Вкус нового мира

Бета: Команда Канон
Рейтинг: NC-17
Пейринг: АД/ГГ
Жанр: романс, драма
Отказ: Отказываемся от всего. Ибо канон.
Аннотация: Два коротких месяца лета на рубеже веков. Примечание: Фик написан на битву «Канон vs AU» на «Астрономической башне»
Статус: Закончен
Выложен: 2008.08.15

 
 


Нельзя быть таким эгоистом… Нельзя. Эта мысль отравляет, и я гоню ее, стараясь успеть за ним. За его улыбкой, за безудержным радостным смехом. Даже за его ладонью, которая, кажется, и так всецело моя, теплая, сухая, как страницы книг, тонкие пальцы, сжатые так сильно, что я ощущаю сквозь кожу каждый сустав. Я все равно бегу… За ней. За ним.

Пока он не пришел в мою жизнь: усталый с дороги, подталкиваемый вперед теткой, – я искренне считал себя человеком подоконников. Они меня поработили. Мой ум, мои стремления – все было заперто в четырех стенах с безумной девочкой, любить которую я уже не находил в себе сил. Старался, обзывал себя последними словами, но то раздражение, что накатывало вечерами, как ничто иное убеждало, что мне очень сложно притворяться хорошим человеком.

Мой мир… Мой подоконник… Усесться поудобнее с книгой, в которой есть хоть толика свободы, и мечтать. С каждым днем становилось все сложнее вспоминать, что когда-то у меня были мечты. Я чувствовал себя пленником, хотя подобные мысли меня пугали. Ведь я сам все решил. Осмыслил все возможности, определил цену долгам – так имею ли право тосковать, медленно проводя пальцами по остывающему к вечеру стеклу? Нет, я был уверен, что не вправе, пока он меня не переубедил.

– Мой племянник, – Батильда Бэгшот рекламировала его, как продавец, навязывающий уже устаревшую, но еще очень популярную модель метлы: то есть с умеренным, но все же энтузиазмом. – Уверена, вам будет о чем поговорить.

Я не разделял ее уверенности. Эта беззаботная улыбка… Этот горячий от непонятной мне страсти взгляд не мог иметь ничего общего с парнем с подоконника, но Геллерт протянул мне руку и сказал:

– Попробуем?

Я принял его ладонь и отчего-то тут же перестал сомневаться. В нем была сила, такая же, как во мне самом до того дня, когда я принял решение ее похоронить. Как знакома была эта неконтролируемая и одержимая жажда познаний, поток стремлений, вереница целей. Сколько недель я запрещал себе думать, как устал от того, что мои мысли не разделены ни с кем и ни с чем, кроме закатного солнца и оконного стекла… Пусть в его такой быстрой готовности шагнуть мне навстречу было что-то безрассудное, но его искренностью в своих желаниях я захлебнулся. Это была странная смесь зависти и радости. Я был камнем. Я чувствовал себя таковым. Мой мозг, мой интеллект, гений, все то, что я когда-то без лишней скромности имел наглость в себе признавать, пробуждались от долгой спячки, потонувшей в бесконечном красном мареве закатного солнца. Он пробуждал меня ото сна, точил, как свежая ледяная вода, а потом жег до сладкой боли своим восхищением, своей неуемной верой в наше единомыслие.

– И все это ты начал еще в рамках школьной программы?

– Конечно.

Я был рад, что впустил его в свой мир. Рад пальцам, вцепившимся в мое плечо, когда он аккуратно сложил пергаменты на стол и выдохнул:

– Великолепно. Чертовски здорово. Чертовски.

Мне стало смешно от этих двойных чертей. Как-то не вязались они с его светлыми кудрями и внешностью, которой могли позавидовать ангелы, коими магглы так щедро украшают свои церкви. В его одобрении было что-то привычное, но очень приятное. Я всегда знал, что я – лучший, мне просто очень давно никто об этом не говорил. А может, не так много прошло времени? Просто я сам отчаянно нуждался в напоминании, что я – не просто страж чужого покоя. Не просто опекун чьего-то благоденствия со своевременными обедами и ужинами, но личность: свободная, думающая, способная пленять своими идеями.

В тот первый вечер под благосклонным взглядом его тетки мы говорили о многом. О магглах и магах, о силе, о знаниях, о тех возможностях, что даны нам как волшебникам от рождения. Он пел оду колдовству, в которой я мог расслышать каждую ноту. В нем не было моей тоски. Геллерт не страдал из-за того, что многие его не понимали, не разделяли его взглядов и стремлений, наоборот, он видел в этом какую-то избранность. Свою и, кажется, мою тоже.

– Магглы, – можно было только позавидовать его умению вкладывать в одно слово столько презрения и одновременно брезгливости. – Они – зло.

