ладони, от которых исходил горький, въевшийся в кожу запах зелий. Этот человек сводил меня с ума с первого дня, когда я его увидел. А он был очень хорош в своем умении превращать Ремуса Люпина в законченного психа. Я насмотреться, насытиться им не мог. Ну что за человек? Прямые волосы рассыпались по подушке, неправильные, но от этого особенно волшебные черты лица, худая фигура, которая могла бы принадлежать высокому сутулому подростку, но не зрелому мужчине. Отчего-то рядом с ним я казался себе чертовски сильным, каким-то значимым, хозяином ситуации. Рассматривал Северуса, как владелец смотрит на свою собственность. С гордостью отмечал мышцы его пресса, выпуклые квадратики, обтянутые тонким слоем белой, как мел, кожи. Ничего лишнего. Только плоть, кости и мышцы… Узловатые бицепсы, четкий рисунок икр и стройный столб шеи. От пупка вниз спускалась узкая стрелка черных волос, расширяющаяся в области паха. У Снейпа было отличное тело, не безупречное, но, покрывая поцелуями вязь шрамов, я видел в них не недостатки, но отметины, метки моего былого безумия, ставшего частью чего-то настоящего. Моя рука нежно гладила его грудь. Губы и пальцы дразнили соски, которые стали твердыми и яркими, словно жемчужные бусины исключительно по моей прихоти превратились в рубины. Окончательно потеряв голову, я стал покрывать поцелуями его шею, оставляя там новые метки. Эти свидетельства того, что я безумец, возникали на его белой коже удивительно легко, даже во мраке ночи я мог разглядеть каждую их них. Мне хотелось насладиться им сполна, напиться допьяна, за все эти годы вынужденных метаний. Отчего-то я точно знал, что этой ночью у меня не будет чувства, что я делаю что-то не так. Все наконец сложится, и я буду там, где всегда хотел быть, с тем, с кем хочу… Моя левая рука мяла ягодицы Северуса, а правая поглаживала мой собственный член, размазывая по нему естественную смазку. Что насчет здравомыслия? Я даже не пытался его в себе пробудить. Не знаю, почему… Мысли о моем волке или Тедди меня обычно не оставляли ни на секунду, но в ту ночь их не было. Я слишком желал его, чтобы искать способы себя остановить, цепляться за запреты…. Снейп был большим, чем я мог себе позволить, но он стал единственным, чего я по-настоящему хотел. Должно быть, поэтому, я, вволю насмотревшись на его достаточно большой и красивой формы член, не ограничился этим, а, раздвинув стройные ноги Северуса, пристально вгляделся в темное отверстие между ягодицами. Наверняка никто еще не смотрел на него с такого ракурса. Он бы никогда никому по доброй воле не позволил узнать себя таким раскрасневшимся от поцелуев, открытым, беспомощным и уязвимым. В голове мелькнула шальная мысль: «Он впустил меня в свой дом, потому что обманулся моей приветливой маской, именно так, как я того всегда желал». Снейп в кои-то веки счел меня хорошим человеком, безопасным… Он заблуждался. Мы оба ошиблись. Я не был хорошим и порядочным Ремусом Люпином, я хотел его трахнуть. Больше, чем Сириуса, сильнее, чем Нимфадору, и если сравнивать желания, то только мое стремление похоронить оборотня внутри себя было столь же страстным. Мой член почти болел от необходимости хоть немного потянуть время, как-то подготовив любовника...

На этом все закончилось. Жизнь – чертовски коварная штука, и стоит тебе просто довериться судьбе, как расплата следует незамедлительно. Снейп распахнул глаза. Всего один короткий взгляд, но он смог выразить им столько гнева, что я невольно отшатнулся. Так он мог смотреть лишь на худший из своих кошмаров. Особенно мерзкую тварь, которой я, по сути, и являлся.

– Что за… – Он не договорил, потратив еще один взгляд на оценку ситуации. Отсутствие на нас одежды, мои руки, разводившие в стороны его колени… Снейп был шокирован? Хуже – он испугался. Поспешно сунул руку под подушку. Одно резкое движение – и мне в грудь уперлась волшебная палочка.

– Я убью тебя. – У него дрожали губы. Свободной рукой Северус попытался натянуть на себя спасительное одеяло. Лежа подо мной, он сделать этого не мог и истерично выругался. – Черт! Убирайся…

– Я все могу объяснить. – Никогда не говорил более идиотской фразы. – Хотя нет, не могу… – Я огляделся в поисках идей для достойного ответа и как раз в тот миг заметил эти проклятые флаконы. Иллюзии рухнули. Черт! Даже после полнолуний не чувствовал себя так скверно. Оборотень я или нет – кажется, сейчас это ничего не меняло. Оправданий не было, но я их искал. – Послушай, Северус…

– Империо. – Его голос прозвучал удивительно спокойно. – Уходи.

Я сопротивлялся, как мог. Помню, в попытке не подчиниться, даже сбил чертов пакет с остатками молока и едва не грохнулся с лестницы. Но ничего не вышло, его желание меня выставить было сильнее, чем мое стремление остаться. Только оказавшись голым в коридоре на этаже, я кое-как справился с чарами. Я сел на пол у захлопнувшейся за мной двери и тихо выругался. Мне было плохо, тело все еще мучилось от возбуждения, а мысли терзались раскаяньем. Дверь снова открылась, и я вскочил на ноги.

– Северус…

Ворох моей одежды полетел мне в лицо. Один из ботинков больно ударил в лоб, и дверь снова захлопнулась. Самый лаконичный из возможных ответов. Нам не о чем говорить. Он не хочет слышать оправданий, а я не в силах их выдумать. В памяти надежно отпечаталось, как долго Снейп умеет презирать, так что это, наверное, навечно… Черт, ну отчего же я так увлекся? В силу каких причин отверг всякую разумность? Что дальше? Тарабанить в эту проклятую дверь, пока в кровь не собью кулаки? А у этого действия есть смысл? Он все равно не откроет, а я… Трус. Да, должно быть, так и есть, потому что мой мозг уже вовсю цеплялся за рациональные мысли. Возможно, я просто жалкий педик, который давно не трахался с мужчиной, и от этого у него уже начинает медленно съезжать крыша. Скверная мысль для отца и почти мужа. Бедный Тедди, какой же мудак ему достался в родители.

Я оделся. Педантичный Снейп вышвырнул вон даже мои носки и потрепанный носовой платок. Не знаю, о чем он думал, собирая мои разбросанные вещи. Наверное, даже знать не хочу, потому что от самой банальной мысли о нем мне холодно и больно. Что за день такой – проклятый? Все, к чему я прикасаюсь, превращается в прах.

Лифт не заставил себя долго ждать. Дверцы приветливо звякнули, я не выдержал и все же оглянулся напоследок. Может, остаться? Просидеть до утра, ведь он должен будет выйти, чтобы отправиться на работу. В таком напичканном охранными системами доме лучше быть последовательным в своих действиях. Только ведь это ничего не изменит. Он перешагнет через меня, словно через грязную лужу. А я гордый человек, даже странно, что это так, учитывая, что я отрицаю даже малейшее свое право на гордость. Увы, но она есть. Лучше я буду гребаным насильником, чем чертовым неудачником. Переступив через меня однажды, он будет всегда так поступать, а я не хочу ему этого позволить. Не знаю, почему, просто точно понимаю, что этого уже не вынесу.

Холл был пуст, я пошел к дверям и заметил на улице ночного швейцара. Обернувшись на шум разъехавшихся стеклянных створок, он что-то поспешно спрятал за спиной. Бессмысленно; мое обоняние сильнее, чем у обычного человека, и сладковатый запах марихуаны уже проник в ноздри. О, времена моей безумной юности…

– Простите. Я не должен был отлучаться из холла, но так вышло. – Виноватым он не выглядел. – Вам вызвать такси?

Если бы только мне было куда ехать. Мелькнула предательская мысль: «А может, все к черту? Просто улететь обратно в Англию? Дождаться, когда методика лечения оборотней пройдет все этапы исследования, и уже тогда…» Но я не мог так. Двум существам слишком тесно в моем теле, и сейчас я даже не знаю, кого из них сильнее ненавижу.

– Нет, не нужно. – Я протянул руку, он не понял жеста. – Ну же…

Парень, немного помявшись, передал мне самокрутку. Я сделал глубокую затяжку. Совершенно бессмысленно, ведь наркотики на меня никогда не действовали. В мою бытность юнцом Сириус всегда сетовал, что давать покурить оборотню – все равно, что переводить отличную травку. Что ж, в этом он тоже был абсолютно прав. Я вернул парню его папиросу.

– Где здесь неподалеку есть дешевая гостиница?

Он усмехнулся, видимо, решив, что со мной можно придерживаться простого общения.

– Шутишь? В этом районе? Да в здешних отелях номер на ночь стоит столько же, сколько снять на месяц квартиру на окраине Токио.

– Жаль.

Он затянулся и сделал мне комплимент.

– Отличный японский. Совсем без акцента.

Спасибо магии.

– Да, наверное, хороший.

– Йоджи.

Протянутая ладонь. Белые зубы, сжимавшие самокрутку. Во всех отношениях приятный парень, и если я хоть что-то смыслю в людях и их взглядах, тот тут не предвидится никаких сложностей. – Выставили?

– Ремус. – Я признал, глядя на желтые листья деревьев: – Да, выставили. – Моя ладонь повисла в воздухе. Он потянулся за ней. Все было предсказуемо и четко.

– Можешь остаться до утра в комнате для отдыха персонала. Только уйти придется очень рано. В пять тридцать меня уже сменит напарник, а нам запрещено пускать посторонних.

Говоря это, швейцар недвусмысленно пялился на мою ширинку. Может, стоило упростить себе жизнь? Избавиться от острого чувства неудовлетворенности? Но я отчего-то просто не смог бы… Ни с кем не смог бы, кроме человека, который вышвырнул меня из своей жизни.

– Извини.

Он пожал плечами как человек, привыкший не слишком заморачиваться из-за происходящего вокруг.

– Хорошо, тогда в мое предложение входят только диван и телевизор. Так сойдет?

Ну да. О людях приятно думать, что они иногда бывают попросту хорошими.

– Тогда договорились.




Глава 7:


Я – прост. Как только
Раскрываются цветы,
Ем на завтрак рис.


Ненавижу… Презираю. Испытываю острое чувство отвращения. Кажется, я даже готов его убить. Меня давно не переполняло столько злости. Я думал, в этом мире уже не осталось ничего способного причинить мне настоящую боль, но я потерян и раздавлен именно в тот момент, когда, казалось, нащупал тонкую нить, дорогу, способную привести меня к воскрешению. Чертов Люпин! За что он так со мной?

Стараясь отогнать сон, я сидел в ванной, наполненной почти холодной водой, просто потому, что не мог решиться переступить порог собственной спальни. Сегодня впервые мне снилось нечто приятное… По крайней мере, мне это померещилось. Вечер был не самым худшим в моей жизни. Я принял для себя несколько важных решений, в свете которых Ремус Люпин совершенно перестал меня волновать. Я ведь собирался проститься с собственным прошлым, так что он был в моей жизни лишь временной помехой. Наверное, не стоило приглашать его на ночлег, но, увидев, что Ямадо собирается навязать мне свое общество, я решил, что Люпин будет меньшим из зол для человека, который всего-то и хочет, что нормально выспаться. Черт! Все пошло не так с самого начала. Его присутствие меня ужасно нервировало и пришлось принять зелье. Я пил его редко, потому что когда-то в силу злоупотребления этим составом мой организм выработал к нему устойчивый иммунитет, и даже три флакона отравы не гарантировали избавления от кошмаров. Этой ночью мне не хотелось просыпаться. Никакие монстры не пробрались в мой сон из прошлого… Зато их, черт возьми, хватало в настоящим!

– Ублюдок! – пожаловался я покрытой плиткой стенке. – Гребаный извращенец и насильник.

Кафель не выразил мне никакого сочувствия, и я в бешенстве запустил в него губкой, которой пару минут назад пытался содрать с себя кожу. Лучшего обращения она не заслуживала, ведь к ней прикасались руки чертова оборотня. У меня даже в голове не укладывалось, почему он так поступил. Из всевозможных форм издевок эта была самой глупой, бессмысленной и болезненной. Ну не мог же я хоть на мгновение поверить, что он что-то там ко мне чувствует? Люпин – просто псих. Злой, чокнутый на всю голову маньяк, такая же тварь, какими были его приятели. Интересно, что сказали бы Джеймс и Сириус, узнав, что тихоня Ремус переплюнул их в жестокости и цинизме? Как там чувствуют восторг законченные грешники? Черти забывают налить на их сковороды ежедневную порцию масла?

– Надо просто все забыть… Выкинуть из головы как нечто мерзкое, но несущественное. Я же не вспоминаю о каждом случае, когда нечаянно наступал в дерьмо? Хотя нет, я как раз помню. Дьявол!

Желая хоть как-то прогнать мысли о своем унижении, я вцепился пальцами в волосы и безжалостно потянул за длинные пряди. Помогло. В голове щелкнул какой-то переключатель, но то, что он предложил как способ унять раздражение, шокировало меня еще сильнее. Странно, но даже в состоянии не до конца развеявшегося сна я хорошо запомнил взгляд, которым смотрел на меня Люпин. Именно из-за него я на секунду помедлил с тем, чтобы задаться вопросом, какого черта его руки делают на моих бедрах. Я не знаю, что этот взгляд означал, но понимаю одно: никто и никогда на меня так…

– Мерлин и Моргана!

Я снова потянул себя за волосы, рискуя остаться совсем без шевелюры, потому что вместе с карими глазами, которые отчего-то показались мне в тот миг горячими, как пылающие в ночи костры, пришло воспоминание о предательстве собственного тела, возбуждении, поселившемся в моих слишком старых для подобных фокусов костях, необъяснимой истоме. На этот раз самоистязание не помогло, меня все еще бесила измена плоти, продавшейся какому-то ублюдку за мимолетную ласку.

Выбравшись из ванной, я вернулся в гостиную. На диване все еще валялись пледы и подушка. Отчего-то почувствовал: настолько ненавижу эту квартиру, что ни секундой больше не хочу в ней оставаться. Она не подходила мне изначально. В этих стенах я никогда не чувствовал себя уютно, они только будили во мне гнев, и сейчас он достиг наивысшей точки кипения. Тут я не мог даже изготовить зелья, а ведь это занятие меня всегда успокаивало. Когда ты делаешь что-то требующее сосредоточенности, тебе некогда вспоминать о нанесенных кем-то обидах. Если я все равно собираюсь переезжать, то почему бы не заняться этим сейчас? Иду в никуда? Мне не привыкать. Пару ночей можно переночевать и в лаборатории, зато я буду избавлен от этого отвратительного места.

Сбор вещей не занял у меня много времени. Прислуга, присланная Мацуши, снабдила всю мою одежду чехлами, ботинки разложила по мешочкам для обуви, а книги аккуратно расставила на полках. Уменьшив все свое имущество, я рассовал его по карманам и, одевшись, застыл перед дверью. Что если… На мгновение мне стало страшно. Вдруг Люпин все еще сидит за дверью, и его глаза снова посмотрят на меня как тогда, в спальне? Что я должен буду сказать в ответ? Воспользоваться каким-нибудь особенно мерзким проклятием из своего арсенала? Почему-то ни одно не вспоминалось. Я никогда не был так унижен. Старая выходка с попыткой стянуть с меня трусы, когда-то оскорбившая до глубины души и потери контроля над собственным поведением, показалась тем, чем, по сути, и была: всего лишь жестокой детской шалостью. Разве это можно сравнить с попыткой изнасилования? А было ли это… Что если я наговорил во сне каких-то глупостей? Нет! У меня не было ни одной причины это делать, и во всем, разумеется, был виноват Люпин. Больше некому. Я – здравомыслящий человек, и теперь, взяв себя в руки, готов потребовать от него оправданий и извинений.

Резко распахнув дверь, я обнаружил пустой коридор. Люпин сбежал… Ну, разумеется, он никогда не был готов нести ответственность за свои поступки. Место твари вроде него – в кустах, на которых произрастает множество плодов под названием «абсурд». Я даже могу догадаться, как именно он завтра со своей отвратительно милой улыбочкой начнет рассуждать о том, что перепил. Ха! Да эта скотина даже оскорбится, если я продемонстрирую ему свое негодование. Он думает, что все люди должны быть добренькими бесхребетными тварями – такими же, как сам Ремус Люпин. Разве можно не прощать того, кто так искренне кается? Нужно, черт возьми, потому что в этом фальшивом человечишке, использующем своего «волка» в качестве постоянного оправдания собственным несовершенствам, нет ничего настоящего. Не зря он не понравился мне с первого взгляда. В той улыбке, с которой он зашел в купе, где сидели мы с Лили, не содержалось и крохотной толики правды о том, что он на самом деле думает и чувствует. Тогда я сам еще не был опытным лжецом, и мне претили люди, что так легко гнулись в угоду обстоятельствам. Позднее мне и самому не раз приходилось прогибаться, но, клянусь Мерлином, я никогда не делал этого только потому, что так было легче быть кем-то любимым или уважаемым. Чувства, основанные на фальши, никогда не бывают искренними, и если Люпин так туп, что до сих пор этого не понимает, я… Нет. Не стану развенчивать его убогие представления о том, что делает этот мир теплым. Интересно, как он отнесется к тому, что я просто его прощу? Со всем тем наплевательством на то, что творится в его душе, на которое были так щедры его друзья. Неужели он привяжется ко мне, стоит позволить ему и дальше себе лгать? Меня так рассмешило это предположение, что я невольно улыбнулся. Очень интересно будет взглянуть на реакцию оборотня, наверняка сожранного за ночь угрызениями совести, если я вдруг не придам никакого значения произошедшему.

Признаться, идея меня покорила. Все время, проведенное в кабине лифта, я потратил на то, чтобы придать своему лицу выражение невозмутимости. Вышло неожиданно хорошо. В холле было тихо, только в комнате отдыха персонала горел свет и работал телевизор. Пройдя мимо приоткрытой двери, я услышал знакомый смех. Заглянув внутрь служебного помещения, сжал кулаки. От моего спокойствия не осталось и следа. Ночной портье сидел за столом, а на его диване удобно расположился Люпин с банкой пива в руке и хохотал над участниками какой-то ночной телевикторины. Это в тот момент, когда ему положено терзаться и мучиться раскаяньем. Ублюдок!

Быстро преодолев холл и нажав на кнопку, снимавшую блокировку дверей, я вышел на улицу и жадно вдохнул сырой осенний воздух. Хотелось смеяться… Все же мы, люди, – удивительно странные существа. Нам нравится приписывать другим собственные чувства. Если тебе плохо, то обязательно всем вокруг должно быть так же мерзко, иначе какой смысл в социуме? Люпин не оправдал ни одной из моих надежд. Впрочем, он никогда этого не делал, так что переживать не было никакого толку. Я просто возведу свое презрение к нему на новый, более высокий уровень, и от этого ничего в моей жизни не изменится. Я ведь уже определился, что любые перемены за чужой счет не имеют смысла. Мне стоило тратить время не на вражду с кем-то, а исключительно на самого себя. Нужно учиться относиться ко многим вещам проще. Мир не рухнет оттого, что тебе так сложно искать в нем свое место.

***

Желтый лист в ручье.
Просыпайся, цикада,
Берег все ближе.



– Изменения в моем состоянии? – С Танако-сан происходило нечто странное. Этим утром она никого не отчитала за опоздания, пренебрегла своей ядовитой помадой, отчего сразу помолодела на несколько лет, да и мой утренний допрос вела как-то вяло. Наверное, в силу удивления в ответ на ее вопрос я честно выпалил: – Ну, если честно, то вчера меня проняла марихуана, хотя обычно наркотики на меня не действуют.

Поняв, что сболтнул лишнее, я ожидал отповеди, но она только улыбнулась.

– Ну, так это же чудесно, Ремус. Значит, ваша природа уже начала меняться.

Не мистер Люпин? Признаться, я был совершенно растерян. Говорят, совместные празднества сближают, но чтобы настолько…

– Танако-сан…

– Элоиза. – Она немного смутилась. – Знаете, вы меня старше, и я чувствую некоторую неловкость, придерживаясь официального тона. – Танако-сан улыбнулась. – Значит, вчера ваш вечер не закончился в Гионе. Даже удивительно, что в компании профессора Снейпа можно так занятно провести время.

Признаться, о Северусе мне сейчас не хотелось говорить, а тем более – думать. Воспоминания о минувшей ночи делали меня больным и совершенно несчастным. Перед возвращением на работу я даже малодушно бросился искать лекарство от своей тоски и, купив телефонную карточку, позвонил Гермионе Грейнджер, единственной знакомой мне обладательнице маггловского телефона.

– Мистер Люпин, какая приятная неожиданность… – Она была удивлена. – Тонкс сказала, что вы на какой-то ответственной работе за пределами Англии.

– Точно. Я сейчас в Японии. Подробности рассказать не могу, но ты не могла бы передать Нимфадоре, что тут огромные проблемы с каминной сетью. В доме, где меня поселили, нет подключенного очага, а я был так занят, что пока не нашел, где можно взять напрокат сову. Будет удобнее, если она пришлет мне письмо. Я тогда сразу на него отвечу.

– Я все передам. – Повисла пауза, а потом Гермиона решилась задать вопрос. – У вас все в порядке?

– Конечно. Просто передай Тонкс мое сообщение. – Ненавижу свой голос. Почему он звучал так, будто я вот-вот умру?

– Непременно.

Этот разговор оставил в душе странный осадок. Я лжец. Что есть сил цепляюсь за свою нормальную, правильную жизнь, точно зная, что никогда ей не соответствовал. Я сидел на лавочке в сквере рядом с таксофоном и битый час разглядывал фотографию Тедди в своем потертом кожаном бумажнике. Он был на ней совсем маленьким. Розовый большеглазый комок плоти, замотанный в кружевную пеленку. Я знал, что люблю его больше всех на свете. Сколько бы во мне ни было сомнений, лживых порывов и прочего дерьма, у меня не было права отравлять всем этим его жизнь. Мой собственный отец бросил нас с матерью, когда мне исполнилось десять. Она называла его предателем, а я так и не нашел в себе сил в чем-то этого человека обвинить. То, что случилось со мной в детстве… Есть проблемы и есть люди, которые просто не могут с ними справиться. Он всегда мечтал о большой счастливой семье. Достойный мужчина с хорошей работой не обязан быть жертвой. Он заслуживал большего, чем сын-оборотень и жена, которую искалеченная судьба ее ребенка сделала истеричкой. Когда он ушел, я, в отличие от матери, горечи не испытывал. Исправно писал ему открытки, поздравляя со всеми праздниками. Нашел кучу добрых пожеланий, когда он снова вступил в брак и у его новой жены родилась двойня. Он отвечал мне скупо и редко, не знаю, почему – терзался ли виной или ему просто было на меня плевать? Ни разу я не был приглашен в его новую семью, но всегда продолжал оставаться ему хорошим сыном. Только с возрастом стал понимать, что мучил его этим. Презрение и ненависть люди переносят легче, чем доброту. Моя мать много пила. Я смотрел на это сквозь пальцы, потому что не смел ее осуждать, ведь именно моя природа поставила крест на ее счастливой устроенной жизни. Раскаялся в своем потворстве ее слабостям лишь тогда, когда она погибла под колесами грузовика, неудачно аппарировав в центр оживленной автострады. Отец приехал на похороны. Взял на себя все хлопоты, оплатил счета, но ни разу за все время пребывания в нашем доме меня не обнял. Только рассуждал о том, как лучше такому, как я, устроить свою жизнь.

– Ты умен, Ремус, и получил хорошее образование. Почему бы тебе не продать коттедж и не поселиться где-нибудь в более тихом месте? Мог бы заняться чем-то на дому, например, писать книги по магии. Это обеспечит солидный доход и избавит тебя от необходимости часто появляться на публике.

Правильно, думал я. Зверь должен быть заперт в клетке. Сириусу и Джеймсу, решившим меня поддержать, мой старик не понравился. Поттер скромно назвал его лицемером, а эпитеты, употребленные Сириусом, я бы не стал повторять в мало-мальски приличном обществе. Они просто не понимали… Никто не мог понять, что значит быть мною. И Тедди не поймет. Боже, как я радовался, что он никогда не сможет меня понять! Вот только сумею ли я стать ему хорошим отцом? Не стану ли мучить, побуждая себя жалеть? Трус… Какой же я законченный ублюдок, если в минуты когда мне нужно что-то решать самому, цепляюсь за его пеленки? Он не заслужил такого жалкого отца. Я должен сам разобраться, и даже не с Северусом и теми чувствами, что неожиданно в себе обнаружил. Мне нужно все решить с самим собой, потому что иначе я так и буду чувствовать себя так, словно балансирую над пропастью на тонком канате, толком не зная, к чему именно он привязан.

– Хорошо, Элоиза, – улыбчивая мина при самой плохой игре – уже, похоже, мой фирменный стиль. – Если вы закончили, я, пожалуй, пойду.

Она отчего-то удержала меня. Без доли кокетства, просто накрыв мою руку своей. Я уже говорил, что они с Северусом в чем-то похожи? В ее черных глазах таилась та же гипнотизирующая сила, она словно превращает стул, на котором вы сидите, из простого в электрический.

– Ремус, почему бы нам вместе не выпить кофе?

Идея – очаровательная в своей простоте, но мне она отчего-то совсем не нравится. Словно этот ее дурацкий кофе уже заранее отравлен.

– Пожалуй, я воздержусь…

– Тогда, возможно, пообедаем вместе?

На кой черт я ей сдался?

– Элоиза. – Отдернуть руку было бы некрасивым жестом, и я слегка пошевелил пальцами в попытке избавиться от ее прохладной ладошки. – Чего вы от меня хотите?

Она снова смутилась. Этой женщине любое нестандартное проявление эмоций шло так же сильно, как Северусу. Его пылающие щеки еще стояли у меня перед глазами, даже если я запретил себе о них думать.

– Мы можем быть друг другу полезны. – Она встала из-за стола и, подойдя к двери, заперла ее на замок. – Но, возможно, вы правы, и стоит поговорить обо всем открыто. – Женщина снова вернулась на свое место и продемонстрировала некоторый хаос, царящий в ее душе, откатившись в кресле к окну и дернув за длинный желобок подвески, регулирующей жалюзи. Те рухнули, погружая комнату в темноту. Она вздохнула. – Это сложно объяснить, но когда вы приехали, то оказались полезны лично мне не только в качестве участника эксперимента.

– Все еще не понимаю, что вы хотите сказать, – признался я. Не люблю недосказанности и интриги. Я сам всегда путался в собственных мыслях, и никому не позволю загонять меня в тернистый сад своей паники.

Танако-сан вздохнула, подбирая слова. Нашла те, что были особенно занятными.

– Я помолвлена с Ямадо Мацуши. – Поймав мой удивленный взгляд, она нахмурилась. – Что, в это так трудно поверить?

Я бы сказал «невозможно», но не хотел ее обижать и поэтому просто пожал плечами.

– В лаборатории об этом не говорили, и только поэтому я немного удивлен.

Танако-сан смягчилась, хотя, перестав быть суровым, ее лицо так и осталось напряженным.

– Мы не афишируем наши отношения. – Она пыталась подобрать слова. – Магическая Япония традиционна не только в своем колдовстве, но и в отношении к некоторым вещам. Министр магии должен быть женат и свято чтить семейные ценности. Он может спать с кем угодно, это не станет большим скандалом, если внешне все будет в рамках приличия. Ямадо – реформатор, ему нужна прогрессивная жена со своими устремлениями и успешной карьерой. Я как нельзя лучше подхожу на эту роль. Мы собирались объявить о помолвке незадолго до выборов нового министра. Это обеспечило бы нам большую поддержку старинных магических кланов.

Мне понравилось это «нам». Она произнесла его как уже состоявшаяся жена министра, намеренная принимать очень активное участие в жизни будущего мужа. Отчасти я мог понять Мацуши: если ему все равно, на ком жениться, то выбор Элоизы Танако в качестве компаньона был безупречен. Только мне отчего-то показалось, что с ее стороны эти отношения выходят за рамки простой сделки.

– Зачем вы рассказали мне?

Женщина, кажется, уже собралась с мыслями и стала вести себя как обычно сдержанно.

– Если честно, мне казалось неуместным то, с какой заботой Ямадо относился к своему старинному приятелю из Англии. Поэтому я рада, что общение с вами убедило профессора Снейпа съехать с его квартиры в Токио.

Общение со мной? Северус переезжает? У меня в голове мелькнула только одна мысль: «Ему так отвратительно все, что произошло этой ночью, что он даже из собственного дома предпочел сбежать, лишь бы избавиться от всяких воспоминаний об этом?» Впрочем, не на глазах же у этой женщины мне было предаваться унынию. Это могло подождать.

– Прошу прощения, Элоиза, но вы заблуждаетесь, оценивая мое влияние на профессора Снейпа.

Она задумалась.

– Простите. Просто я думала, что его странная воинственная дружба с Ямадо предполагает какие-то отношения в прошлом.

– У них ничего не было, если вас это волнует. – Ее мое заверение обрадовало. Меня отчего-то тоже.

– О, тогда это меняет дело. Простите, Ремус, я просто решила, что вы с профессором тоже из «этих». – Гомосексуалистов Танако-сан явно недолюбливала. Как это сочеталось с тем, что за одного из них она собиралась замуж, я не знал, но симпатия к этой женщине во мне не проснулась. В ее словах и поступках было скрыто слишком много противоречий. – Могу я надеяться, что наш разговор останется в тайне?

Я кивнул.

– Конечно.

– Удачного вам дня, Ремус. – Элоиза Танако стала перекладывать какие-то бумаги на столе, демонстрируя свою занятость. Она даже жалюзи подняла и в утреннем свете, наполнившем комнату, ее лицо снова стало сдержанным и неприветливым. Чтобы как-то компенсировать свою мимику, она сказала: – Я рада, что теперь мы можем общаться свободнее.

– Мне это тоже приятно, – сказал я, не уверенный в искренности своих слов.

У двери немного замешкался, открывая замок.

– Поворот ключа и ручку резко вниз. – Танако-сан уже тяготилась моим обществом, наверное, решив, что наговорила слишком много.

Я улыбнулся ей напоследок и, выйдя в помещение лаборатории, прислонился спиной к стене. Мне нужно было пойти и найти Снейпа, вот только я не знал, что должен буду ему сказать. За что я хочу извиниться – за свои действия или чувства?


***

Разлив на реке.
Даже у цапли в воде
Коротки ноги.


– С чего вам начинать поиски жилья? – удивился Аяку, когда я обратился к нему с вопросом, понимая, что принять решение было легче, чем воплотить его в жизнь. Он отчего-то заинтересовался моими проблемами. – Вы решили съехать от господина Мацуши?

Я пожал плечами. Если уж пришлось просить помощи, то нужно терпеть расспросы. Я выбрал в помощники Хаято, потому что, несмотря на разницу в возрасте, он был единственным из коллег, с кем мне было интересно общаться, и я иногда позволял себе неформальные высказывания. Такое можно допустить только с равным. Молодой мастер кампо был профессионалом в своем деле, а это я всегда уважаю.

– Мне никогда не нравилась предоставленная им квартира. Предпочту жить в Киото, а не в Токио.

– Что ж, с этим проблем не будет. Любое агентство предложит вам массу вариантов в соответствии с вашими доходами.

– Мне хотелось бы жить в старой части города.

– С этим сложнее… – Он ударил себя ладонью по лбу. – Ну конечно! Вы же можете жить у меня.

Признаюсь, предложения меня несколько шокировало.

– Простите, но меня никак не устроит комната для гостей.

Аяку виновато улыбнулся.

– Я неправильно выразился. Дом, в котором я снимаю квартиру, находится как раз в старой части города, хозяин – волшебник, что, согласитесь, очень удобно. На первом этаже – его жилье и маленький ресторанчик, в котором они с партнером работают, на втором – две квартиры с общим балконом и отдельным входом с улицы через сад. У каждого из жильцов есть своя ванная и две спальни, одну из которых вы можете обустроить по своему усмотрению, плюс своя гостиная. Кухня, она же столовая, – общая на две квартиры, но я редко ем дома, так что не часто на нее заглядываю. Кроме как там, соседям больше негде пересекаться. С девушкой, которая недавно съехала, мы друг другу совсем не мешали. Скажу сразу и о минусах. Дом очень старый, так что придется зимой раскошелиться на обогреватели, а летом – на кондиционер. Хозяйской мебели минимум, я кучу всего необходимого покупал сам, и комнаты, если честно, очень маленькие. Я знаю, что вы в Европе привыкли к квартирам лучшей планировки.

Определенно, я сделал мудрый выбор, обратившись к Хаято за помощью. Меня очень заинтересовало его предложение. Я никогда не жду, что удача начнет сопутствовать мне в моих безумствах, поэтому удивился, получив от судьбы такой щедрый подарок.

– Звучит интересно.

Юноша взглянул на часы.

– Давайте в обеденный перерыв аппарируем ко мне? Вы сами все посмотрите и, если понравится, встретитесь с домовладельцем.

– Договорились.

Аяку улыбнулся.

– Мне будет приятно, если вы станете моим соседом, профессор.

Он был первым человеком на моей памяти, которого подобная перспектива радовала. Что сказать в ответ, я не знал, а потому вздохнул с облегчением, когда он покинул лабораторию. Я занялся изучением материалов по последним экспериментам, дожидаясь Танако-сан с результатами утренней проверки оборотня. Мне стоило думать сейчас о Люпине именно так, как о подопытном объекте, который не имеет ко мне никакого отношения. Выходило плохо. Я никак не мог сосредоточиться на работе и решил сходить за кофе, списав свою рассеянность на отсутствие нормального сна после приема зелья и стараясь всячески игнорировать обстоятельства собственного пробуждения. В комнате отдыха нашлась только бледная мисс Итори, глотавшая из чашки горькое антипохмельное зелье. Она поприветствовала меня кивком и тут же застонала, демонстрируя отсутствие желания о чем-либо говорить. Мне этим утром определенно везло. Обычно от ее жизнерадостного голоса у меня самого начиналась мигрень.

Когда пришел чертов Люпин, мы с Итори были в комнате вдвоем. Оборотень бросил на меня короткий взгляд и залился краской. Максимум по его личной шкале смущения, но я еще помнил его хохот у телевизора с банкой пива в руке. Этому человеку нельзя было верить. Какое, к черту, раскаянье? Просто выбранная в рамках ситуации модель поведения.

– Северус… – Ну почему бы ему просто не заткнуться? Я уткнулся носом в чашку с кофе, полностью игнорируя его присутствие.

– Привет, мистер Ремус. – Оборотень вздрогнул, кажется, заметив Итори только после того, как она с ним поздоровалась.

– А… Да. Привет. Как себя чувствуешь? – Он подошел к холодильнику и, достав бутылку минеральной воды, залпом осушил ее до дна.

Почему-то я решил, что он действует напоказ. Стараясь дать мне понять, что его вчерашнее поведение спровоцировано виски.

– Ох… – протянула девушка. – Меньше всего хочется сейчас приступать к работе. Хаято утром не стал меня будить, но иногда он ведет себя хуже дедушки. Уверена, он будет мне высказывать за вчерашнее. Некоторые люди, кажется, совсем не умеют веселиться. – Она еще долго что-то говорила про развлечения минувшего вечера. – Танако-сан сегодня странная. Никого не отчитывает за опоздания. Где вопли о том, что я не на рабочем месте, а вы, Ремус, еще не сдали ежедневный анализ крови? Мне не хватает привычного положения вещей. Без них кажется, что мир перевернулся с ног на голову.

Люпин пожал плечами.

– Вообще-то, анализы я сдал. Хотя толку от них, наверное, никакого не будет, учитывая, сколько вчера было выпито.

Снова это дурацкое подчеркивание его неадекватного состояния минувшей ночью. Так и хотелось сказать: «Люпин, заткнись, я уже понял, какое оправдание ты себе выдумал». Никакой причины оставаться в комнате отдыха у меня больше не было, и я пошел к двери.

– Северус, мы не могли бы поговорить? – Безошибочный выбор места и времени. Люпин прекрасно знал, что я не стану устраивать ему сцен при посторонних. Особенно в обществе юной словоохотливой сплетницы. Впрочем, его трусливое заявление оставило мне отличный шанс просто сбежать.

– Мне нужно работать.

Захлопнув за собой дверь, я услышал, как юная помощница Аяку весьма неоднозначно выразила свое отношение ко мне.

– Вот ведь хам. У вас, Ремус, наверное, был к нему важный разговор?

– Нет, ничего особенного. – Я даже представил, как он улыбается этой глупой девице своей излюбленной безгрешной улыбкой. Чертов лгун! А может, все не так? Что если Люпин настолько сволочь, что верит всему сказанному самим собой? Ничего особенного?.. Вообще-то, странно начинать новую жизнь с желания кого-то убить, но так уж вышло. Я собирался разумно потворствовать своим стремлениям. Месть хороша, когда продуманна.

До обеда я избегал оборотня, запершись в лаборатории. Впрочем, шансы, что он будет покушаться на мое одиночество, были невелики. Утром его обычно мучили всевозможными тестами, поэтому преследовать меня со своими идиотскими оправданиями он смог начать ровно в тот момент, когда у меня действительно не хватило на него времени.

– Снейп. – Я как раз надевал пальто и был благодарен Аяку, загородившему меня собою.

– Простите, у нас с профессором планы на обеденный перерыв.

– Я мог бы пойти с вами.

Прежде чем я успел назвать это предложение бредовым, Хаято сделал это за меня, только сформулировал свои мысли более вежливо.

– Простите, но не сегодня.

Всегда удивлялся людям, способным так категорично отказывать, при этом сохраняя доброжелательную улыбку.

– Что ж, тогда извините. – Уходя, Люпин обернулся. Трижды. Не то чтобы я намеренно считал, просто, кажется, у меня появилась способность чувствовать его взгляд кожей. Сомнительное достижение. Я поспешил избавиться от его общества.

– Идем.

Аяку положил мне руку на плечо, вовлекая в процесс совместного перемещения.

Дом, куда мы аппарировали с мастером кампо, встретил меня неприветливо. Я еще не успел толком рассмотреть действительно очень ветхое здание, а из крохотного ресторанчика на первом этаже донесся грозный вопль:

– Заткнись, или, клянусь вставной челюстью моей бабушки, ты выйдешь наружу через окно!

Я вопросительно взглянул на Хаято. Судя по брани, в которой отчетливо слышался акцент, кричал европеец, чей японский был настолько ужасен, что мне с трудом удавалось понять смысл сказанного.

– Мы не ошиблись адресом?

Аяку покачал головой.

– Нет, профессор, не ошиблись. Идемте.

Следом за моим молодым коллегой я прошел в заведение с лаконичным названием «Соба», из которого выбегал щуплый субъект в очках с фальшивой позолотой, прижимавший к груди портфель. Бросив на нас тревожный взгляд и немного приободрившись из-за присутствия людей, которые показались ему вменяемыми и не опасными, он выпрямился, попытавшись вернуть себе уверенность.

– Произвол! Я напишу на вас жалобу в полицию!

– Да пиши! – Появившийся на пороге рослый мужчина поразил меня своими габаритами. Из всех моих знакомых превзойти его в росте и ширине плеч удалось бы, пожалуй, только Хагриду. – Давай, спиногрыз, строчи свои жалобы. Только помни: еще раз сюда сунешься – будешь трепаться с полицией лежа на больничной койке.

Мужчина в очках взглянул на нас в поисках поддержки, но, не получив ее, ретировался к своему автомобилю, припаркованному в конце улицы. Здоровяк еще раз витиевато выругался ему в спину и только после этого удостоил нас своим вниманием.

– Привет, Хаято, – вид моего спутника вызвал на его лице улыбку. Таким белым зубам мог позавидовать парень двадцати лет, что уж говорить обо мне. Я невзлюбил эти зубы с первого взгляда.

– Привет, Чарльз, – такое неформальное обращение к мужчине, который был минимум вдвое его старше, было для мастера кампо необычным. – Проблемы?

– Все те же.

Аяку счел нужным прояснить для меня историю конфликта.

– Земля в этом районе сильно подорожала. Сейчас мода на все традиционное. Риэлторы скупают дома в округе, реставрируют и снова выставляют на торги.

Мужчина кивнул, подтверждая его слова.

– Пиявки просто. Я им уже сто раз говорил, что мы с Юмой ничего продавать, не будем. – Гигант протянул мне руку. – Чарли Слайерс.

Хаято опомнился.

– Простите, я совсем забыл вас представить. Чарльз, это мой коллега, профессор Северус Снейп. Он хотел бы взглянуть на свободную квартиру.

Огромная ладонь все еще была протянута ко мне. Я ее пожал. Ненавижу подобные дурацкие жесты. Даже такие мелочи нарушают мое личное пространство, но ссориться с потенциальным домовладельцем не хотелось. Нужно уже привыкнуть, что, оставаясь среди людей, мне придется жить по их правилам куда чаще, чем удастся кому-либо навязать свои приоритеты. Рукопожатье было сильным, но коротким. Здоровяк посторонился, пропуская нас в маленький, но очень уютный ресторанчик. Вся мебель в нем была выполнена из светлого дерева, картины на стенах и занятные шарообразные светильники будили во мне любопытство. Я с интересом разглядывал гравюры, стилизованные под старинную живопись. Указав на один из столиков, мужчина, облаченный в не слишком подходящий к обстановке заведения наряд, состоящий из штанов с множеством карманов, высоких ботинок на шнуровке и свитера, постучал кулаком по отполированной стойке.

– Эй, Юма, выходи. Хаято привел нам постояльца.

Из-за бамбуковой занавески показался худенький пожилой японец в поварском облачении. Он вежливо поклонился нам и снова исчез на кухне. Чарли Слайерс улыбнулся в очередной раз, продемонстрировав милость природы или мастерство своего стоматолога, и ободряюще хлопнул меня по плечу.

– Вы ему понравились.

Из чего он сделал такое заключение, я понять не мог, но снимать жилье у этого типа уже расхотелось. Зато природа его акцента стала мне понятна.

– Вы американец?

Мужчина сел за стол напротив нас.

– Точно. Военно-морские силы США капитан Чарли Слейерс. Сейчас в отставке, но треть жизни прослужил на Хонсю.

Странная карьера для мага. Я вопросительно взглянул на Аяку. Тот немного смутился.

– Когда я говорил, что хозяин дома – волшебник, я имел в виду Юму-сана. Но вы можете говорить свободно, Чарли тоже имеет отношение к нашему миру.

Бывший военный кивнул, доставая из кармана сигару.

– Точно. Никаких проблем, я оборотень.

Он сообщил мне это удивительно радостно, словно делился хорошей новостью. Признаюсь честно, я опешил. На моей памяти даже Фенрир Грейбек не выставлял напоказ свою природу, рассказывая о ней незнакомцу с таким простодушием, с каким мог бы сообщить, что коллекционирует марки.

– Простите?

– Вервольф, ликантроп, существо, которое в полнолуние превращается в волка, – пояснил капитан Слайерс, не понимая причину моей растерянности. – Но пусть вас это не беспокоит. У нас в доме оборудован подвал со звукоизоляцией, так что соседям и жильцам я совершенно не мешаю своим воем.

Я снова посмотрел на Хаято.

– А почему вы не предложили мистеру…

– Чарли. – Улыбки здоровяка раздражали без меры.

– Хорошо. – Мне стоило определенных усилий не начать скрежетать зубами. – Аяку, почему вы не предложили Чарли поучаствовать в проекте?

Парень тяжело вздохнул.

– Предлагал.

– Вы это насчет создания методики лечения от ликантропии? – Капитан, а мне почему-то хотелось звать этого человека именно так, потому что должность ему подходила так же хорошо, как мне, смею надеяться, профессорское звание, затряс головой, украшенной коротким ежиком седых волос, и, наконец, прикурил свою сигару. – Мне слишком большого труда стоило ею заразиться, чтобы вот так просто выбросить на помойку все усилия.

Все, я окончательно потерял нить разговора. Может, потому, что в нем отсутствовал здравый смысл? От позорного признания в своей неспособности понять что-либо меня спасло появление щуплого японца. Он молча разложил палочки, подставки с подогретыми полотенцами и снова удалился на кухню, чтобы принести три порции коричневой лапши, смешанной с овощами и ломтиками мяса. Пахла еда восхитительно, я как-то сразу вспомнил о том, что не позавтракал, и решил, что даже если жилье у этих сумасшедших снимать, скорее всего, не буду, то от угощения точно не откажусь.

– Спасибо.

Повар чинно поклонился и снова отлучился за тремя пиалами и бутылочкой теплого сакэ. К его возвращению я попробовал еду и решил не скрывать свое удовольствие, тем более что от выпивки собирался отказаться.

– Очень вкусно.

Своим признанием я заработал лишь еще один поклон.

– Юма-сан – немой от рождения, – тихо пояснил Хаято. – Для волшебника это довольно серьезная проблема, поэтому он предпочитает жить и вести свои дела как обычный маггл.

Я кинул. Даже путем практики сложно добиться возможности свободно колдовать, мысленно отдавая приказы своей волшебной палочке. Это требует определенных способностей, и если у человека их нет, то ему можно только посочувствовать. Я прикрыл свою пиалу рукой, демонстрируя, что не буду пить.

– Правильно, – тут же поддержал меня капитан. – Столько лет живу в Японии, но все равно не могу смириться с их привычкой глотать эту кошачью мочу. У меня припасена бутылочка отменного скотча. – Он уже собирался встать, но Хаято его остановил.

– Простите Чарли, нам с профессором еще придется сегодня вернуться к работе.

– Вот ведь… Но если поселитесь у нас, мы просто обязаны будем вместе выпить. У этих японцев, не в обиду присутствующим будет сказано, совершенно отсутствует чутье в плане достойной выпивки.

– Возможно, – кивнул Хаято, не желая спорить.

Капитан решил поощрить его за покладистость, одним движением отправив в рот половину порции.

– Зато в еде толк знаете. Юма потрясающе готовит, а я, несмотря на то, что ем за четверых, так за все эти годы ни на грамм и не поправился. Правда, Юма?

Японец только молча закатил глаза, присел на свободный стул и, положив передо мной бумагу, жестом предложил ознакомиться с ней. Это был во всех отношениях очень грамотно и детально составленный договор об аренде квартиры. Я заметил, что в качестве дополнительной услуги фигурировала значительная скидка для постояльца на обед в ресторане, что, учитывая качество пищи, выглядело заманчиво, но ничуть не уравновешивало возможное соседство с оборотнем.

– Я хотел бы сначала осмотреть квартиру, – заметил я, собираясь придраться к множеству деталей и отвергнуть вариант, предложенный Хаято.

– Ну, так чего мы ждем? – Капитан, проглотив вторую половину порции, встал жестом предолгая мне следовать за ним. – Я вам все покажу.

Признаться, я предпочел бы иного провожатого, но говорить об этом, когда мастер кампо едва притронулся к своей еде, было невежливо, а я, вопреки бытовавшему в Хогвартсе мнению, знаю толк в элементарных правилах приличия.

– Хорошо.

Вслед за капитаном я прошел к двери, ведущей из ресторана в маленький ухоженный садик. Надо признать, со своими обязанностями экскурсовода мужчина справлялся довольно неплохо. Первым делом он указал мне на калитку.

– Это отдельный вход, так что вы легко сможете попасть в квартиру, минуя ресторан. Если планируете задержаться в Японии, предупреждаю сразу: летом, когда в Киото наплыв туристов, мы устанавливаем в саду дополнительные столики и обслуживаем здесь посетителей до поздней ночи. Но вы легко избежите встречи с ними, просто аппарировав в свои комнаты.

По каменной дорожке мы дошли до удобной широкой лестницы, ведущей на балкон, опоясывавший второй этаж. Она располагалась как раз рядом со стальными дверями подвального помещения. Капитан улыбнулся, указывая на них.

– Это мое логово на период полнолуния. Только это не вся защита. Внутри еще сварена прочная клетка. Хотите посмотреть, чтобы убедиться в своей безопасности?

Я пожал плечами. Все равно ведь не собирался оставаться в этом доме.

– Начнем, пожалуй, с квартиры.

Капитан изрек смесь неправильных, но вполне логичных выводов.

– А ты смелый парень. Признаться, я был об англичанах худшего мнения. – Попыхивая своей сигарой, он поднялся по лестнице и подошел к первой двери. Вторая, как я успел заметить из сада, располагалась за углом дома. – Тут до тебя жила девица по имени Розалин, – сообщил он, словно я уже был его постояльцем. – Тоже из Англии. Медичка, или, по-вашему, колдомедик. Говорила, что приехала в Японию изучать кампо, но было видно, что глаз она положила на Хаято, а не на его искусство. А как только поняла, что он из тех, кто юбкам предпочитает брюки, так сразу и съехала, подыскав себе нового учителя где-то в Осаке. Так вот она до того как посмотреть жилье, каждый прут в моей клетке на прочность прощупала. Как будто я не похож на человека, который несет ответственность за свои поступки.

Пока мой провожатый бренчал ключами, я думал, что мне сделать в первую очередь: решить, как относиться к новости, что юный мастер кампо только что присоединился к когорте окружавших меня извращенцев, возглавляемой Ямадо Мацуши и Люпином, или похвалить упомянутую Розалин за ее здравомыслие. Капитан, наконец, открыл дверь и снова вежливо пропустил меня вперед.

Осмотрев гостиную с большим окном и четырьмя дверями, ведущими в спальни, ванную и на общую кухню, я напомнил себе, что пришел сюда с намереньем отыскать в жилище недостатки. К моему глубокому сожалению, их не было. Проходя из комнаты в комнату, я легко мог представить, как буду жить в этой квартире. Превращу одну из спален в лабораторию, а из гостиной сделаю кабинет. Ко мне все равно никто не будет ходить в гости. Вечерами я стану сидеть у распахнутого окна, глядя на узкую улочку старого Киото, и просто дышать воздухом этого волшебного города. Мне будет хорошо тут. Скрип старых досок под ногами, пожелтевшие перегородки из рисовой бумаги и проржавевшие краны в ванной… Все это наполняло меня каким-то удивительным покоем. Это место напоминало Хогвартс, словно, как и старый замок, маленькая квартирка застыла в каком-то своем измерении, не подвластном времени. Я чувствовал себя странником, который после долгой дороги зашел в воды теплой реки, неторопливой в своем течении, призывавшей оставить все заботы на берегу. Странно… Столько лет считая себя взрослым здравомыслящим человеком, я прятал в глубине своей души маленького мальчика, которому очень хотелось найти место, что он сможет назвать домом. Ему, этому позабытому мною ребенку, не было никакого дела до таких понятий как удобно, уместно или безопасно. Главное – чтобы жилище нравилось. Именно он, этот обладатель четырех унылых стен, доставшихся ему в наследство от родителей, которых трудно было назвать любящими, сейчас, казалось, дергал меня за рукав пальто, вынуждая признать, что мы оба влюбились в эту квартиру с первого взгляда.

– Я, пожалуй, взгляну на ваш подвал.

Уничтожить свой здравый смысл мне удалось удивительно легко. Даже улыбка капитана не вызвала прежнего раздражения.

– Прошу за мной. – Он проводил меня вниз по лестнице к подвалу и снова долго возился с массивной связкой ключей. – Поможешь? – спросил он, когда замок был снят.

Я взялся за петлю одной из дверей, но вынужден был применить магию, чтобы ее открыть.

– Тяжелая.

Капитан кивнул.

– Я же сказал тебе: все сделано на совесть. – Он удивительно легко справился со своей створкой и, спустившись по ступенькам ведущей в темноту лестницы, щелкнул выключателем. – Иди сюда.

Приняв решение, отказываться от него было неразумно. Я спустился в сухой подвал. Он был довольно большим и, должно быть, проходил под всем домом. Клетка, о которой упоминал капитан, тоже выглядела огромной. Такой, чтобы не особенно стеснять запертого зверя. Если бы я подбирал слова, чтобы описать, как все устроено, то сказал бы, что все сделано с заботой и уважением. Это ничуть не напоминало мрачную Визжащую хижину, в которой запирали Люпина. На пол подвала был насыпан толстый слой мягкой соломы. В глубине клетки я заметил удобную поилку и несколько свежих бревен со следами когтей, но что поражало больше всего – так это то, что каждый прут решетки был обернут мягким войлоком. Кто бы ни занимался этой работой, он, похоже, придавал ей огромное значение. В тех местах, где ткань рвалась, ее заменяли новой, приматывая куски еще надежнее.

– Это все Юма, – признался капитан, проследив мой взгляд. – Ему не нравится, если во время обращения я себя раню.

– У вас хороший друг. Все выглядит очень надежно.

Что еще я мог сказать. Это место казалось правильным. Вместилищем любви и одновременно разума. Вот так должны были поступать, по моему мнению, настоящие друзья Люпина. Проследить, чтобы он никогда не мог поддаться искушению убивать людей, заложенному в его природе, при этом каждым своим действием показывая, что заботятся о нем, а не развлекаются за счет необычной игрушки. Если бы его окружали люди, способные разделить с ним не только испытание полнолунием, но и ответственность за каждое обращение, Люпин относился бы к своей природе совсем иначе. Это была слишком добрая мысль. Человек, который унизил меня этой ночью, ее совершенно не заслуживал, поэтому я прогнал ее прочь.

Капитан кивнул.

– Юма не тот человек, который позволит мне причинить вред себе или кому-то еще.

Видимо, мои нелепые мысли ушли недостаточно далеко, потому что я снова в глубине души посочувствовал Ремусу Люпину, у которого не было никого, на чьи плечи он мог бы переложить хотя бы часть своей ответственности. Его нынешняя пассия, по моему мнению, была в этом плане ничем не лучше Поттера и остальных. Только и твердила, что для нее природа избранника не имеет никакого значения, не приложив и толики усилий, чтобы понять, что для Люпина то, кем он является, – ежедневная изматывающая ноша. Неважной она быть не может. Презрев ее ,человек обесценивал всю ту борьбу, которую оборотень вел с собой. Всего однажды Люпин так увлекся реабилитацией своего любовника, что позабыл о полнолунии. В результате Петтигрю сбежал, и это способствовало воскрешению Волдеморта. В последние годы я сильнее винил его за ту оплошность, чем вспоминая о собственных шрамах. Иногда я даже готов был признать: в том, что он напал на меня, были виноваты Блэк и Дамблдор. Оба в силу того, что для них было неважно, кем является их друг или ученик. Что ж, для меня это всегда имело значение. Наверное, поэтому я отказал капитану в комплиментах насчет его пристанища.

– Надеюсь, о вас действительно хорошо заботятся. Что касается меня, я могу за себя постоять.

– Хорошо. Полагаю, это значит, что ты снимешь квартиру?

Я кивнул. Никогда не мог подумать, что так спокойно восприму фамильярность или соседство с таким странным типом. В Хогвартсе я привык к разным людям, но необходимость делить с ними кров не избавляла меня от злости, когда мне что-то искренне не нравилось. Сейчас я был совершенно спокоен.

– Сниму, если устрою вас в качестве жильца.

Капитан пожал плечами.

– Ресторан приносит не такой уж большой доход, и сдача квартир нас здорово выручает. Мне не так-то просто найти работу, так что сижу на шее у Юмы. Меньшее, что могу сделать для него в ответ – не слишком лезть к жильцам, если им это не по нраву, и отваживать всяких кретинов, которые трепят ему нервы.

Поднимаясь по лестнице из подвала, я задал, на мой взгляд, вполне вежливый вопрос. Этот человек заслуживал внимания, если готов был признать, что не собирается утомлять меня своим обществом.

– Вы, должно быть, старые друзья?

Он промолчал в ответ. Я не удивился. В конце концов, каждый человек находит то, что не хочет обсуждать с посторонним. Помогая капитану закрыть двери, я не ожидал, что, наклонившись к замку, он едва слышно буркнет себе под нос:

– Наверное, стоит это сразу озвучить, чтобы не вышло никаких недоразумений. – Последующее признание далось капитану с куда большим трудом, чем разговоры о том, что он оборотень. – Юма – не просто друг или партнер, мы любим друг друга. Если ты из тех, кто осуждает подобное, лучше сразу откажись от жилья или раз и навсегда запри любые упреки в собственной глотке. Твоего проживания в этом доме наши отношения никак не коснутся.

Судя по словам капитана, тема была закрыта. Я ничего не имел против этого. На самом деле он и его молчаливый приятель даже не пополнили толпу извращенцев, которые меня окружали. Одно дело, когда ты говоришь о том, с кем и как тебе нравится заниматься сексом, и совсем другое – когда признаешься в любви. Она не предполагает разумного выбора. Я понимаю, что такое быть рабом этого чувства, не в силах ему что-либо противопоставить. Никогда не задумывался о том, что почувствовал бы, принадлежи набор душевных качеств, которым была наделена Лили, не девочке, а мальчику. Это изменило бы мое отношение? Я не знаю ответа. Просто не сталкивался в жизни с подобным выбором. Зачем думать о том, чего нет и не было? Это все равно что, войдя в реку в незнакомом месте, не ощутить под ногами дна и с головой уйти под воду. К чему такие странные мысли? Никто не заставил бы меня размышлять над природой физической близости между представителями одного пола. Нет, ну на самом деле, не принимать же трусливые издевки Люпина всерьез?

– Меня все устраивает.

Почему-то вместо благодарности за понимание этот странный тип ударил меня по плечу.

– Не зря ты мне сразу понравился, профессор. Вот увидишь, тебе тут будет хорошо.

Я отчего-то не сомневался в том, что он сказал правду. Спокойно подписал договор и внес задаток за квартиру. Мне было позволено тут же оставить в ней вещи, и я снова поднялся на второй этаж, на этот раз в сопровождении Хаято. Тот рассеянно смотрел, как я выгружаю из карманов книги и одежду, увеличивая взмахом палочки свои пожитки.

– Профессор Снейп, мне немного неловко, – признался он, когда наше молчание затянулось. – Чарли слишком прямолинеен. Нам, японцам, такое отношение к жизни не свойственно. Возможно, стоило вас сразу предупредить насчет хозяев дома...

– И на свой счет тоже?

Я бестактен, когда передо мной человек, которого я не собираюсь шантажировать или использовать в своих целях. Лучше нам сразу расставить вещи по отведенным для них местам. Это избавит Хаято от лишних переживаний, если я вдруг застану на общей кухне какого-нибудь полуголого незнакомца.

Он не выглядел смущенным, скорее удивился.

– Вы не знали?

– А я должен был?

Юноша пожал плечами.

– Это не такой уж секрет. Я не афиширую свои предпочтения, но и тайны из них не делаю. Все в лаборатории знают, что с девушками меня знакомить бессмысленно, я могу рассматривать их только как друзей. Вам неприятно то, что вы узнали?

Я пожал плечами, думая, куда пристроить книги. Подоконник был слишком узок, чтобы использовать его в качестве полки. Трансфигурация никогда не была моим коньком, так что превратить собственные брюки в шкаф мне удалось лишь со второй попытки, да и вместо ручки двери у этого сооружения оказалась пуговица, но я счел результат удовлетворительным. После этого пришлось задуматься о его словах. Мне перестало казаться удобным его общество?

– Живите как знаете. Мне совершенно нет дела до того, с кем вы спите.

Хаято улыбнулся.

– Правильно. Мы ведь просто коллеги.

– Именно.

Я стал расставлять книги по полкам. Он принялся мне помогать, бережно подавая особенно редкие и ветхие тома.

– Забавно… – Мне было сложно представить, что же его развеселило. Я бы не стал превращать свое недоумение в вопрос, если бы Хаято не счел нужным пояснить свои мысли. – Должно быть, с возрастом я стану похож на вас, профессор. Не внешне, конечно. Просто чем дольше живу, тем сильнее во мне тяга к одиночеству.

– Вам слишком мало лет для таких глубокомысленных выводов, – сказал я довольно сухо, не задумываясь, сколько было мне самому, когда я понял, что живу в пустоте. Среди людей, которые меня не понимают и от которых я уже ничего не жду.

Аяку не расстроился.

– Возможно, вы правы. – Он явно хотел продолжить разговор, но, не найдя во мне никакого интереса к теме беседы, попытался ее сменить.

– Почему вы съехали от господина Мацуши?

Худшего варианта возобновления разговора он и придумать не мог. Я вспомнил Люпина с его нелепыми извинениями и подумал, что вокруг меня слишком много извращенцев.

– Я сказал вам правду: мне просто хотелось перебраться в Киото. Если вас интересует еще что-то…

Парень меня поспешно перебил:

– Вы с ним спали?

Я повернулся, собираясь сказать что-то резкое, потому что не сразу осознал, что речь идет не о Люпине. Слишком свежи и болезненны были воспоминания о минувшей ночи.

– Это совершенно не ваше… – И тут я понял, что Хаято интересуется не оборотнем, а моими отношениями с Ямадо, и ответил, чувствуя огромное облегчение. – Нет. У меня с Мацуши исключительно деловые отношения.

Мастер кампо не отступал.

– А у него с вами?

Это на самом деле раздражало, я не хотел быть замешан ни в каких инсинуациях юного гения.

– Послушайте…

Хаято извинился быстрее, чем я потребовал у него раскаянья.

– Прошу меня простить. – Мастер кампо передал мне очередную книгу. – Я просто безумно ревнив. Господин Мацуши не отличается постоянством. Наверное, у меня, как одного из череды его краткосрочных увлечений, нет никакого права задавать вам вопросы, но я ничего не могу поделать с тем, что мне интересно, какие отношения вас связывают.

Аяку выглядел как накануне днем – бледным и совершенно измученным. Я не могу назвать себя человеком, склонным к жалости. Если кто у меня и вызывает это чувство, это искренне влюбленные дураки, отвергнутые предметом своего обожания. Люди вроде меня самого и очень похожие на Хаято Аяку.

– Ничего личного. Мы действительно просто вместе учились в школе.

Я надеялся этим его утешить? Не знаю. Мне всегда было наплевать на то, что Мацуши думает обо мне. Теперь я, наверное, стану относиться к нему еще хуже, чем раньше, потому что, привязав к себе мальчишку, он отказался нести хоть какую-то ответственность за последствия.

– Простите, – еще раз извинился Хаято. – Наверное, вам странно выслушивать такие вопросы.

Я кивнул.

– Вокруг слишком много людей со странными пристрастиями. Меня это не волнует, но ваш допрос раздражает.

Мастер кампо, наконец, улыбнулся почти беззаботно.

– Это не вселенский заговор. Я с детства знаю Ямадо, он очень дружен с моими родителями. Члены клана Аяку всегда работают на себя и никогда не принимают участия в частных исследовательских проектах. Меня несколько смущала позиция семьи в этом вопросе. Я искренне считаю, что мы веками копим знания не для того, чтобы они пылились на полках, заключенные на листах пожелтевшего пергамента. Наша сила должна приносить пользу не только физически больным, которых мы беремся лечить, но и тем, у кого страдает душа, а не только тело. Когда господину Мацуши понадобился мастер кампо для его лаборатории, он захотел получить самого лучшего из возможных претендентов. Зная о моих разногласиях с семьей, он сделал все возможное, что бы увлечь меня проектом по исцелению о-бакэ. Родители были против моего участия. Мне пришлось переехать, и хотя лично я с родными давно помирился, моя мать до сих пор не разговаривает с Ямадо. Ей сложно принять, что я выбрал свой путь не только в жизни, но и в том, кого и как мне любить. – Дальше говорить на эту тему Хаято не захотел и постарался ее сменить. – В общем, ничего странного, что, выбирая себе жилье, я предпочел снять его у людей, чьи интересы в жизни совпадают с моими собственными. Поверьте, капитан Чарльз и Юма-сан никак не станут вмешиваться в ваши дела. Все, что им нужно, – чтобы вы вовремя вносили арендную плату и не слишком шумели.

– Это я могу гарантировать.

– Вот и отлично.

Позаботившись о книгах, я в сопровождении Хаято вернулся в лабораторию. Он дал мне несколько советов о том, где лучше купить себе подходящую мебель, и ушел облачаться в свой наряд, оставив меня наедине с зельем, которое предназначалось Люпину. Сегодня он должен был его выпить, после чего получить глубокий массаж с маслами, в состав которых входили добавки, принимать которые внутрь не рекомендовалось. Я знал, что если сегодняшние процедуры пройдут удачно, впредь мое присутствие в комнатах мастера кампо будет сведено к минимуму. Меня это радовало. Всего один день – и я буду избавлен от оборотня. Нам незачем будет видеться. Он больше не сможет нанести мне очередную обиду. Прежде чем отмерить в котел нужное количество выжимки из стебля асфоделей, я еще раз прочел отчет Танако-сан, оставленный на моем столе. В нем значилось, что в поведении оборотня не зафиксировано никаких изменений, а значит, уменьшать дозу чешуи речного дракона, не имело никакого смысла. Если бы была хоть малейшая реакция на действия мастера кампо, эта въедливая женщина ее обнаружила бы. Что ж, значит, Люпин снова будет проявлять чудеса болтливости, и лучше мне держаться подальше от его откровений.

Занимаясь созданием зелья, я почувствовал, что успокаиваюсь. Работа всегда служила для меня источником удовольствия и отдохновения. О скольком бы мне ни предстояло подумать, все могло подождать пару часов. Зелье готовится быстрее, чем человек приходит к определенным решениям.




Глава 8:

***

Веселье кругом.
Вишни со склона горы,
Вас не позвали?

То, что Снейп придумал мне весьма извращенную месть, полностью укладывающуюся в его сложный, не слишком доброжелательный характер, я понял не сразу. Зачем-то пришел в тот день на процедуры заранее, хотя обычно такой поспешности избегал. Как бы он ни старался на протяжении дня не смотреть мне в глаза, мы оба знали, что момент объяснений настанет. Я изучил список того, что именно со мной сегодня будут делать, заботливо пришпиленный к двери Танако-сан, и стал снимать рубашку и пиджак. Именно в этот момент появился Снейп с кубком, полным зелья. Не обратив никакого внимания на мой вынужденный стриптиз, он решительно опустился на колени, ожидая прихода Хаято.

– Насчет вчерашней ночи Люпин. – Он рассматривал сваренный состав, и я мог наблюдать лишь его макушку. – Поверь, я знаю все, что ты хочешь мне сказать, и даже то, чего не сможешь придумать с помощью своей скудной фантазии. Не желаю выслушивать ни оправдания, ни возможные насмешки.

– Северус… – Меньше всего мне хотелось смеяться над ним. Ведь это означало бы издеваться над самим собой.

Он взглянул мне в глаза со спокойным отвращением. Словно увидел перед собой огромную кучу дерьма, и она не показалась ему забавной или нелепой, просто мерзкой.

– Тема закрыта, Люпин. Я профессионал и собираюсь закончить начатое мною дело. Но, видит Мерлин, если ты еще раз выкинешь какую-нибудь глупость, я не знаю, что в итоге окажется в твоем кубке.

С ним я всегда как-то странно реагирую на угрозы. Мне бы извиниться, но я почувствовал себя быком, перед глазами которого замахали красной тряпкой.

– Ты угрожаешь мне?

Снейп покачал головой.

– Нет, Люпин, я не угрожаю. Просто настойчиво прошу оставить меня в покое. Мне неинтересно все, что ты можешь сказать.

Это был вызов? Уверен, у меня в запасе имелись слова, которые его бы сильно удивили, но я не успел их подобрать, потому что в комнату вошел Хаято. Бросив на меня короткий взгляд, он посоветовал:

– Брюки тоже снимите, так будет удобнее. Выпейте зелье и устраивайтесь на животе, приспустив белье до копчика.

– Хорошо.

Момент для откровений был упущен. Хмуро глядя на Снейпа, я снял ботинки, брюки и носки, после чего протянул руку за кубком. Он отдал его мне, отвернувшись в сторону, будто все его внимание было сосредоточено на том, как мастер кампо специальными лентами подвязывает широкие рукава своего традиционного одеяния и достает из черной шкатулки, покрытой лаком, флакончики с массажным маслом.

– Твое здоровье.

Тост Снейп проигнорировал. Его совершенно не интересовало, как я давлюсь горькой бурдой, которую он приготовил.

– Хаято, надеюсь, вы сможете точно отмерить нужное количество масел, чтобы оборотень получил только недостающую дозу ингредиентов?

Юноша улыбнулся.

– Конечно. Я смогу отмерить ее даже с закрытыми глазами. – Он опустился на колени рядом с разложенным для меня футоном. – Ложитесь, мистер Люпин. – Словно что-то вспомнив, Аяку хлопнул себя по лбу кончиками пальцев. – Кстати, профессор, забыл вам сказать, что дядя одной из наших лаборанток – хозяин магазина, который торгует мебелью. Я взял на себя смелость попросить Надаме, чтобы она после работы проводила вас к нему. Этот человек знает, что его племянница волшебница, поэтому не удивится, глядя, как огромные шкафы исчезают в ваших карманах.

Снейп довольно кивнул.

– Спасибо, это будет очень удобно.

Мастер кампо обрадовался.

– Хорошо, что идея вам понравилась. Если хотите, я тоже могу помочь. У меня нет никаких планов на вечер.

– Звучит заманчиво.

Простите?.. Я оказался в альтернативной реальности, внутри которой существует приветливый Северус Снейп? Какого черта он так кому-то улыбается? Одним уголком губ, но все равно выглядит довольно искренне. Это в благодарность за такую маленькую услугу, как помощь в доставке мебели? На его мнение влияют такие обыденные вещи? Черт, да я бы все шкафы из хогвартской библиотеки перетаскал в слизеринские подземелья, если бы знал, что его расположение так легко заслужить.

– Я тоже могу помочь.

Это мое чувство вины сказало? Нет. Странно, я позабыл о своем раскаянии в туже секунду, как Снейп признался, что вообще не желает размышлять, прощать ему меня или нет. Меня просто лихорадило от бессмысленного энтузиазма.

– Нет, спасибо. – Он даже не зашипел и не выругался. – Помощи Хаято будет более чем достаточно.

Увы, одна поношенная шляпа как-то призвала меня под знамена «упрямых».

– Но мне на самом деле нечем заняться.

– Будет чем. – Они с Аяку, что, сговорились? У юного мастера кампо появилась скверная привычка избавлять Снейпа от реакции на мои слова. – Поверьте мне, состав зелья сходен с тем, которое вам ввели вчера. И если не хотите говорить ничего лишнего, вам лучше будет отправиться домой и лечь спать.

Северус встал поспешно, словно его напугало напоминание о том, что мое безумие снова будет иметь под собой какую-то основу.

– Я вам больше не понадоблюсь, Хаято? Нет? Отлично.

Он не просто взял у меня пустой кубок, а вырвал из рук и захлопнул за собой дверь, раньше, чем услышал ответ.

– Вы ему не нравитесь, – констатировал мастер кампо. К счастью, это не было вопросом, и я просто растянулся на футоне, сумев удержать горький комок правдивого ответа в своем горле.

Да, черт возьми! Я не нравлюсь Северусу Снейпу так сильно, что не заслуживаю даже его злости. Не надо считать меня слепым. Очень давно я заметил, что особенно охотно он гневается на тех, кто, сложись его судьба хоть немного иначе, мог бы быть Северусу симпатичен. Взять хотя бы Гарри… Даже глядя, как Снейп начинает орать на него и от бешенства у него трясутся руки, я всегда понимал: он не испытывает искренней неприязни. Негодование, горечь, тоска… Да, это было все что угодно, но не вражда. Тогда как она должна была выглядеть? Неужели мне ее только что продемонстрировали?

Холодное масло тонкой струйкой потекло на спину. Противное ощущение. По крайней мере, мне оно таким показалось, и я вздрогнул.

– Так неприятно? – Умелые, неожиданно сильные пальцы мастера кампо коснулись моих предплечий, разминая мышцы.

– Нормально. – Я солгал. Его руки скользили очень плавно, но с нажимом, причиняя боль и одновременно даря блаженство. Зелье тут же наказало меня за попытку что-то скрыть, и из горла вырвался стон. – Черт! Это восхитительно.

– Я так и думал. – В ответе Хаято я почувствовал улыбку. Он взялся массировать мою шею, и ощущение неги заставило меня закрыть глаза. – Вы должны расслабиться, позволить мне подобрать ключик к вашей душе.

– Этот имеет смысл?

– Конечно. – Голос мастера кампо был одновременно глубоким и звонким. Словно тонкая струна вибрировала на дне бочки, полной воды. – Мне нужно договориться с вашим зверем, но чтобы что-то ему сказать, я сначала должен его найти. Когда вы напряжены, я начинаю путаться в ваших мыслях.

– Ну, извините, ничего не могу поделать с привычкой думать.

Этот милый юноша отчего-то меня ужасно раздражал. Похоже, люди, которым нравится Снейп, вызывают у меня острую антипатию.

– Ну, с этим я как-нибудь справлюсь. Давайте, однако, начнем процесс релаксации хотя бы с того, что вы попробуете помолчать.

Я не так уж нуждался в общении и закрыл глаза. Ощущения от массажа были настолько приятными, что вскоре лишние мысли меня покинули. Сознание словно укутала вата, хотя нет, светлое марево внутри меня было больше похоже на плотное облако. Я плыл куда-то вперед лениво, не пытаясь осмыслить процесс движения, пока не заметил, что мне навстречу движется волк. Он окинул меня сонным взглядом и отвернулся. Повел ухом, словно услышал что-то привлекшее его внимание, и медленно потрусил куда-то в сторону. Я так и остался на месте, совершенно не расстроенный его стремлением меня покинуть.

Как странные игры моего подсознания обернулись крепким сном, и был ли какой-то переход к нему, не помню. Очнулся я, когда в комнате было уже темно. Хаято ушел, напоследок укрыв меня моим же пиджаком. Я сел на футоне и тряхнул головой, отгоняя сонливость.

– Ремус Люпин – самый счастливый человек на свете.

Мое горло не отторгло этот бред, а значит, я проспал достаточно времени, чтобы действие зелья на меня кончилось. Одевшись, вышел в лабораторию.

В помещении было темно. Я никогда не задерживался на работе до закрытия лаборатории. Все уже ушли, помещение казалось пустым и неприветливым. На столе Итори обнаружилась записка. Моя юная надсмотрщица сетовала, что Хаято велел меня не будить, и предлагала, если я проснусь не слишком поздно, до возвращения домой присоединиться к ней и ее подругам в модном токийском клубе.

Не знаю, что по меркам японской молодежи значит «поздно», но предложение не вызвало у меня особого энтузиазма. Понадеявшись, что Итори извинит меня за отсутствие, я уже собирался выйти на улицу и аппарировать поближе к дому ее дедушки, но в этот момент входная дверь скрипнула.

Ямадо Мацуши выглядел безупречно в наглаженном деловом костюме и отполированных до блеска туфлях. Я со своей двухдневной щетиной и в помятом пиджаке на его фоне должен был смотреться как бомж. Может, поэтому сделал шаг назад, увеличивая расстояние между нами.

– Добрый вечер, мистер Люпин, – коротко кивнув мне, он направился прямо к кабинету Снейпа. Его костяшки пальцев пару секунд выстукивали по дереву какой-то воинственный марш, а затем Мацуши дернул ручку. Было заперто.

– Наш профессор закрылся и не хочет меня видеть?

Я пожал плечами.

– Скорее всего, уже ушел домой. Он собирался пойти с Аяку покупать мебель.

Мацуши усмехнулся.

– Мило. Нет, ну скажите, Ремус, я заслуживаю хотя бы пары слов объяснений? Или вынужден смириться с тем, что о его переезде мне сообщила Танако-сан?

Я пожал плечами.

– Не знаю, как вы обычно общаетесь. Может, это в порядке вещей?

Ямадо задумался.

– Пожалуй, вы правы. Наверное, это в характере Северуса. – Он проявил любопытство. – А какое отношение к мебели для Снейпа имеет Хаято?

– Кажется, он нашел ему жилье и теперь помогает с переездом.

– Жилье?.. – Мацуши расхохотался. – Ох, только не говорите мне, что Северус переехал в дом двух старых идиотов. Это будет чертовски забавно.

Я ничего из сказанного не понял.

– Простите…

Японец уже шагал к двери.

– Люпин, идемте со мной. Так уж вышло, что сегодня я снова буду вас развлекать. Обещаю вам поистине незабываемый вечер.

Особых планов у меня не было и, признаться, я почувствовал некоторый азарт. Авантюры меня всегда прельщали, иначе я просто сошел бы с ума в обществе Джеймса и Сириуса. Что-то внутри встрепенулось, напомнив, что я должен быть разумным человеком. Желая себе блага в виде здравомыслия, стоило отправиться домой спать, а не ввязываться в приключения с человеком, который мне не слишком нравился, но отчего-то я спустился следом за Ямадо на улицу и даже подошел вместе с ним к его машине. На этот раз вместо черного монстра перед лабораторией была припаркована какая-то серебристая продолговатая капсула на два места, одно из которых было занято симпатичным молодым человеком с осветленными волосами.

Мацуши склонился к дверце рядом с пассажирским сидением.

– Планы поменялись. – Он бросил на колени парня ключи. – Я отправляюсь по делам, а ты можешь немного покататься. – За ключами последовал кусок пластика, который магглы приравнивают к деньгам. – Ни в чем себе не отказывай. Машину пригонишь завтра на это же место. Мой шофер заберет.

Стоило отдать парню должное, он искренне расстроился из-за несостоявшегося свидания, даже бросил в мою сторону злой взгляд, решив, что именно я лишил его приятной компании.

– Может, ты еще освободишься? Я мог бы подождать…

– Прости, но не сегодня.

Развернувшись, Мацуши взял меня под локоть и повел к не освещенной площадке за лабораторией, откуда обычно аппарировали сотрудники. Когда позади нас машина взвизгнула колесами, я спросил:

– Ваш друг?

Японец пожал плечами.

– Сегодня познакомились.

– Не боитесь, что он украдет ваши деньги или транспортное средство?

– Нет. Во-первых, этот мальчик думает, что я из якудзы, по крайней мере, мой кузен-сквиб, когда-то решивший, что честный путь получения денег – не для него, представил меня парню как своего коллегу. А во-вторых, парень хотя и начинающий, но уже довольно популярный актер. Кража плохо скажется на его репутации.

Я совершенно запутался в своей оценке Мацуши. Дело не в моей особенной нравственности или обилии пороков этого представителя магической элиты. Просто Ямадо говорил о себе с полным равнодушием. Снейпом и его делами он интересовался больше, чем тем, с кем проведет ночь. Очень странное отношение к миру для человека, который мог легко вызвать симпатию и искреннее расположение к себе.

– Звучит так, будто этот парень вам даже не нравится.

– А он мне и не нравится. Но, отобедав с хорошими людьми, вы не станете отказываться от того, чтобы попробовать десерт, просто дабы не обидеть хозяев. Кузен расположен ко мне и искренне старался подобрать на вечер спутника, который, с его точки зрения, был бы меня достоин. Отвергнув общество мальчика сразу, я оскорбил бы родича в лучших чувствах. Вы так не думаете?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Никто из моей семьи не увлекался сводничеством.

Ямадо хмыкнул.

– Вам необыкновенно повезло. Вся моя родня только и делает, что пытается устроить мое будущее. Те, кто в курсе, кого я предпочитаю, находят юношей согласно своему вкусу – от невинных неофитов до знающих себе цену искусителей. Но это все же лучше, чем упрямство моей матушки, до сих пор организующей для меня смотрины всевозможных невест. Она никак не желает принять тот факт, что я гомосексуалист.

– Поэтому вы женитесь на Танако-сан?

Прежде чем я отдал себе отчет в том, что выдал чужой секрет, Мацуши нахмурился. Взять свои слова назад у меня уже не получилось бы.

– Могу я спросить, откуда у вас такие сведения?

– Можете. – Я поспешно шагнул в угол, отгороженный сетчатым забором, стараясь выдумать удобную ложь. Как бы я ни относился к Элоизе Танако, обещание есть обещание. – Только я не помню источник информации. Какие-то сплетни.

– Забавно. – Мацуши не спешил меня догонять.

Пришлось обернуться.

– Простите, если это неправда, я…

Он стоял, глядя в одну точку. Потом словно опомнился.

– Это неважно. – Ямадо улыбнулся мне своей безупречно вежливой улыбкой. – Совершенно не имеет значения.


***

Протянул ирис
Листья к брату своему.
Зеркало реки.

Это был во всех отношениях неудачный вечер. Я не доиграл свою роль? Нет, все было сделано безупречно. Не позволив себе амплуа истеричного подростка, который слишком остро реагирует на болезненные для него вещи, я водворил Люпина на отведенное ему в моей жизни место, предназначенное для незначительных вещей. Все было озвучено и сформулировано очень удачно, он должен был просто принять ситуацию и насладиться предложенным мною выходом – похоронить все разом, но оборотень отчего-то начал протестовать. Недовольство было написано на его лбу, и я искренне не мог понять его природу. Люпин настолько садист, что думает, будто я намучился недостаточно? Чего же он хотел? Скандала? Может быть, сцен? Когда Хаято сказал ему об эффекте зелья, я понял по торжествующему проблеску в глазах оборотня – лучше уйти. Этот любитель предлогов и оправданий для собственного сумасбродства не упустит такого шанса вывести меня из себя. Доставлять удовольствие Ремусу Люпину не входило в мои планы.

Два часа, отведенные на его процедуру, я провел в лаборатории, систематизируя свои записи по экспериментам и отмеряя необходимые компоненты для завтрашнего опыта. Я, наверное, слишком часто смотрел на время, потому что несколько раз удивился, когда спустя еще два часа, в конце рабочего дня, Хаято Аяку так и не зашел ко мне. Вместо него появилась девушка, чей дядя владел магазином.

– Профессор, – как и большинству сотрудников, я ей не нравился. – Наши планы поменялись?

Попытался вспомнить ее имя. Удалось не сразу.

– С чего вы взяли… Надаме.

Она топталась в дверях.

– Хаято все еще в процедурной. Всем нам строжайше запрещено беспокоить его во время работы, так что я подумала…

Ей явно не терпелось уйти.

– Ну тогда посмотрим мебель завтра.

Она кивнула и ретировалась из лаборатории. Я, как один из немногих имевших свободный доступ в комнату, где шла работа над лечением Люпина, поспешил проверить, все ли в порядке, отчего-то испытывая крайнее волнение.

Дурное предчувствие меня не обмануло. Когда я вошел в комнату, Люпин посапывал, растянувшись на футоне. Рядом с ним прямо на полу лежал бледный, как смерть, Хаято. Я бросился к нему. Дыхание мастера кампо было таким слабым, что я смог вывести его из глубокого обморока, только несколько раз хорошенько встряхнув. Когда он, наконец, сосредоточил на мне взгляд, я снова уложил его на циновки.

– Вам надо вызвать колдомедика.

Он покачал головой.

– Нет, мистер Снейп, в этом нет необходимости.

– Но ваше состояние…

Хаято с трудом сел.

– Все в порядке. Процедуры требуют большого расхода внутренней энергии и магии. А я в последнее время плохо сплю и поэтому чувствую себя таким изможденным. Это больше не повториться. Сегодня я попробую как следует отдохнуть, и завтра все будет нормально. Поверьте мне, я ведь сам разбираюсь в целительстве и точно знаю, что мое состояние спровоцировано усталостью. – Мастер кампо слабо улыбнулся. – Идите сами за покупками, а я аппарирую домой и хорошенько высплюсь.

– Надаме уже ушла. Я перенес покупки на завтра.

– Простите, что из-за меня так вышло.

– Ничего. Я провожу вас до дома. Боюсь, в таком состоянии вам не справиться с аппарацией.

– Мне сначала нужно одежду сменить.

Я встал и помог подняться Хаято. Держась за стену, он покинул процедурную. Я уже хотел пойти следом, но в комнате было прохладно, а Люпин спал так крепко, что вполне мог простудиться. Я укрыл его пиджаком раньше, чем успел обдумать нелепость такой заботы. Оборотень чему-то улыбнулся во сне, и я бросился прочь, опасаясь быть застигнутым на месте преступления. Странное чувство… Мне было стыдно за свой порыв. Разве не я этим утром жаждал увидеть его труп? Откуда взялась эта забота? Что ее спровоцировало? Ответа на эти вопросы не существовало. Я решил, что иногда люди действуют неосознанно. Без веской причины, не оглядываясь на логику.

Я пошел в свою лабораторию за пальто, а когда вышел, Хаято уже ждал меня у двери. Он все еще выглядел изможденным, но на ногах стоял уверенно.

– Давайте аппарируем отсюда? Танако-сан не одобряет тех, кому лень идти на площадку, и все время грозится поставить антиаппарационый барьер не только на прибытие, но на и уход. Ее нервирует, что наши девочки перемещаются лучше нее и все время норовят пораньше сбежать с работы.

– У госпожи Танако серьезные проблемы с аппарацией?

Хаято отчего-то смутил такой простой вопрос, и он поспешно сменил тему.

– Ну, главное – у нас с вами их нет. Проведете перемещение?

Я взял его за локоть.

– Конечно.

Мы аппарировали прямо на балкон дома, к двери в его квартиру. Хаято, достав ключи, спросил.

– Зайдете? Из-за меня вы остались без мебели и посуды. Можете переночевать в комнате для гостей или, если хотите, у меня есть футон и одеяла.

– Футон подойдет. – Мне отчего-то не хотелось оставаться у него, когда я являлся обладателем собственной квартиры.

Аяку открыл дверь.

– Тогда идите к себе, я скоро принесу постель и чай. Хотите чаю?

Я признался:

– Хочу.

Парень улыбнулся.

– Замечательно.

Я прошел в свою квартиру, только снял пальто и ботинки, а Аяку уже стучался в дверь, ведущую с кухни. Замка на ней не было, так что его поведение было просто проявлением такта.

– Входите.

Он принес кучу вещей, сваленных сверху на небольшой деревянный столик, больше похожий на низкую подставку.

– Вы можете потом врезать засов. Девушка, которая жила тут до вас, этим заниматься не захотела, а до того как я переехал, две квартиры целиком занимал один человек. Ему внутренние замки были не нужны.

– Мне стоит от вас запираться?

Хаято покачал головой, складывая в углу комнаты свернутый футон, одеяла и плоские подушки.

– От меня – нет, но иногда я приглашаю гостей, и кто-то из них может случайно забрести на вашу территорию. Лучше избежать таких неприятностей, которые могут омрачить наше мирное соседство.

Признаться, мне все больше нравился этот молодой человек. Аяку был умен, прекрасно воспитан и умел ценить личное пространство окружающих. По-своему, на азиатский манер, он был хорош собой. Немного застенчив, но мне это качество не казалось отталкивающим. Отчего-то в тот миг, когда он устраивал в центре комнаты свой причудливый столик и расставлял на нем традиционную посуду для чаепития, я подумал, что совершенно не понимаю Мацуши. Если бы я был богатым привлекательным геем, то лучшего партнера, чем этот юноша, и представить себе не мог. Отчего же Ямадо был так неблагосклонен к этому влюбленному мальчику? Просто ничего к нему не чувствовал? Тогда почему не оставит его наконец в покое, объяснив, что у них ничего не сложится? Впрочем, я не люблю судить о том, в чем плохо разбираюсь, поэтому поспешил отвлечься от размышлений о чужой непоследовательности.

– Вы решили устроить мне церемонию?

Хаято кивнул, устанавливая на столе глиняную фигурку какого-то божества.

– Не возражаете? Я вырос в семье, которая придает особое значение традициям. Они мне не в тягость. Многих моих знакомых раздражает то, что я не пью кофе из банок, купленных в автомате. Я не стараюсь отличаться от них намеренно, просто люблю носить дома юкату, потому что считаю ее самой удобной одеждой, обожаю любоваться полной луной и цветением сакуры, с большим удовольствием посещаю фестивали и храмы, чем ночные клубы. Казаться не тем, кто ты есть, очень утомительное занятие. Я бы никогда не тратил свое время на подобные глупости, но даже Итори, которую я знаю с детства, иногда видит во мне фальшь. Думает, я слишком стараюсь угодить родным, искупить то разочарование, что принес им, но это не так.

– Не возражаю. – Я опустился на колени, и в этот момент желудок Аяку издал звук, заставивший молодого человека смутиться.

– Простите. Похоже, я голоден. Сейчас схожу вниз и принесу что-нибудь поесть.

Он выглядел не слишком хорошо, чтобы куда-то идти, и я решил позаботиться о нем. Да, черт возьми, я иногда способен вести себя мило и любезно.

– Займитесь чаем, а я принесу еду. Что вам заказать?

– Порцию собы с говядиной, и пусть господин Юма нальет побольше бульона.

– Хорошо, попрошу его.

Когда я был уже в дверях, он добавил:

– Можете воспользоваться черным входом со двора. Хозяева не возражают, если жильцы заходят в ресторан через него. Вам так будет удобнее.

– Да, спасибо.

Я не стал брать пальто. Люблю холод, а пробежать по лестнице и быстро преодолеть дворик, зная, что никто не будет обвинять меня в мальчишестве… Это показалось мне приятной короткой вечерней прогулкой. Вторая дверь в ресторан не была снабжена колокольчиком, я тихо вошел внутрь и, преодолев узкий коридор, уже готов был сдвинуть в сторону бамбуковую занавеску, закрывающую проход в зал, когда услышал разговор на повышенных тонах.

– Сколько раз мне повторять: тебе здесь не рады! – кричал капитан Чарли. Я взглянул через прорехи в занавеси и увидел, что его гнев вызвал никто иной, как Мацуши, расположившийся за одним из столиков в компании Ремуса Люпина.

– Но почему же? – Казалось, Ямадо совершенно не смущал гнев здоровяка. – Разве это не ресторан, в котором подают лучшую собу в Киото? Я просто усталый обыватель, который желает перекусить после тяжелого трудового дня. Неужели хваленое гостеприимство и вежливость японских кулинаров уже стала мифом? Мистер Юма, я искренне удивляюсь, как вам удается оставаться на плаву с таким неприветливым компаньоном.

Худенький японец за стойкой только пожал плечами, потом он отложил в сторону нож, вытер полотенцем руки и подошел к своему другу. Сжав плечо капитана, он отрицательно покачал головой.

– Да знаю я… – Чарли нахмурился. – Только меня не перестанет тошнить от этого типа, даже если его выберут министром. – Что есть будете? Заказывайте или проваливайте.

Мацуши выглядел так, будто искренне расстроился.

– Ну вот, а я хотел познакомить вас с мистером Люпином. Он – оборотень из Англии, согласившийся принять участие в нашем проекте, и я думал, ему будет интересно встретиться со своим собратом, давно живущим в Японии.

Ремус удивленно нахмурился.

– Вы оборотень?

Чарли хмыкнул.

– Ты чего, парень, от этих их экспериментов совсем нюх потерял? Я тебя с порога учуял.

Люпин озадачился.

– Простите, наверное, я просто не обратил внимания.

Капитан махнул рукой.

– Да ладно. Я таких, как мы, оборотней почти не встречал. Может, у всех разное чутье.

По лицу Люпина я видел, что его переполняет любопытство.

– А почему вы не приняли участие в проекте? Это же такой шанс…

– Шанс для чего? Все назад отыграть? Ну уж нет, мне слишком больших трудов стоило заразиться ликантропией.

Вот. Меня порадовал взгляд Люпина. Он, как и я сам, посмотрел на этого человека как на сумасшедшего.

– Что? Вы же не хотите сказать, что по собственной воле…

Капитан кивнул.

– Ну да. Так что заказывать будите?

– Все равно, только без мяса, – отмахнулся Люпин. – Но как же так! Вся эта боль, страх причинить вред людям... Кто бы добровольно согласился стать монстром?

Чарли нахмурился.

– Ты полегче на поворотах, парень. Я себя чудовищем не считаю и никому никакого зла своим выбором никогда не причинял. Если у тебя зуб какой на собственную природу – так лечись. Кто же тебе не дает. Меня все устраивает. – Он посмотрел на Мацуши. – А тебе что?

– Порцию темпуры. – Ямадо ехидно улыбнулся. – Вообще-то, капитан Чарли Слайерс в магическом мире Японии – живой персонаж забавного анекдота. Я расскажу…

Это высказывание Чарли совсем не понравилось. Он с написанным на лице отвращением сел за стол рядом с Мацущи.

– Этот тип тебе наврет невесть что! История довольно простая, если уж тебе интересно – сам расскажу.

– Очень интересно, – искренне кивнул Люпин.

– Ну, слушай. Жил я как все, по-вашему, – простым магглом. Служил на базе, иногда ходил с приятелем Джонни в увольнительные девочек клеить. Ну, вот на одном фестивале мы пили пиво, смотрели фейерверки и заприметили в толпе двух красоток в кимоно. Джонни больше любил в барах знакомиться и мой интерес не поддержал, а я так прямо с первого взгляда влюбился. Никогда со мной такого не было, ведь я красивым был парнем, от девочек только отбиваться успевай, сами на шею вешались, а тут оробел до ужаса. Попытался познакомиться, а пары слов связать не могу. У меня с японским языком и сейчас неважно, а тогда и то немногое, что знал, из головы вылетело. Стою, мычу что-то, Джонни, сволочь, ржет, а девушка смотрит виновато и так улыбается, словно все понимает и сама с ответом не находится. Ну, я думаю: «А черт с ним!» – за руку взял и повел гулять. Так мы друг другу слова за весь вечер не сказали, только жестами и общались, но меня это совершенно не смущало. Наоборот, я думал, как мило с ее стороны пытаться меня понять. В общем, влюбился без памяти.

Мацуши усмехнулся.

– Так, что не заметил у своей избранницы ни наличия адамова яблока, ни отсутствия груди.

Чарли пожал плечами.

– Ну, ваши девицы вообще пышными формами не отличаются. А у Юмы тогда волосы были до попы, кто угодно его бы с девицей перепутал. Правда, Юма? – Повар только насмешливо закатил глаза и ушел на кухню. – В общем, когда мы расставались, я, как джентльмен, проводил девушку до дома. Ничего лишнего себе не позволил. Новая знакомая казалась мне скромной, не привыкшей к вольностям. В часть вернулся, да так и ходил, словно пьяный. Вот прямо каждое мгновение о девушке думал. Как дотерпел до следующей увольнительной, даже не знаю. Пришел к ее дому, а войти внутрь боязно… Ну, скажем прямо, не всем японцам было по вкусу соседство с американскими военными. Вдруг ее родители из таких были? Короче, прождал я в соседнем кафе почти целый день. Тут вижу, идет моя красавица. Одежда на ней опять была традиционная и никакой косметики. Мечта, а не девушка: утонченная, благородная, а не вертлявая, как те девки, что вокруг солдат вились. Ну, я и предстал перед ней во всем великолепии своей наглаженной формы. Красавица моя смутилась, и чтобы не попасться на глаза ее родителям, мы снова пошли гулять. Тогда-то я и понял, что она не говорит, но крыша моя на тот момент улетела уже так далеко, что догонять ее я не бросился. Мы встречались каждую неделю на протяжении года, и за все это время научились понимать друг друга без слов.

– И обошлись без секса, – не унимался Ямадо, которого рассказ забавлял.

Чарли кивнул.

– Да, обошлись. Тогда времена другие были. Это вы сейчас все чувства постелью меряете, а мы из другого поколения, еще верили в судьбоносные встречи. Я жениться на ней мечтал и увезти на родину, в Аризону. Хотя я бы и в Японии остался, пожелай она этого. Я ведь сирота, дома меня никто не ждал. Только одно смущало. Было видно, что моя Юма – из богатой семьи, и ее родители не очень-то обрадуются зятю со скромным достатком. Я почти весь тот год занимался своей карьерой, на которую мне раньше плевать было. Напомнил о себе знакомому генералу, и вот, наконец, с его помощью получил капитанские погоны и назначение в Вашингтон. Тут же пошел свататься прямо к ней. – Чарли нахмурился. – То еще представление было. Ее отец ругался, как черт, а матушка рыдала. Не знаю, какую часть моей речи они поняли, но одобрения у них она не вызвала. Все, что я сам уловил из разговора, – они кричали про какую-то магию. Мол, как человек, который ею не обладает, посмел вообще явиться в их дом, не говоря уж о сватовстве. Они выглядели очень оскорбленными. Меня выставили вон, даже не позволив увидеться с Юмой. Ее сестра, та самая, с которой моя возлюбленная была на фестивале в день нашего знакомства, на следующий день передала мне с парнем, дежурившим на КПП, письмо. Я его перевел кое-как с помощью словаря. Там была какая-то муть о том, что мы друг друга неправильно поняли, и что Юма ценит мои чувства, но нам невозможно больше видеться. Вот и все. Я три месяца ходил к ее дому, но больше ни разу не встретил. Тут бы обидеться, но не шла она у меня из головы. С горя пить начал. Мое начальство решило, что лучше бы мне вернуться на родину, пока в петлю не полез. Уехал… С головой ушел в работу, вот только позабыть ничего так и не смог. Сколько бы мои новые друзья ни знакомили меня с самыми замечательными девушками, я только о Юме и думал. Пару раз действительно чуть пулю себе в лоб не пустил, но судьба уберегла, и однажды я познакомился в баре со странным парнем. Не знаю, отчего именно тогда черт меня дернул излить душу малознакомому человеку. Судьба… А может, он просто слушать умел, вот я и растрепал ему все. Он не удивился, наоборот, многое мне растолковал про магглов и волшебников. Сказал, что у него самого старший брат – колдун и очень страдает из-за того, что родился в простой семье, потому что многие из волшебников кичатся чистотой своей крови и не хотят иметь дела с людьми, колдовству совсем чуждыми. Я заставил того типа познакомить меня с братом и узнал еще больше. Понял, что для родителей Юмы я сам был не только иностранцем, но и магглом. Для своей дочери они наверняка хотели лучшего мужа. Она ведь и так из-за немоты не могла нормально колдовать, да и мне не сумела объяснить природу отказа ее родственников. Меня тогда осенило: я обязан все изменить! Даже если у меня нет способностей к ворожбе, должен же быть способ стать частью мира моей любимой. Тот колдун говорил, что такой возможности нет, но из сочувствия, наверное, позволил мне рыться в своей библиотеке. Там-то я и прочел про оборотней. Был еще вариант с вампирами, но это слишком муторно, да и любой интерес ко всему живому, кроме гастрономического, посвященные теряют. А оборотень… Став им – не утратишь способности любить, мечтать и жить. Всего-то и проблем, что болезненная трансформация каждое полнолуние, да необходимость в это время держаться подальше от людей, но я был уверен в том, что достаточно силен, чтобы все вынести. Новый знакомый обозвал меня психом. Я почти месяц уговаривал его найти мне кого-то из оборотней, и он, наконец, сдался. Девица, которой меня представили, тоже была в шоке, услышав о моем желании. Она сразу сказала «нет». Для оборотня ведь посвятить кого-то – не только естественное искушение, но и преступление. Она твердила, что я – маггл и не смогу остановить ее после пары укусов, если инстинкт возьмет верх, и она попросту разорвет мне горло и убьет. В общем, когда я совсем ее достал, она познакомила меня с лидером своей общины, надеясь, что тот меня образумит. Этот тип был старый умный мужик и, выслушав меня, не послал сразу. Накануне полнолуния они вывезли меня в лес. Заперли в надежной клетке и велели смотреть. Община была небольшая, человек пятнадцать. Я видел, как ломали их тела лучи холодного лунного света. Как бросались они грудью на посеребренные прутья клетки в попытке меня сожрать. Выли от боли, когда их мех дымился, а на теле появлялись ужасные следы ожогов. В ту ночь я понял про них все. Осознал, как невыносимо трудно быть оборотнем. Как дорого приходится платить за обращение… Только меня это не остановило. Не было той цены, которую я не готов был отдать за право быть с Юмой. Я просунул сквозь прутья палец и оцарапал его о клыки волка, что бесновался больше других. Он довольно заурчал, почувствовав вкус моей крови. Я отпрянул. Боль, которая возникла тогда… – Чарли ухмыльнулся. – Хотя, кому я рассказываю. Сам помнишь.

Люпин побледнел и кивнул.

– Помню. Так отчетливо… Сколько бы потом ни было трансформаций, та, первая, что все изменила, сохранилась в памяти лучше других. Как будто существовали два мира. Мое детство… Как бы я потом ни силился вспомнить, что было до обращения, все воспоминания почти стерлись. Сгорели в боли.

– Ты был маленьким, когда тебя укусили? – тихо спросил Чарли.

Люпин кивнул.

– Да, совсем маленьким. Слишком ранний возраст, чтобы понять, отчего тебе теперь каждый месяц так больно, а родители вместо того, чтобы обнять и утешить, запирают в сыром подвале. Я завидую вам… Даже если до сих пор не понимаю, как ликантропия может стать осознанным выбором.

Я впервые видел оборотня таким отчаявшемся. Ремус Люпин хорошо умел прятать свои истинные чувства за легковесной бессмысленной улыбкой. Наверное, это было обязательной составляющей той глобальной лжи, которой он себя окружил, стараясь выглядеть самым нормальным человеком на свете и непременно нравиться окружающим. Признаться, мне было отвратительно такое его поведение само по себе. Для того чтобы увериться в правильности собственных ощущений, мне вовсе не нужно было знать, почему Люпин так глупо себя ведет, вот я и не задавался этим вопросом. Сейчас, глядя на его вмиг побелевшее лицо, я почувствовал болезненный укол в собственном сердце. Это было так знакомо… Все дети жаждут, чтобы родители любили их так, как им хочется, как любят они сами, искренне, еще не умея никого ненавидеть. Нелюбимые дети долго не в состоянии понять, почему те, кто является центром их маленького мира, все время отворачиваются, глядя будто бы мимо. Их интересует масса куда более важных вещей, как бы настойчиво ты ни дергал за рукав в попытке привлечь внимание к себе. Потом наступает момент, когда тебе на голову обрушивается понимание… Целый ворох всевозможных объяснений. Самое простое из которых: в существующих реалиях тебя просто невозможно любить. Потом очень много времени уходит на то, чтобы понять – причина не в тебе самом, она кроется в обстоятельствах. Обычно когда ребенок приходит к таким глубокомысленным выводам, он уже успевает достаточно возненавидеть людей, которые не оправдали его надежд, или, как в случае с Люпином, настолько сжиться с ролью хорошего, пытающегося никого не злить мальчика, что из этого состояния трудно выйти.

– Да, это скверно, – сказал капитан Чарли. – Значит, мы друг друга не поймем. Насилие и собственный выбор – слишком разные вещи. Пережив свое первое полнолуние, я был счастлив. Уволился из армии и сразу поехал в Японию. Когда я снова явился к родителям Юмы, они были в отъезде. Может, это было и к лучшему. Я поговорил с его сестрой. Ну, поговорил – это сильно сказано… Она все пыталась мне что-то втолковать, а потом махнула на все рукой и написала адрес в Киото. Так я приехал в этот город. Потом узнал, что Юма поссорился с родителями и на деньги, которые дала ему двоюродная тетка, открыл ресторан. Тогда я ни о чем таком не спрашивал, только был безумно рад встретить его снова. Твердил про женитьбу, заученными словами объяснял, что я теперь тоже принадлежу к волшебному миру. А он плакал от хохота и на прекрасном английском языке, который выучил за время моего отсутствия, написал: «Проблема не в том, что ты не был волшебником. Я просто не догадывался, что ты считаешь меня девушкой!» Ну, сказать, что я был шокирован, значит, ничего не сказать! – рассмеялся Чарли. – Я верить ему отказывался, пока он раздраженно не прижал мою руку к своему паху. Вот это был, черт возьми, сюрпризец. Я опешил. Юма разозлился и стал швыряться в меня посудой. В общем-то, его реакция была понятна. Он ведь никогда не сомневался, что я мужчина, и влюбился в меня как парень в парня, а тут я свой номер со сватовством выкинул. Как он ухитрился не возненавидеть меня за такое унижение, я ума не приложу, но он радовался, что я вернулся. Злой был, как черт, а глаза по-прежнему смотрели нежно. В общем, я подумал, ну и плевать мне на то, что он мужик. Потому что как бы ни был я удивлен, моих чувств это не изменило. Он был самым дорогим для меня человеком, к которому я стремился. В общем, мы стали жить вместе.

Люпин нахмурился.

– Значит, вы могли быть счастливы и без этой затеи с полнолунием?

Капитан пожал плечами.

– Ну, кто знает. Возможно, я не решился бы приехать, если бы не это. Оборотнем быть совсем не плохо. Боль можно вытерпеть, зато я старею медленнее, чем обычные люди, и поставщики знают, что надуть меня, предложив несвежие продукты, невозможно. За версту протухшую рыбу чую.

– Но все равно…

Мацуши перебил Люпина.

– Да ладно вам. Если капитан всем доволен, то кто мы такие, чтобы с ним спорить.

Господин Юма в этот момент принес с кухни лапшу, и я вспомнил, что наверху меня ждет голодный Хаято, который не заслуживает того, чтобы терпеть, пока я наслушаюсь странных историй или преодолею свое нежелание видеть двух поздних посетителей ресторана. Я тихо вернулся в конец коридора и громко хлопнул входной дверью. Прошел к занавеске и отдернул ее в сторону.

– Здравствуйте.

Мацуши улыбнулся.

– Северус, какой приятный сюрприз.

Когда речь заходила о Ямадо, я был не готов верить в стечение обстоятельств. Тем более, Люпин, взволнованный недавним разговором, забыл изумиться при моем появлении.

– Извини, но у меня нет времени. – Я обратился к повару. – Юма-сан, я хотел бы заказать порцию собы с говядиной и большим количеством бульона, и еще что-нибудь, что вам будет не трудно так поздно приготовить.

Пожилой японец взглянул на посетителей и жестом показал, что может отнести еду наверх, когда все будет готово. Чудесный человек. Я благодарно склонил голову.

– Да, спасибо, я буду крайне признателен.

Мацуши, разумеется, не мог так просто меня отпустить.

– Ну, по крайней мере, теперь не придется беспокоиться о твоем питании. Несмотря на свою худобу, Хаято прожорлив, как саранча. Вижу, он уже сделал из тебя посыльного, который будет организовывать ему поздние ужины.

Мне отведенная роль не польстила, как, впрочем, не понравился и пренебрежительный тон, в котором Ямадо высказался о юном мастере кампо.

– Аяку плохо себя чувствует. Я сам вызвался принести ему что-то поесть.

– Он болен? – Мне показалось, или в глазах Мацуши действительно на миг появилось искреннее беспокойство?

– Простое переутомление. Прошу меня простить.

Я ушел, надеясь, что преследование в планы Мацуши не входит. Люпина я исключил из числа возможных источников неприятностей. Он казался слишком озадаченным услышанной историей. Что ж, я, как обычно, ошибся на его счет.


Глава 9:


***

Все, чего достиг?
На вершины гор, шляпу
Опустив, прилег.

Рассказ старого капитана сместил в моей душе центр какого-то важного равновесия. Ни лиричность, ни комичность его истории не взволновали меня так, как удивительное спокойствие, с которым он принимал свою природу. Зверь внутри – это всегда страх. Справиться с ним невозможно. Некоторые, подобно Грейбеку, давали своему демону волю, стремясь утопить боль и сомнения в пьянящем вкусе крови. Другие, подобно мне, запирали зверя на тысячу замков, ни один из которых не казался достаточно надежным. Смириться с монстром внутри себя, принять его… Это казалось мне невозможным. Чарли Слайерс меня смутил. Я хотел задать ему тысячу вопросов. Терзаемый ими, я даже на присутствие Снейпа не обратил особого внимания. В тот момент он был мне совершенно безразличен. Пришел, ушел – и бог с ним. Мои мысли принадлежали не ему. Мацуши считал иначе. Едва профессор скрылся, он встал.

– Как хороший работодатель, я просто обязан осведомиться о здоровье моего сотрудника. Люпин, вы идете?

Признаться, мне совсем не хотелось никуда идти.

– Я пас.

– Разве вам не интересно, как устроился наш общий знакомый?

И снова мне первым делом пришла на ум благовидная ложь. Иногда мне кажется, что в мою голову кто-то вложил набор стандартных отговорок на все случаи жизни, которые не имеют ничего общего с моими мыслями и чувствами.

– Если Аяку плохо себя чувствует, то будет невежливо его беспокоить.

– А я считаю наоборот. Говорят, дружеское участие целительно само по себе.

Чарли Слайерс, услышав слова Мацуши, нахмурился:

– Дружеское участие, говоришь? Да оставил бы ты наконец мальчонку в покое. Он из-за тебя, кретина, извелся весь. Хаято тебя, эгоиста чертова, любит, да только достаточно умен, чтобы понимать, что ты просто играешь с ним.

Ямадо удивился:

– Вы говорите так, словно я желаю ему зла. Но это же бессмысленно… Аяку действительно умный и привлекательный молодой человек, блестящий мастер, который не слишком архаичен в своих стремлениях, а значит, со временем превзойдет всех своих предков. Когда наш проект придет к своему завершению, он намерен отправиться в Англию изучать колдомедицину. Поверьте, у него отличные планы на жизнь, и наличие или отсутствие постоянного любовника их не изменит. Он – новое лицо магической Японии. Она должна стать такой, как Хаято, – страной, уважающей прошлое, но нацеленной на будущее. Ради устремлений таких, как он, я и стараюсь занять кресло министра. Чтобы молодость и амбиции не были заперты за воротами фамильных поместий, а жили полной жизнью на благо себе и Японии. Что касается секса и личных отношений, то я никогда не скрывал, что являюсь человеком, которому чуждо постоянство. Аяку был прекрасно об этом осведомлен, когда решил, что девушки его не интересуют, а свой первый опыт он хочет получить с умелым партнером, который в состоянии о нем позаботиться. Разве это романтическая история? У нас схожие взгляды и вкусы, на основании которых мы заключили приятную во всех отношениях сделку. Хаято хочет получить что-то сверх договора? Я не из тех, кто платит больше оговоренного.

– Но он страдает!

Мацуши пожал плечами.

– Меня тоже не особенно радует, что в попытке привлечь мое внимание он иногда идет на моральный шантаж и весьма ловкие манипуляции, которые, как он считает, должны лишить меня потенциального любовника. Это его право на ошибку. Пусть реализует его. Как только он поймет, что все эти действия бессмысленны, он найдет себе более удобного партнера и перестанет спать со мной время от времени. Я буду очень огорчен, потому что и секс, и Хаято мне на самом деле нравятся. Просто все это было и будет недолгой утопией. Я слишком искренен в своем непостоянстве, а он достаточно умен, чтобы быстро утомиться надеждами переделать меня.

Капитан хмыкнул.

– Ну и скотина же ты… Парень не из тех, кто сам откажется от того, кого любит. Что ему собственные печали, когда он искренне думает, что ты еще несчастнее его самого. Просто брось его раз и навсегда, если в твоем скупом сердце нет для него места.

Мацуши улыбнулся.

– Оно есть. Не моя вина, что Хаято оно не устраивает. Хотя, возможно, вы, капитан, в чем-то правы... У меня есть дурная привычка переоценивать чужое здравомыслие. С этим нужно что-то сделать. – Ямадо встал. – С вашего позволения, я сейчас именно этим и займусь.

Когда он ушел, Чарли Слайерс тяжело вздохнул, бросив короткий взгляд на своего сожителя.

– Юма, думаешь, я сделал только хуже? – Повар пожал плечами, признавая, что не знает ответа на этот вопрос, и скрылся на кухне. Капитан перевел взгляд на Люпина: – Ешь давай, пока не остыло. Потом поговорим. Вижу ведь, я тебе интереснее, чем все, что тут творится. Юма, я ресторан закрою? – Ответа не последовало, что, видимо, означало согласие. Слайерс подошел к двери и перевернул табличку. Заперев дверь, он достал из кладовой метлу и кучу тряпок в ведерке. – Не возражаешь, оборотень? Обычно мы убираем после ухода последних клиентов, но разговор нам с тобой, судя по всему, предстоит длинный.

Меня отчего-то покоробило его обращение, и я представился еще раз:

– Ремус Люпин. Можно просто Ремус.

– Тоже из Англии? Стало быть, знаком с нашим новым жильцом? Ну, по опытам этим вашим.

– Вообще-то мы вместе учились в школе.

– Значит, друзья? – спросил капитан, ловко орудуя метлой.

Она совсем не поднимала пыли – так чисто было в ресторане. Ну, или я немного простыл и не чувствовал посторонних запахов.

– Нет, друзьями нас не назовешь. Даже наоборот, он, кажется, враждует со мной со времен детства.

– А ты нет?

Я кивнул, а потом задумался и подобрал более достоверный ответ:

– А я не знаю, как к нему отношусь. Мне всегда казалось, что ровно и безразлично, но недавно я понял, что это не так и многие его поступки выводят меня из себя.

– Понятно. Когда я служил в армии, у меня тоже был своего рода заклятый друг. Мы с ним вроде терпеть друг друга не могли, постоянно в чем-то соперничали по молодости. Раздражал он меня без меры, как и я его. Ну и этот парень в итоге решил перевестись. Просто чтобы я своим видом не трепал ему нервы. Вроде всем хорошо было то решение, но без столкновений с ним на каждой ступеньке мне стало скучно так быстро шагать по карьерной лестнице. Если бы не Юма, я, может, и похоронил бы тогда свои амбиции.

– Значит, тот человек вас больше не волнует?

– Его убили во Вьетнаме. Когда я об этом узнал, то отчего-то ужасно расстроился. Я не оплакивал так даже тех, кого считал лучшими друзьями. Наверное, было в наших с ним отношениях что-то более искреннее, чем в том, что я считал настоящей преданностью армейских товарищей. Мы с ним вместе не пили, девок не делили, только грызлись как собаки, и вот оказалось, что он мне был дороже, чем многие более удобные приятели. Юма до сих пор искренне считает, что этот тип был моей первой любовью, просто мы с ним не поняли своих чувств. Я так не думаю, но делаю вид, что не уверен в ответе. Юме просто хочется думать, что я был геем до встречи с ним. Это вселяет в него уверенность, что я не свалю однажды, увязавшись за понравившейся юбкой. Сколько лет вместе живем, столько он во мне сомневается. Я понимаю, в общем, что здорово тогда его обидел, так что особо не возражаю, когда он ищет лишний повод мне поверить. Это же хорошо, что он старается.

Повар появился с кухни с подносом в руках. Он мотнул головой в сторону занавески, из-за которой раньше появился Снейп. Капитан кивнул в ответ:

– Хорошо. Ты потом иди отдыхать, я посуду завтра заберу и сам все тут приберу. Все запру. Но, возможно, мы с Ремусом потом немного выпьем.

Пожилой японец тяжело вздохнул, но улыбка с его лица не исчезла.

– Так мы по маленькой… – Чарли Слайерс отсалютовал рукой под несуществующий козырек. – Не напиваться, все хорошо помыть и явиться домой не позже, чем через пару часов.

Взгляд повара не выразил особого доверия. Он снова вздохнул и ушел. Манера этих людей общаться без лишних слов меня порадовала. Они, конечно, были весьма нелепой парой, которая сложилась в непростых обстоятельствах, но при этом усомниться в том, что они счастливы вместе, у меня не получалось.

Едва его любовник ушел, капитан стал махать метлой куда интенсивнее. Он быстро протер столы и с явным неудовольствием забрал у меня пустую посуду. Нетронутую порцию жареных креветок, оставленную Мацуши, он наградил более доброжелательным взглядом:

– Ну, закуска у нас, по крайней мере, есть. Вообще-то я терпеть не могу строить из себя такую старательную золушку, но Юма просто помешан на чистоте, не уйдет из ресторана, пока в мойке остается хоть одна грязная тарелка. А устает он сильнее меня. Я-то что, подай-принеси, а он целый день на кухне. Вот и приходится почти силой выставлять его вон и как-то самому прибираться.

В целях налаживания доверительного общения я предложил:

– Хотите, помою посуду?

– Да, было бы неплохо.

Я встал, зашел за стойку и включил воду в мойке. Капитан тем временем закончил с уборкой и достал откуда-то бутылку виски и два стакана. У меня идея особого энтузиазма не вызвала.

– Я вчера перебрал.

– Да брось. Юма почти не пьет, а местные алкаши злоупотребляют в основном пивом. Ты пробовал здешнее пиво? – Я отрицательно покачал головой. – И не пробуй. Хуже только их дурацкое саке. Вино ничего, но сладкое, и башка от него наутро ужасно трещит, так что вашему прославленному шотландскому виски я не изменяю. Эту бутылочку прикупил неделю назад. Хотелось ее распить с ценителем такого продукта, и я возлагал некоторые надежды на нового жильца, но ничего, куплю другую.

Я о нем вроде и думать забыл, но почему-то оказалось важным спросить у Чарли:

– Вам понравился Снейп?

Тот кивнул.

– Очень приглянулся, если честно. Тут мы с Юмой сразу во мнениях сошлись, хотя обычно жильцы не вызывают у нас такого единодушия. Он вот, например, Хаято не хотел квартиру сдавать. Я все удивлялся, почему, ведь они вроде похожи. Оба с семьей разругались из-за своих вкусов. Даже грешным делом подумал, что Юма ревнует меня к парню. Убеждал его и в итоге уговорил, что за меня ему волноваться нечего, а потом этот Мацуши объявился, и я понял, о чем Юма на самом деле думал. Важные решения в своей жизни, такие, как отъезд из родительского дома, надо принимать не ради кого-то, а только если ты сам этого действительно хочешь. Ну а мальчишка совсем запутался. О каких бы там договорах ни рассуждал этот чванливый придурок, Хаято ведь себя тоже не на помойке нашел. Он умный парень, воспитанный с перспективами, и пойти против тех, кто ему дорог, он смог только ради по-настоящему важного для него человека. Уж сколько его матушка сюда ходила, но как бы она ни уговаривала, что все его понимают и готовы принять обратно, невзирая на его вкусы, он держал оборону. Был ласков с нею, терпеливо все выслушивал, но перед решением своей семьи не склонился. Их ведь тревожило не столько то, что он гей, сколько то, что себе в любовники Хаято выбрал Мацуши. О Ямадо, может, и можно что-то хорошее сказать, но у меня таких слов не находится. Девица та, что здесь жила, – ну, тут я был против. Сразу было видно, что Аяку на нее не глянет, но Юма на что-то надеялся. Мы же старые геи, нам только и остается, что развлекать себя сводничеством.

Я нахмурился.

– Не может быть! Вы же не хотите сказать, что позволили Снейпу жить здесь, потому что думаете, будто он подходит Аяку?

Чарли пожал плечами.

– Ну, он, конечно, не красавец и немолод, но сразу видно, что мужик умный и начитанный. Хаято с ним интересно. К тому же англичанин, значит, после окончания этого вашего проекта они смогут уехать вместе. Может, конечно, и не выйдет ничего, но рискнуть стоило.

Мне этот план не понравился категорически.

– Снейп вообще-то не гей.

Капитан хмыкнул:

– Ну, относится он к гомосексуалистам спокойно и выглядит уж больно манерным, если честно. Я против всех этих стереотипов, но Юма думает, что этого типа стоит только подтолкнуть, и ломаться он не будет.

Я мог многое порассказать про то, как Снейп умеет сопротивляться тому, что ему не нравится. Например, под Империо выставлять голых людей в коридор. Но желания становиться еще одним живым анекдотом не было, и я промолчал. Только об оборотнях говорить отчего-то почти расхотелось, однако я попробовал.

– Значит, вы живете здесь? А как полнолуние?

Чарли разлил виски по стаканам.

– У нас подвал оборудован, так что никакой опасности. Я там сам все устроил. Клетку сварил на совесть и звукоизоляцию проложил, так что соседям не мешаю.

Я покачал головой.

– Все равно не понимаю. Это такая мука…

Капитан кивнул.

– Ну да, бывает тошно, особенно когда видения начинаются. Волк раньше все время мучил меня, представляя, как мы с ним терзаем Юму. После таких кошмаров я на него неделями смотреть не мог, а потом во всем признался, и теперь он каждую ночь полнолуния проводит со мной в подвале. Как морок какой в голову лезет, так я сразу гляжу, как он сидит с книгой в углу, и успокаиваюсь. Сначала зверь бесновался, а теперь привык, что я ему воли никакой не даю. Смирный он у меня стал. Может, дело в том, как произошло мое обращение и с какими мыслями я через него прошел, но, кажется, мы оба любим Юму и всерьез не хотим причинить ему боль. Просто волку хочется, чтобы он стал нашей парой, а я не позволяю, вот он иногда и бесится. Ревнует, что только мне наш избранник достался.

Это я мог понять, вспомнив, как мой внутренний зверь реагировал на Снейпа. Может, его чувства к Северусу были сильнее моих собственных эмоций и в этом весь смысл? Что если Снейпа хочу не я, а мой волк, который не может забыть свою несостоявшуюся жертву? Об этом определенно стоило поразмыслить на досуге. Кажется, я нашел ключ к собственным тревогам. Мы с Чарли почти мирно болтали, распивая виски. Он рассказывал мне какие-то веселые истории из жизни, половина которых явно была выдумкой. Я тоже откровенничал. Даже показал ему фотографию сына и впервые без какого бы то ни было внутреннего смущения говорил о Тонкс – женщине, с которой у меня что-то не складывалось, возможно, оттого что я только сейчас смог признаться, что совершенно ее не люблю. Нет, она была милым, добрым и преданным человеком, решительной молодой женщиной, но я никогда не хотел с ней жить. Просто обстоятельства так сложились, а я слишком боялся осуждения тех, кого считал друзьями. Мне все время чего-то не хватало, и я был с ней жесток, демонстрируя не лучшую из версий Ремуса Люпина. Как она могла жить с таким закомплексованным ублюдком? Может, просто Тонкс умела расставлять приоритеты и старалась ради Тедди? Кто знает, возможно, если я изменюсь и перестану вести себя как идиот, у нас все получится? Около двух часов ночи, изрядно захмелев, я решил откланяться.

Чарльз поблагодарил меня за помощь с посудой и проводил к черному ходу.

– Можешь аппарировать из сада. Так удобнее будет. У нас высокий забор, так что тебя никто не увидит.

Я попрощался с ним и получил предложение заходить почаще. Не думал, что воспользуюсь им, но судьба распорядилась иначе. Выйдя на улицу, я только хотел аппарировать, как стал свидетелем бурной сцены. Нет, внешне все было довольно мирно, но в тихих словах собеседников слышался нешуточный накал страстей.

Мацуши и Хаято стояли на балконе. Юноша заслонял вход в свою квартиру.

– Значит, я не получу приглашения войти.

– Не сегодня. Когда ты зашел в гости к мистеру Снейпу, я ясно выразился, что не хочу сегодня ни о чем говорить.

– Меня действительно волнует твое здоровье. – Ямадо погладил юношу по щеке.

Аяку не отшатнулся от этой ласки, но выражение его лица не изменилось. Оно по-прежнему было отстраненным.

– Спасибо за заботу. Это просто усталость.

– Тем более нет никаких причин отказывать мне. Я хочу серьезно с тобой поговорить.

– А до завтра это не может подождать?

– Завтра меня не будет в Киото.

В этот момент Хаято заметил меня и, видимо, изменил свое решение.

– Хорошо, проходите. Доброй ночи, мистер Люпин. – Мастер кампо исчез в квартире. Мацуши улыбнулся мне напоследок и тоже исчез за дверью. Мне нужно было просто забыть обо всем и уйти домой, но вместо этого я отчего-то начал искусственно взвинчивать собственную решимость. Мне ведь нужно было нормально поговорить со Снейпом и объясниться? Я ведь не боюсь необходимости взглянуть ему в глаза и извиниться? Наверное, важно заставить его понять, что я не хотел ссориться или усложнять наши с ним и без того небезупречные отношения. Чем бы ни был спровоцирован мой порыв, он совершенно точно не являлся шуткой или попыткой его унизить. Я поднялся на второй этаж и постучал в дверь квартиры по соседству с жилищем Хаято. Послышались торопливые шаги, в каждом из которых сквозило раздражение Снейпа. Он подтвердил мою догадку, едва не стукнув распахнувшийся дверью по лбу.

– Мацуши, ну что ты опять забыл? – Северус замолчал. Хмуро оглядел меня с ног до головы. – Спокойной ночи, Люпин.

Он дернул ручку на себя, я подставил в дверную щель ботинок. Снейп наступил на него ногой, но его босая пятка не могла причинить мне достаточно сильную боль, и его это огорчило. Тяжело вздохнув, Снейп потянулся за волшебной палочкой. Я перехватил его запястье, и мы оба ввалились в пустую комнату. Дверь захлопнулась, потому что я привалился к ней спиной, уворачиваясь от удара в нос. Я схватил Северуса за вторую руку, он не растерялся и тут же попытался пнуть меня коленом в пах, но я подставил под удар бедро.

– Дерешься как девчонка.

– Какого черта…– гневно прошипел он и, ограниченный в движениях, попытался укусить меня за запястье. Разговор у нас как-то не заладился. Не то чтобы я был большим любителем кулачных боев, но эта странная схватка меня завела. Отдернув руку, я невольно потерял равновесие и рухнул на пол, в последний момент исхитрившись перегруппироваться и спровоцировать падение Снейпа. Придавленный к полу моим телом, он стал извиваться, пытаясь вырваться, и что-то зло бормотал, но я не слушал. Все мои ощущения оказались порабощены худым гибким телом, оказавшимся в моей власти. Не справившись с собственными желаниями, я поцеловал Снейпа в губы, осторожно и почти целомудренно, опасаясь, что если проявлю лишнюю инициативу, он просто откусит мне язык. Когда я отстранился, Снейп выглядел так, будто готов плюнуть мне в лицо, только не решил, кого больше унизит этим поступком – меня или себя. Памятуя о собственном печальном опыте, я забрал у него палочку, прежде чем откатиться на безопасное расстояние. Мы оба тяжело дышали, но воздерживались от проявлений агрессии. Кажется, Северус понял, что ни к чему хорошему драка со мной не приведет, и, сев на полу, почти мирно спросил:

– Люпин, ты понимаешь, что делаешь?

– Не очень отчетливо, – признался я. – Вообще-то я пришел извиниться.

Он нахмурился.

– Я нечетко выразился, когда сказал, что не желаю ничего слышать?

Я тоже сел.

– Да нет, нормально было. Просто я не избавился от чувства вины.

– Не стоит делать это за мой счет. Я не горю желанием прощать тебе попытку изнасилования.

Слова я подбирал как-то особенно нелепо.

– Вот как раз за это я извиняться не собирался. Просто мне стыдно, что не смог объяснить тебе искренность своих намерений. Я хочу переспать с тобой. Просто секс, ничего личного, но этого чертова траха я желаю так сильно, что у меня крыша едет. Не знаю, что заставило меня так себя чувствовать – путаница в детских воспоминаниях, опыты, которые вы проводите на мне, как на подопытной мыши… Слишком много правды обо мне, организм вот так странно не справляется. Каждый раз, когда я встречаюсь с тобой, мне хочется одного – завалить тебя на ближайшую плоскую поверхность. Вот такие дела. Прости…

Он засмеялся. Нет, правда, я мучился, а он просто расхохотался во все горло. У него был неприятный смех, так могла лаять гиена над особенно привлекательной, на ее взгляд, падалью. Поймав мой злой взгляд, Снейп обхватил руками колени и лукаво склонил голову на бок.

– Нет, а чего ты ожидал, Люпин? Что я расплачусь от умиления при мысли, что меня кто-то хочет, и радостно брошусь в твои объятия? Это, в самом деле, забавно. Вы с друзьями унижали меня в детстве, высмеивая мою сексуальность, и каков итог? Двое из четверых – извращенцы с неустроенной личной жизнью. Это я о Блэке и Петтигрю. Манера последнего превращаться в крысу и подглядывать изо всех щелей не свидетельствовала о нормальных вкусах. Но ты, Люпин, превзошел даже этих двоих. Подумать только, ты нашел женщину, способную тебя терпеть, прижил от нее ребенка, но вместо того чтобы наслаждаться жизнью и благодарить судьбу, которая была к тебе благосклонна, расстраиваешься, что твоя подруга, видите ли, редко занимается анальным сексом, и преследуешь человека, который не испытывает к тебе ничего, кроме искреннего отвращения.

В его устах это прозвучало ужасно. Не знаю, чего я желал – оскорбить его в ответ или оправдаться.

– Знаешь, я раньше думал, что только женщины бывают фригидными. Но у тебя, Снейп, совершенно отсутствует понимание того, что хороший секс – часть гармоничных отношений. Не залог их, но без него со временем тускнеют самые добрые чувства.

– Ты озабоченный, – констатировал Снейп.

Я покачал головой.

– Вовсе нет. Возможно, я просто законченный гомосексуалист, который страдает от неудовлетворенности, проживая в долгом союзе с женщиной. Если это правда, то какая бы чудесная она у меня ни была, я просто не в состоянии сделать ее счастливой, как бы ни старался. И разумнее будет наши отношения пересмотреть.

– И для того чтобы с этим определиться, ты хотел бы переспать со мной?

Наконец-то он начал что-то понимать.

– Точно.

Снейп снова усмехнулся:

– Бредовый план, не говоря уже о том, что совершенно мне не интересный. Если желаешь проверить свои предпочтения, сними проститутку.

– Я не хочу просто мужчину, я хочу тебя. А насчет того, что тебе это не интересно, могу поспорить. Вчера ночью твое тело совершенно не имело ничего против меня в качестве любовника, пока к процессу не подключился мозг.

Он поморщился, словно мое упрямство его невероятно раздражало, вызывая приступ мигрени.

– Разве первые проблески моего сознания не доказали, что меньше всего я мечтаю оказаться в одной постели с тобой? Я не гей, Люпин. И даже если бы я им был, в списке людей, с которыми я теоретически соглашусь… в общем, ты значился бы на предпоследнем месте.

Я полюбопытствовал:

– А кто на последнем?

Он огрызнулся:

– Не твое дело. Палочку верни.

Я покачал головой. Мы только что начали разговор, в котором я, похоже, нуждался, и если в искусстве махать кулаками Снейп выглядел довольно жалко, то в магии мог дать мне огромную фору и ровно за пару секунд выставить за дверь.

– Пока не договорим, не отдам. Значит, я не самый отвратительный тебе человек?

Снейп обрадовал:

– Ну, ты делаешь все возможное, чтобы занять лидирующую позицию в этом вопросе. Иди домой и проспись, а то, похоже, у тебя появилась дурная привычка дружить с виски и Ямадо Мацуши.

Я полюбопытствовал.

– Что хуже?

Он задумался.

– Даже не знаю. Но, наверное, твой возможный алкоголизм настораживает меня меньше, чем факт, что вы, извращенцы, предпочитаете ходить толпами.

– Неужели ты меня ревнуешь? – Я знал, что сказал глупость, но мне была интересна его реакция на подобное предположение.

Снейп не разочаровал, хотя к его улыбке я был совершенно не готов. Она изменила его черты, сделав их если не обаятельными, то чертовски возбуждающими. Наверное, хорошо, что он редко баловал такой искренней радостью, написанной на лице, случайную публику, иначе, боюсь, Снейпу пришлось бы выслушать куда больше нелепых признаний, и он давно бы загремел в психушку.

– А это отличная идея. – Он хлопнул меня своей узкой ладонью по колену, будто придумал что-то грандиозное. – Почему бы вам с Мацуши не сойтись на почве желания самоутвердиться за мой счет? Вы же оба считаете меня презренным негодяем, который никак не может понять, каким огромным подарком его пытаются наградить. Я же сволочь неблагодарная, совершенно не ценю, что меня пытаются изнасиловать или унизить, тыча носом в чужие совершенства! – Я ошибся, Снейп был не милым, он казался чокнутым. – Ну так почему бы вам, таким достойным людям, не излить свое негодование друг другу? Если вам приятно, чтобы ваша связь меня злила, клянусь пребывать в бешенстве.

В качестве аргумента в пользу своей блестящей идеи он сжал мое колено, и я, взрослый здравомыслящий человек, счел нужным предупредить:

– Ногу не трогай. Иначе я тебя точно сегодня изнасилую.

Снейп отодвинулся, снова изобразив на лице отвращение.

– Люпин, ну что за идиотизм? Давай говорить серьезно. Ну, в крайнем случае, как здравомыслящий человек с потенциальным шизофреником. Я тебя НЕ ХОЧУ! – Он так повысил голос, что у меня в ушах зазвенело. – Я ни с кем не желаю спать, иначе, поверь, давно бы состоял в отношениях с человеком, который нравился бы мне больше, чем ты.

Я хмыкнул.

– Как будто это так легко – найти того, кто тебе действительно интересен хотя бы в плане секса. Господи, Снейп, ты столько лет страдаешь из-за женщины, которая давно мертва, именно потому, что тебе чертовски сложно увлечься кем-то настолько, чтобы все твое внимание было сосредоточено на одном человеке. Давай просто переспим. Я отвечу на свои вопросы, а ты получишь новый опыт – у меня было достаточно любовников, чтобы гарантировать, что он будет приятным.

Он утомленно вздохнул.

– Люпин, если бы мне был интересен подобный эксперимент, я бы переспал с Мацуши. Ты совсем меня не слышишь? Я тебя не хочу! Ты не интересен мне как личность и совершенно не привлекателен физически. То, что тебе минувшей ночью что-то показалось, это не важно. Я, к счастью, думаю головой, а не иными частями тела, а моему мозгу нет до тебя никакого дела. Просто оставь меня в покое. Делай со своими проблемами что хочешь, но находись при этом от меня как можно дальше, иначе, клянусь, я пошлю твоей женщине воспоминание о том, что ты мне тут наговорил в качестве рождественского подарка.

– Никакого шантажа. Выкинешь что-то подобное – и мои откровенные воспоминания о минувшей ночи уйдут прямо в руки Риты Скитер. Поверь, потеряв Тонкс, я совершенно перестану дорожить своим добрым именем. Снейп, ну не будь такой скотиной! Одна ночь – и я от тебя с огромной вероятностью навсегда отстану.

Он не послал меня с ходу, а о чем-то долго думал. Потом его губы снова искривила улыбка, на этот раз издевательская.

– Хорошо, Люпин. Хочешь секса? Будет тебе секс, но сразу обговорим условия. Один раз, ничего личного, и я, разумеется, сверху. Ну, по крайней мере, постараюсь, потому что очень сомневаюсь, что твой вид меня возбудит. Все иные варианты моего добровольного содействия неприемлемы. Ты можешь, конечно, воспользоваться тем, что похитил мою волшебную палочку, но клянусь, я заставлю тебя пожалеть об этом, если после случившегося оставишь меня в живых.

Я удивился.

– Прости?

Он смотрел на меня строго, как учитель на особенно глупого и ленивого ученика.

– А что тут непонятного, Люпин? Тебе плевать на то, чего я хочу. Неуважение к моему мнению ты уже не раз продемонстрировал. Сейчас расклад сил таков, что я даже не в состоянии выставить тебя вон. Что дальше?.. Ты извинишься и уйдешь? По всей видимости, нет. Будешь меня уговаривать, что твои желания должны иметь для меня какой-то смысл? Бесполезный разговор, они его не имеют. Попытаешься убедить меня, что я должен попробовать секс с мужчиной просто потому, что ты считаешь себя неплохим любовником и твои навыки наверняка скрасят мое унылое одиночество? А что если оно – мой сознательный выбор? Скажешь, чушь? И все на свете хотят быть трахнутыми, просто потому, что это весело и, возможно, приятно? Это не так, Люпин. Мы в тупике, и выходов из этой ситуации немного. Либо ты поступаешь как нормальный здравомыслящий человек и просто уходишь, либо мы ведем долгий бессмысленный разговор, который не убедит меня увидеть в тебе желанного партнера на одну ночь, потому что это невозможно в принципе. Потом опять два сценария: ты уходишь или пытаешься меня соблазнить, что при полном отсутствии интереса с моей стороны сведется к очередному изнасилованию. Я не прощу подобного отношения к себе, и избежать последствий ты сможешь лишь уничтожив меня. Выходов только два. Ты принимаешь мои условия и получаешь некоторый эквивалент согласия – или просто прикончи меня сразу, Люпин. Я не хочу, чтобы ты меня в чем-то убеждал, это так же противно, как и попытки меня лапать, вызывая у меня возбуждение. Тебя нужно трахнуть, чтобы избежать всех этих разговоров? Хорошо, я тебя трахну. Попробую, даже если проведу остаток дней, отплевываясь от этого происшествия. Мне, наверное, лучше и проще сдохнуть, но выбирать тебе.

Чертов Снейп! Оказывается, все то время, что мне казалось, будто мы вели беседу, он готовился к этому монологу. Отлично сориентировался. Он выбрал безошибочную тактику, заставил меня почувствовать себя полным подонком. Ну разве я желал причинить ему зло? Он все умело утрировал, превратив меня в какого-то монстра. Какое убийство или насилие?.. С другой стороны, я что, действительно рассчитывал его уговорить? Это же Снейп, он оспаривал бы свою потребность в ласке или внимании, даже если бы знал, что за такую огромную ложь ему предстоит гореть в аду. Он ведь действительно опытен в отрицании потребностей собственной души, и тут мне его не переиграть. На что же я уповал? Надеялся, что он вспомнит какие-то подробности минувшей ночи и поймет: близость со мной ему не отвратительна? Интересно, насколько сложнее ему было бы выстроить тактику собственной защиты, признайся я ему, что совершенно не уверен в том, будто в моих поступках нет ничего личного. Что его, наоборот, слишком много и оно прет из всех трещин моего сердца, а я не в силах запихнуть все это знание обратно. Господи, ну почему не я? Ему что, было из чего выбирать? Оставалось только одно: просто уложить его с собой в постель и уповать на то, что он переоценивает свою гребаную решимость. Он ведь ждет, что я сейчас начну оправдываться и сбегу? Не выйдет.

– Хорошо, только сначала примем ванну. Если уж ты хочешь свести отвращение к тому, что тебе предстоит, к минимуму, я должен помыться. Ты идешь со мной. Я тоже, признаться, немного брезглив и предпочитаю вымытых партнеров.

– Я мылся ночью, – растерянно пробурчал Снейп.

– Мне этого недостаточно. Обещаю не лапать тебя в душе, но, отправившись туда вместе, мы скорее со всем управимся.

Я сделал это! Он утратил всякую способность контролировать ситуацию и только со злостью смотрел, как я умело расстилаю на полу футон. Мне так и хотелось рассмеяться ему в лицо: «Что, Северус, не ожидал, что я вот такая сволочь и не слишком трясусь над неприкосновенностью собственной задницы?» Последнее, кстати, немного удивляло. С Блэком мы пару раз пробовали поменяться ролями, но меня эта идея не слишком возбуждала. Не то чтобы я сильно переживал, что меня отымеют… Просто в процессе не получил обещанного удовольствия. Мне было непонятно, почему Сириус так стонал подо мной, а потом довольно откровенно описывал ощущения, которые дарит ему мой член. Рассказ выходил довольно захватывающим, и я был не против испытать нечто подобное, но когда он меня трахнул, это было довольно больно, несмотря на всю предварительную подготовку, и особого удовольствия я не получил, даже толком не возбудился. Мы попробовали еще раз, со столь же плачевным результатом, и это при том, что мой любовник был старательно нежен и терпелив. Я просто не мог расслабиться. Сейчас обстоятельства были еще хуже. Злой взгляд Снейпа гарантировал, что я сильно пожалею, приняв его предложение, но я не мог заставить себя переживать по этому поводу. Все мои мысли сводились к тому, что он сам загнал себя в ловушку и дальше многое зависит от того, как я буду себя с ним вести. Он думал низвести нашу близость до простой сделки? Наивный… Впрочем, пока я ему подыгрывал. Закончив с расстиланием футона, я снял одежду и ботинки, все это аккуратно сложил, зная, как он ценит порядок, и, сжимая в руке лишь две волшебные палочки, пошел в ванную, бросив: «Присоединяйся».

Разумеется, он заставил себя ждать. Впрочем, с его стороны это было ошибкой. Я успел спрятать свой трофей, засунув его палочку за бачок унитаза. Свою я держал в руке, ожидая возможных провокаций. Не знаю, о чем думал Снейп все то время, что я отсутствовал в комнате, но когда он вошел, вода в ванне уже почти остыла.

– Я специально не стал включать душ, – сказал я, когда он, наконец, изволил появиться в домашнем халате, пояс которого был завязан так туго, что я боялся, как бы не пришлось перерезать узел. – У тебя бак на определенный литраж. Там воды осталось, чтобы тебе помыться. Не знаю, любишь ли ты горячую…

– Люпин… – Впервые за вечер он выглядел искренним. – Давай договоримся, что все это была только неудачная шутка. Пожалуйста, просто уйди, и мы не станем больше возвращаться к этой теме.

Я покачал головой.

– Прости, Снейп… Возможно, я хочу тебя так сильно, что готов смириться с перспективой того, что ты еще больше возненавидишь меня за все происходящее.

Он хмыкнул.

– Куда уж больше.

Я ухмыльнулся в ответ.

– Тогда происходящее ничего не меняет. Раздевайся скорее, нам завтра рано в лабораторию.

Снейп взглянул на меня совершенно растерянно.

– Есть шанс тебя вразумить?

Я пожал плечами.

– Ну, ты мог сбежать, пока я тут мокнул. Без палочки, конечно, и объяснения, при каких обстоятельствах ты ее лишился, вышли бы не слишком удобными…

Снейп отступил к двери. Он что, действительно до этого не думал о побеге?

– Договорились.

Я направил на него палочку.

– Поздно. Раздевайся.

Он выругался и, повернувшись ко мне спиной, снял халат. Заговоренный, что ли, был узел на его поясе? Как бы то ни было, черная тряпка полетела на пол, а Снейп продемонстрировал мне свою худую спину с выступающими позвонками, длинные ноги и маленькую крепкую задницу. Глупо это было с его стороны. Я снова испытал острый укол возбуждения. Господи, как мне хотелось ему вставить… Член нетерпеливо дернулся, преодолевая, казалось бы, отрезвляющую прохладу воды. Я напомнил себе, что мы договорились о чем-то ином, но он не желал успокаиваться. Снейп повел себя странно. Он попытался приблизиться к ванне спиной. Только у самого бортика резко повернулся в профиль, прикрывая… да ни черта он не смог скрыть своими узкими ладонями. Он был возбужден не меньше меня. Его член выпирал из укрытия, которое он пытался соорудить при помощи рук. Я был чертовски счастлив. Давно меня не охватывало такое пьянящее ощущение абсолютной вседозволенности. Я повалил его на себя, расплескивая воду, и принялся жадно целовать в шею, шепча ему на ухо:

– Значит, я не такой уж отвратительный, Снейп?

Он, конечно, все отрицал, пытаясь извернуться в узкой ванне так, чтобы вырваться из захвата моих рук.

– Я решил все упростить и принял зелье.

Он врал. Я был в этом абсолютно уверен. Северус Снейп, которого я так отчаянно желал, не держал дома средств для повышения потенции. В его прекрасном самобытном мозгу не существовало даже понимания, зачем человеку нужно, чтобы у него стояло на того, кого не слишком хочешь. Неумелый, неловкий, такой потрясающе невинный, словно мы с ним были родом из разных столетий. Похоже, только я взрослел в бурные семидесятые с их свободной любовью и доступной травкой, а он тем временем все еще разбирался с вопросом, не аморально ли не носить напудренный парик. Снейп был чудесным чувственным любовником. Я узнал это о нем еще вчера и теперь вовсю пользовался добытой информацией, целуя его сморщившиеся от холода соски, беззастенчиво лаская руками спину.… Не то чтобы я шел на поводу у его лжи, просто мне хотелось, чтобы Северус расслабился, а недоверие к его словам не способствовало налаживанию отношений.

– Ты чертовски предусмотрительный. – Словно во всем его одобряя, я прижался губами к шее Снейпа. Он невольно изогнулся, сильнее вжимаясь в меня животом. Любит, когда его хвалят? Я решил запомнить это. – Мы можем приступить немедленно, но думаю, для создания у тебя хотя бы подобия подходящего настроения надо приложить немного усилий. – Я чертов лживый сукин сын, но в тот момент мне не было за это стыдно. Если я смог заполучить его в свои объятия враньем, то буду и дальше придерживаться этой тактики. – Ты не против?

Не дожидаясь ответа, я его снова поцеловал. Снейп с привычной неуступчивостью плотнее сжал губы. Когда я отстранился, он спросил:

– Люпин, существует хотя бы крошечный шанс, что ты одумаешься и оставишь меня в покое?

– Нет. – Он нахмурился, и я уточнил: – Если бы ты с кем-то встречался или был увлечен человеком из этого мира, я бы отступился, но поскольку никто, кроме меня, прав на тебя не предъявляет…

Я провел рукой по его спине. Снейп хмыкнул:

– А то, что я не гей?

– Для человека с такой потрясающей эрекцией ты слишком категоричен.

– Зелье… – напомнил он, а потом махнул рукой: – Просто я редко вожу знакомство с людьми, которые опускаются до шантажа. Что ж, делать нечего.

Он поцеловал меня. Сам! От такой активности я, признаться, опешил. Все мои мысли о его возможной неопытности развеялись. Снейп любил и умел целоваться. Его губы были настойчивы, а язык ловок, но не агрессивен. Рука забралась в мои волосы, надавив на затылок, поцелуй стал глубже, и я совершенно утратил контроль над ситуацией. Всего на мгновение, но ему этого хватило. Северус отстранился и ткнул мне в грудь моей собственной волшебной палочкой.

– Люпин, для подонка и преступника ты слишком безалаберный.

Он мгновенно выбрался из ванны. Я попытался его удержать, но получил предупреждение: «Только пошевелись, и окажешься голым и мокрым на вершине Фудзи». Я поднял руки, с горечью признавая поражение. Снейп надел халат и призвал собственную волшебную палочку.

– Слушай меня внимательно, Люпин. Сейчас ты оденешься и уйдешь. Твое поведение перешло все границы разумности, но я сделаю первую и последнюю попытку достучаться до твоего благоразумия. Если еще раз ты позволишь себе подобную выходку, я сделаю все, чтобы убедить Мацуши снять тебя с участия в проекте. Если он откажется, я сам разорву контракт и уеду в Англию. Подумай, что для тебя важнее – шанс, к которому ты всю жизнь стремился, или глупая блажь. Я тебя терпеть не могу. Ты мне противен, и ничто этого не изменит. А теперь у тебя пять минут, чтобы убраться. Я устал и хочу спать.

С этими словами он захлопнул дверь. Черт! Кажется, даже минувшей ночью я не чувствовал себя так скверно. Цели, конечно, важны, но, как выяснилось, минутная блажь порой заявляет все права на тебя, и последствия того, что она недостижима, могут быть ужасно горькими.


Глава 10:

***

Горные розы,
С грустью глядят на вашу
Красу, полевки.

Несколько часов я ворочался на жестком футоне, но никак не мог уснуть, проклиная Люпина. Признаться, он меня удивил. Я всегда считал его человеком разумным и думал, что легко избавлюсь от него, обвинив в беспринципности, но упрямство оборотня меня практически обезоружило. Было нелепо поверить в его серьезность, но он не оставил мне выбора, согласившись на предложенную сделку. Сексуальный шантаж – не та игра, с правилами которой я хорошо знаком, но все оказалось довольно просто. Пока он мокнул в ванной, я решил, что просто отвлеку его внимание и воспользуюсь первым удобным моментом для того, чтобы изменить расстановку сил. На то, что он просто отступится и прекратит весь этот фарс, надежды не было. Именно эта мысль отчего-то странно на меня подействовала.

– Люпин меня хочет, – грустно сообщил я своему отражению в оконном стекле. – Чертов оборотень желает заняться со мной сексом.

Ответа, разумеется, не последовало. Вот только ради сохранения собственного достоинства я мог бы выглядеть менее удивленным. Впрочем, это не имело никакого значения. Бессмысленно откладывать неизбежное. Надев халат, я отправился в ванную. То, каким взглядом меня встретил Люпин… У меня было довольно много сексуального опыта. В юности, пытаясь избавиться от своего чувства к Лили, я со свойственным молодости упрямством старался вылечить тоску чувственными удовольствиями. Большинство моих партнерш были случайными, но практически все они сходились во мнении, что как любовник я лучше всего выгляжу ночью, в темной комнате с зашторенными окнами. Если при этом мне еще подушкой лицо закрыть, буду выглядеть практически идеально. Меня такое положение вещей вполне устраивало. К собственной внешности я относился с должной иронией. Как принято считать, красота в мужчине – не главное. Оборотень, видимо, разделял эту точку зрения, потому что смотрел на меня жадно, будто видел существование каких-то достоинств, о которых я не подозревал. Сразу вспомнилось, как прошлой ночью горели от желания его глаза. И это, наряду с намерением обыграть его темную сторону, меня возбудило. Я смотрел на него, чувствовал, как кровь приливает к паху, и ненавидел себя за это. Никогда раньше мне и в голову бы не пришло рассматривать Люпина как возможного любовника. Я видел в нем занозу в заднице лишь в переносном смысле этого выражения, однако если я хочу сохранить свою гетеросексуальность не слишком оскверненной, мне придется добровольно касаться этого человека, а значит, стоит хорошенько его изучить.

Это было во всех отношениях глупое решение. Я разглядывал Люпина и понимал, что мне нравится то, что я вижу. Он был не слишком совершенен, но это я отнес к плюсам. Меня раздражают безупречно красивые люди. За их внешним блеском очень трудно разглядеть внутреннее содержание. Из всех Мародеров я в свое время именно оборотня считал максимально приближенным к моему представлению о безупречной мужской внешности. Он был не таким ярким, как Блэк, но и слишком обычным, ничем не примечательным парнем вроде Джеймса Поттера его нельзя было назвать. Петтигрю в расчет вообще не принимался. На толстого, какого-то рыхлого мальчишку смотреть вообще было, на мой взгляд, противно. Если кто-то взялся бы сравнить Люпина со мной, то из нас двоих именно я вызвал бы большее отвращение. Сложением мы были похожи. Оба высокие, рано испортившие себе осанку долгими бдениями в библиотеке, но его плечи были немного шире, бледная кожа напоминала своим цветом вкусное молоко, а не безжизненный алебастр, а еще у него были совершенно потрясающие густые каштановые волосы. Все вместе уже отлично выглядело, а если еще упомянуть глаза с веселыми золотыми искорками и невероятно обаятельные ямочки, появлявшиеся на впалых щеках, когда он улыбался, то становилось понятно, почему все более или менее неглупые девочки в школе предпочитали Люпина красавцу Блэку. Оборотня даже шрамы не портили. В них было сосредоточено мужество, которого иногда не хватало его вкрадчивым мягким манерам и репутации человека, который много времени проводит в больничном крыле. Выглядело это так, словно кто-то разорвал алую нить его судьбы, и теперь ее рваные ошметки печально светились под тонкой кожей, совершенно несчастные в своей разобщенности. Конечно, с возрастом Люпин изменился, глаза померкли, плохо выбритые щеки покрывала рыжеватая щетина, плечи поникли, в волосах запутались седые пряди. Но все же было в нем нечто особенное. Какая-то томная грация опасного хищника, особенно страшная, потому что бешеный зверь все время старался притвориться ручной комнатной собачкой. Меня это должно было настораживать, но отчего-то возбуждало. Наверное, такой азарт присущ дрессировщикам, которые добровольно идут в клетку с опасным зверем. Только собственное совершенно неприличное волнение заставило меня сделать еще одну попытку уговорить его образумиться. Он что-то отвечал, но куда честнее слов был взгляд: «Никуда ты от меня не денешься!» Я испугался, что поверю этим глазам и утрачу собственную решимость, только страх отчего-то лишь обострил возбуждение. Люпин не мог его не заметить, когда я разделся. Пришлось придумывать идиотское объяснение своему состоянию. Он притворился, что верит мне. Хорошо… Было удивительно приятно, когда его руки касались моей кожи, а губы целовали шею. Он шептал мне какие-то глупости и пытался быть нежным. Вот так и заключай сделки с гриффиндорцами… Ничего личного? Мне кажется, это не подразумевало такой степени заботы о партнере. Он не умел держать слово, и я снова испугался, что потеряю способность рассуждать разумно и попросту пропаду. Упаду в пропасть под названием «случайная связь», на дне которой мне меньше всего хотелось бы оказаться. Пришлось брать инициативу в свои руки. Заметив палочку Люпина на бортике ванны, я поцеловал его, попытавшись вложить в это действие весь запас имевшегося у меня опыта. Он отреагировал доверчиво и благодарно. Наивный идиот. Я почти упивался тем, какую власть смог над ним обрести. Слишком сильное удовольствие, пришлось поспешно от него отказаться. Как он смотрел на меня, когда я ткнул волшебной палочкой ему в грудь… Словно я положил в его подарок на день рождения навозную бомбу. Сострадания во мне не было ни капли. Я напомнил себе, что этот идиот осмелился меня к чему-то принуждать, и поспешно выставил его за дверь. Одевшись и выйдя из ванной, оборотень хотел что-то мне сказать, но я, отперев дверь квартиры, швырнул во двор его волшебную палочку, надеясь, что он до рассвета будет ползать по земле в попытке ее найти.

К сожалению, его уход ничего не изменил в моем состоянии. Я погасил свет и почти час ходил по комнате, пока за окном не началась гроза. По подоконнику забарабанил дождь, смешанный с первым мокрым снегом. Нет, я не пошел смотреть, как дела у Люпина. Он интересовал меня куда меньше, чем собственная обременительная эрекция, которая отчего-то не желала сойти на нет. Пришлось идти в ванную. Я извел остатки горячий воды на душ. Пытался обойтись привычными движениями, но в голову все время лезли какие-то странные фантазии. Гибкая спина с узлами мышц, руки, покрытые темно-золотистыми волосками… Кончая, я, кажется, даже выкрикнул чье-то имя. Хорошо, что раскат грома заглушил мой голос. Благодаря этому я мог продолжать врать себе, будто не понимаю, что со мной происходит.

Только сон все равно не шел. Я весь извелся в попытке заставить себя удобно устроиться на жестком ложе и наконец задремать. Вот честно, в эту ночь я согласился бы даже на ночные кошмары, только бы забыть о Люпине. На улице ударил легкий мороз, но я еще не обзавелся обогревателем, поэтому начал мерзнуть. Люблю холод, но у него есть один недостаток. Он освежает мысли, а думать не хотелось. Я встал, надел брюки, свитер, носки и даже пальто. Словно этого было мало, еще и в одеяло завернулся и поплелся на кухню. Там нашелся электрический чайник и множество деревянных ящичков с разнообразной заваркой. Все это наверняка было собственностью Хаято, но я решил, что он не слишком обидится, если я воспользуюсь его чаем. Напиток вышел вкусный и крепкий. Он взбодрил меня еще больше, чему, признаться, я был совершенно не рад. Нелогичное поведение: хочу избавиться от лишних мыслей, а делаю все, чтобы думать было легче. На мою удачу за спиной скрипнула дверь. Я обернулся. Признаться, я обрадовался бы даже Мацуши, он бы отвлек меня разговором, но это был Аяку, очень бледный, он поприветствовал меня каким-то невнятным жестом и прошлепал босыми ногами к холодильнику. Достал мандарин и, очистив ароматную кожицу, сунул пару долек себе в рот, скривившись:

– Кислятина.

– Как вы себя чувствуете?

Он признался:

– Ужасно. Я выпил две бутылки вина, и теперь меня тошнит. – Уже от одного этого слова он позеленел и сунул себе в рот еще дольку мандарина. – Меня ничто так не спасает от похмелья, как цитрусовые, но, чувствую, сегодня ими обойтись не удастся, придется принять зелье.

– В вашем состоянии неразумно было так злоупотреблять алкоголем.

Он хмыкнул.

– В моем состоянии самым удачным решением было бы повеситься или совершить убийство. – Он сел на стул напротив меня, подняв на его край ноги, чтобы не мерзли на холодном полу. Обняв руками колени, Хаято сказал: – Меня бросили.

В обычных обстоятельствах я не проявил бы любопытства, но мне и правда требовалось отвлечься от собственных мыслей.

– Мацуши?

Аяку кивнул.

– Он. Знаете, это в его характере – сначала настоять на визите под предлогом важного разговора, потом как бы забыть, зачем пришел, и свести все к обычному свиданию, а потом, одеваясь, заявить: «Знаешь, я решил с тобой порвать. Очевидно, что наше общение ты воспринимаешь слишком серьезно и страдаешь из-за этого. Так что найди себе кого-то более подходящего. Мне совершенно не хочется омрачать твое существование». – Аяку вздохнул. – Вот ведь ублюдок, правда?

– Ублюдок, – согласился я, не слишком уверенный, что говорю о Мацуши.

– Самое ужасное, что я даже возненавидеть его не могу, – признался Хаято. – Вот очень хочется, а не выходит. Как мне причинить ему боль, если я для него ничего не значу? Изменю – спросит, хорошо ли я провел время. Удавлюсь – даже на похороны пришлет вместо себя помощника, с которым он тоже иногда спит. Все бессмысленно… Самое ужасное во всем этом то, что я не могу просто смириться, потому что люблю его. Иногда мне кажется, что так было всегда. Будучи маленьким мальчиком, я восхищался им и его идеями, боготворил за целеустремленность и острый ум. По мере взросления он начал привлекать меня физически. Я никого вокруг не замечал, потому что смотрел только на него, самого красивого, самого желанного… Ревновал его к каждому роману, о котором слышал от родителей, и наивно полагал, что все эти бесчисленные встречи и расставания – не его вина. Просто нет человека, который любил бы его так, как он того заслуживает, а Ямадо достоин такой же любви, как он сам, – сильной, полной решимости и самоотдачи. Я наивно полагал, что, сам того не подозревая, он ждет меня. В шестнадцать я признался в своих чувствах. Он улыбнулся, потрепал меня за щеку и поцеловал в лоб. Вообще ничего не сказал, а через три недели встретил у клиники и увез на свидание. Самое ужасное, что все было так, как я мечтал. Он был внимательным и чутким. Слушал весь тот романтический бред, что я нес, очень снисходительно, и секс с ним был незабываемым. Лучший первый раз и представить сложно, вот только финал вышел смазанным. Он отвез меня домой, сказал, что скоро увидимся, и исчез на полгода. Я места себе не находил, а он однажды вернулся как ни в чем не бывало, словно это не он забыл ответить на тысячу моих писем, и я снова поддался собственным чувствам. С тех пор так всегда происходит. Он приходит, он уходит, а я все время чего-то жду. Каждый раз, впуская его в свою жизнь, надеюсь, что на этот раз он наконец поймет, как сильно я люблю его, как мы нужны друг другу, но нет, ничего не меняется. На его горизонте возникает новая добыча, и он отправляется на очередную охоту. А я так не могу… Все мои мысли – о нем, понимаете?

Ну, я мог догадаться, что он чувствует. Любить Лили было не менее мучительно.

– Кажется, понимаю.

Хаято вымученно улыбнулся мне.

– Спасибо. С вами легко говорить. Я даже родителям и Итори не могу объяснить, что чувствую. Они все время на меня злятся, считают, что я сознательно гублю свою жизнь и веду себя как дурак. Только теперь все это уже не важно. Мацуши не бросает слов на ветер. У меня больше не осталось даже права на что-то надеяться. Может, оно и к лучшему, только как же это больно…

– Что, злости совсем нет?

Он покачал головой:

– Нет. Он слишком важная часть моей жизни. Без него все будет уже не так, как прежде.

Поистине пророческие слова. Я отчего-то понял, что совершенно не злюсь на Люпина. Да, он вел себя как сволочь, но таково было, видимо, нормальное для него поведение, куда более честное, чем он демонстрировал остальным. Возможно, по каким-то причинам я важен для него. Может, просто как часть воспоминаний о нашем общем безрадостном отрочестве. Нас осталось всего двое, а когда нет друзей, способных вспомнить, как все начиналось, для острого приступа ностальгии сойдет и старый враг. Он просто основательно запутался и запутал меня. Мы оба хотели для себя будущего, просто процесс разрушения оков прошлого оказался очень болезненным. Не так просто вырваться из капкана, который держит намертво. Тут сгодится любой шанс сбежать, даже если это нелепая попытка придумать себе влечение к человеку, с которым тебя хоть что-то связывает. Тому, кто знает тебя лучше, чем все новые знакомые вместе взятые. Черт, да Люпин совершенно разумен, это я глупец. Мне стоило его выслушать, даже переспать с ним, если на то пошло. Возможно, это помогло бы нам избавиться от застарелых фантомных болей, доказало бы, что в прошлом ни для одного из нас уже ничего нет.

– Я на минутку.

Может, Хаято и удивился поспешности, с которой я бросился в свою квартиру, но ничего не сказал. Дверь на улицу я распахнул молниеносно. Мокрый, грязный, замерзший Люпин сидел под раздевшейся на зиму донага старой вишней. На шум он никак не отреагировал.

– Акцио палочка. – Непременный атрибут волшебника вылетел откуда-то с веток одного из деревьев и лег мне в руку. Я не стал босиком спускаться по ступеням и тихо позвал: «Ремус…». Его имя слетело с моих губ довольно легко.

Люпин поднял голову и взглянул на меня.

– Злишься?

Отчего-то я счел его вопрос бессмысленным.

– Нет. Лови.

Он ловко схватил волшебную палочку.

– Не боишься, что я снова начну вести себя неадекватно?

Я признался:

– Не слишком. Поднимайся. Если ты подхватишь воспаление легких, это поставит крест на всех наших экспериментах. Придется ждать следующего месяца. – Он встал, неуверенно на меня взглянув. Пришлось поторопить его: – Быстро! Пока вода нагреется, ты должен переодеться в сухую одежду и выпить перечное зелье.

– Но…

– Немедленно, иначе я передумаю.

Люпин проявил чудеса послушания. Встал и, застонав, схватился за спину.

– Черт, я слишком стар, чтобы ночевать зимой на улице.

– Тогда веди себя так, чтобы ни у кого не возникало желания выставить тебя за дверь.

Когда оборотень вошел в квартиру, я включил нагреватель воды в ванной и, велев ему раздеваться, пошел извиняться перед Хаято. Юноша все еще сидел на кухне наедине с недоеденным мандарином. По моему виду он понял, что наш разговор продолжен не будет. А может, он слышал, как в моей квартире хлопнула входная дверь.

– У вас появились дела?

– Да. У тебя нет лишнего обогревателя и еще пары одеял?

– Есть. – Он встал, и я пошел с ним в его гостиную. Аяку порылся в одном из встроенных в стену шкафов и вручил мне одеяла. Потом принес маленький электрокамин. – Он мощный, на одну комнату точно хватит. Можете не возвращать, я им почти не пользуюсь.

– Спасибо. Завтра же куплю собственный обогреватель. Ночью холодно.

– Я вас предупреждал. – Он подошел к лакированному ящичку на комоде и протянул мне маленькую баночку. – Мазь от радикулита на основе змеиного яда. Очень эффективная, я сам делал.

– Откуда вы…

– У меня нет занавесок на окнах. Я видел, как мистер Люпин бродил по двору. Судя по всему, спина у него сегодня будет в плачевном состоянии.

Я удивился.

– Вы не впустили его?

Аяку задумался.

– В обычной ситуации впустил бы, но сегодня у меня в организме слишком много алкоголя и преступно мало человеколюбия. Я решил, что если вы его выставили, он это заслужил. Тем более что в лаборатории мне все равно удалось бы быстро поставить его на ноги. – Мне определенно все больше нравился этот юноша. Хаято зевнул, прикрыв рот рукой. – Если буду нужен, зовите, но думаю, хватит горячего душа, перечного зелья и мази. Еще пусть поспит часов шесть. Танако-сан, конечно, разорется, что анализы будем проводить позже обычного, но пусть лучше она кричит, чем наш подопытный подхватит пневмонию.

Я кивнул.

– Спасибо. Вам тоже не мешало бы отдохнуть.

Он вздохнул.

– Наверное, я из тех, кому на роду написано выспаться только в гробу. Не переживайте, через пару дней у нас наступит период простого массажа, с которым справится даже Итори. Я планирую на все выходные поехать в отель, принадлежащий моему знакомому. Там зимой мало посетителей, зато горячие источники просто восхитительные.

Что ж, я мог только пожелать ему приятного отдыха, что, собственно, и сделал, после чего вернулся в квартиру. Люпин вел себя образцово. Он снял грязную одежду и уже снова забрался в ванную, прихватив с собой мой халат. Я включил обогреватель и подобрал для оборотня свои старые брюки и свитер, купленные в Токио. Раньше у меня не было нужды в маггловской одежде, но тут было удобнее ходить в ней. Кимоно меня не прельщали, а в мантии я смотрелся бы слишком странно. Надеясь, что одежда будет ему по размеру, я взял нужное зелье и зашел в ванную комнату. Люпин спал в какой-то совершенно неудобной позе, склонив голову на бортик ванны. Говорят, все люди выглядят во сне ужасно милыми. Не знаю, правда ли это, но с Люпином правило работало. Он немного сопел из-за заложенного носа. Рот был приоткрыт, влажные кудри прилипли к шее блестящими колечками. Странный человек… Невероятно привлекательный, когда не лжет и не бросается из крайности в крайность. Было удивительно легко признать, что мне нравится спящий Люпин. Я тронул пальцами его лоб, чтобы проверить, есть ли жар. Он оказался довольно выносливым, можно было предположить только легкую температуру. Увлекшись исследованием, я провел рукой по колючей щеке. Дивная ершистость. Он не был колючим, словно еж, скорее его щетина напоминала вздыбленную шерсть на загривке злой дворняжки. Мои любопытные пальцы коснулись мягких губ. У оборотня был красивый рот, такие рты отчего-то называют порочными. Резкая линия четко очерченной верхней губы и искушающая полнота нижней. У Лили были похожие губы. Они придавали ее лицу немного обиженное кокетливое выражение, даже когда она была совершенно спокойна. Ей не шло… Мне не нравились ее губы, а вот у Люпина это баловство природы смотрелось удивительно уместно. Он как-то научился переиначивать характер своего рта. Нет, не капризные у него были губы, просто порочные… Да, да, именно такие, иначе отчего мне так отчаянно захотелось снова его поцеловать. На этот раз без четкого плана и задних мыслей, просто ради собственного удовольствия. И я сделал это. Просто позволил себе не анализировать природу собственного желания, и поцелуй вышел долгим, удивительно приятным. Он не противился мне, не пытался подтолкнуть к чему-то своей решимостью, а просто позволял себя ласкать, и ощущение вседозволенности было настолько дивным, что я невольно захотел воспользоваться им в полной мере. Как после этого можно было винить Люпина за то, что произошло в квартире Мацуши? Никак. Он был более подготовлен к подобным ситуациям. Ему нравилось заниматься сексом с мужчинами, а я, кажется, только начал подозревать, что нечто подобное может не вызывать у меня отвращения. Это все атмосфера… Какой-то вирус гомосексуализма витал в воздухе, и хотя Хаято утверждал, что это не проклятие, а стечение обстоятельств, я уже не был в этом уверен. Оторвавшись от губ Люпина, я похвалил себя за то, что смог остановиться. Может, знай я, что он принял лошадиную дозу снотворного… Определенно мы оба подлецы. Просто я не хочу ничего к нему чувствовать. Особенно в рамках данного им определения: «Ничего личного». Проблема в том, что само желание его целовать возникло уже за гранью моего понимания. Я не смог сразу запретить себе такое действие, а значит, в этом могло быть что-то даже слишком личное для меня. Доверие, искренняя увлеченность – это проклятие, а не радость. Подобные чувства никогда не делали меня счастливым. Наверное, можно только посочувствовать Люпину, но у меня не возникает желания поцеловать мужчину просто потому, что я так истосковался по нормальной разрядке, что готов на секс без обязательств. У нас ничего не будет. Подобное времяпрепровождение в прошлом. Я пробовал затрахать в себе чувство любви к кому-то и точно знаю: это лекарство не действует. Моя новая жизнь… Если она что-то и предполагает, то, наверное, поиск принципиально нового чувства. Без болезненной ломки в угоду обстоятельствам. И наверное, я заслуживаю большего, чем Ремус Люпин с его «ничего личного»! Кажется, я запутался сильнее, чем он сам… Мы друг для друга – не нить из прошлого в будущее. Нет, потому что это предполагает еще и весьма болезненное настоящее. Если что-то начинать, то с чистого листа. Если сгорать, то в погоне за чем-то стоящим. Не за Ремусом Люпином, обремененным будущей женой, от которой он не откажется, если в нем сохранилась хоть капля здравомыслия, и ребенком, от которого не отвернется, даже будучи совершенно безумным. А я не хочу новых отношений без надежды на взаимность. Мне, черт возьми, нужно, чтобы на этот раз меня любили! Упрямо, отрешенно, целиком и полностью… и я, черт побери, даже знаю, где найти такую любовь, и могу забрать ее себе, если никому больше она оказалась не нужна.

– Люпин… – Я потряс его за плечо, оборотень открыл глаза и покраснел. Ужасно противоречивый тип – лапая меня несколько часов назад, он не выражал и тени смущения. – Нечего спать в ванной. Вытирайся, я принес тебе сухую одежду. – Он прикрыл руками свой вялый член. Жеста я не понял. Ему что, было стыдно за отсутствие эрекции? Идиот. Если бы я одним своим появлением вызывал у Люпина такую реакцию, то убил бы его довольно давно. Я напомнил себе, что он простуженный кретин, и немного смягчился: – Я выйду.

Люпин кивнул. Нет, ну хороший же песик. Не знаю, кто его выдрессировал, но справились мастерски. Он натянул одежду и вскоре присоединился ко мне в комнате.

– Прими зелье. – Он выпил и даже не поморщился, когда из ушей повалил дым. Чувство вины на некоторых людей оказывает прекрасное влияние. Мне кажется, он готов был выполнять все мои приказы. – Ложись на живот и приподними свитер. – Он послушался, и я нанес ему на талию щедрый слой мази, которую дал мне Хаято. Укрыл его одеялами. – Теперь спи.

– А ты?

Какая отвратительная забота. Но вопрос он задал своевременно. Что я намерен делать дальше, коротать несколько часов на кухне?

– Подвинься.

Футон был узким, и поместились мы на нем только тесно прижавшись спиной к спине. Люпин подождал, пока я укроюсь оставшимися одеялами, и позвал:

– Снейп…

Мне не хотелось ни о чем говорить.

– Я устал, Люпин. Не надо извинений. Не говори больше никаких глупостей, просто спи.

Разумеется, он не последовал моему совету.

– А если окажется, что я тебя люблю?

Мы оба знали: это невозможно. Слишком справедливая кара была бы Люпину за все его насмешки надо мной. Так не бывает.

– Спи, Люпин. Просто заткнись и спи.