Я должен был это отрицать? Согласиться было проще. Именно что зло, из-за которого мой отец умер в Азкабане, а я, подобно своей матери, обречен провести жизнь в четырех стенах. Да, они зло, причинившее моей семье столько горя. Даже странно, что до этих недель, полных тоски, до того как он шагнул через порог и одним жестом, одной сжатой ладонью вошел в мою жизнь, у меня никогда не было желания их ненавидеть. Прощение? Нет, не так уж много во мне снисходительности, просто тогда была сотня вещей, на которые я с удовольствием тратил силы, а сейчас – только он и попытка удержать этот живой интерес, это восхищение, чтобы мой мир не был снова сведен до рамок подоконника.

– Зло, но мы должны быть снисходительнее, потому что мы сильнее.

Он кивнул.

– Ты прав. Да! Твое здравомыслие, ум – вот в чем я нуждаюсь!

Он так легко признал это… Я был покорен. Для меня так откровенно вслух выразить желание кого-то слушать всегда было сродни тому, чтобы покаяться в собственных недостатках, а он, казалось, совершенно наоборот, как ребенок, радовался, что нашел еще один источник развлечения или вдохновения.

Вернувшись из моей комнаты в гостиную, где пила чай его тетка, мы расположились рядом на потертом кожаном диване, сиживать на котором доводилось трем поколениям моей семьи, он со всей очевидностью не хотел уходить, а я – его отпускать. Соприкасались, вроде, всего лишь бедрами и локтями, но за три часа между мной и Геллертом появилась не просто ниточка, которая могла бы в рамках взаимного интереса связать нас кое-как; я чувствовал себя прикованным к нему, наслаждался каждой проведенной вместе минутой, пока не взглянул на часы.

– Прошу меня простить...

Восемь. Уже час как я должен был отнести Ариане суп. Знал же, что сама она ни за что не спустится. Слишком пугают ее чужие голоса и новые люди, а я… Я сегодня какой-то особенно отвратительный опекун.

Батильда, хорошо знакомая с моим положением, поспешно поднимается.


– Конечно, дорогой. Мы сами не думали, что задержимся так надолго.

Ее племянник не согласен. Его рука, впивающаяся в мое предплечье, спорит с ее словами.

– Сегодня. Мы еще встретимся снова сегодня!

Его повелительные интонации смешны, но я вместо улыбки хмурюсь, потому что мне неприятно произносить вслух правду.

– Я не могу, у меня определенные обязательства перед…

Он не слушает, перебивая:

– Можешь! Ты можешь все!

Ну почему мне так нравится ему верить? Почему ночью, заслышав стук камешка в окно моей спальни, я вскакиваю и, едва натянув мантию, бросаюсь к нему, распахивая створки в предвкушении.

– Готов?

– Конечно.

Были другие варианты ответа? Я не помню.

Мне вечно не хватает времени, которое я могу проводить с ним. Первая, вторая, третья ночь – все они заканчиваются как-то слишком быстро, и я бегу... Спешу за восходом в надежде, что его свет сотрет мне память обо всем, что на самом деле не так уж важно. Что мы утонем в нем вдвоем. Только он, я и наш новый мир, мечтами о котором я хочу с ним делиться, как никогда и ни с кем не хотел.

***

– Геллерт, Геллерт! Куда же ты, сумасшедший?

Трава чуть не по пояс, мешает бежать, путается в ногах, осыпает ледяной предутренней росой. Приходится перепрыгивать через кочки, коряги. Смеясь и задыхаясь, мы бежим вперед, падаем, поднимаем друг друга и бежим дальше.

– Ну стой, постой же. Дай отдышаться! Куда, зачем мы бежим?

– Еще немного, сейчас! Давай, вперед!

Ладонь в руке жжет. Небо еще темное, но вдалеке над макушками елей уже появилась тонкая светлая полоска. И...

– Стой! – кричу я, и Альбус врезается мне плечом в спину.

Чуть не падаем снова, оба тяжело дышим. В темноте видно совсем немного: улыбку, сверкание белков глаз и несколько кажущихся черными прядей волос, налипших на лоб. Он смотрит на меня. Ждет своих обожаемых объяснений. Что ж, будут ему, будут и слова.

В воздухе что-то меняется, пока неуловимо.

– Смотри, смотри, Альбус, – он поворачивает голову вслед за моей рукой и щурит глаза.

Узкая полоска становится шире, шире – и вот уже весь небосвод заливается ярким золотом. В один миг тьма, посрамленная, отступает, бежит, сереет, прячет стыдливо лицо, уступает место песне вот-вот взойдущего солнца, победной силе света.

– Смотри! Таким же будет рассвет нового, лучшего порядка! Нашей славы и силы. Как солнце побеждает тьму, как свет в один миг сменяет хаос ночи, так и мы победим невежество и косность толпы, которая ищет лишь наживу да сытое спокойствие. Мы построим новый, лучший мир, Альбус! Мы... Я и ты, мы соберем вокруг себя сильнейших, лучших...

Волнуюсь, но ничего не могу поделать. Первые лучи слепят глаза, и мы оба отворачиваемся, жмурясь. И снова лицом к лицу, и я, воодушевленный, продолжаю, ведь он должен, он просто не может не понять.

– Лучших! Тех, кому хватит мужества пойти вперед, объединить волшебников, чтобы вместе вести за собой и магглов, как пастырь ведет неразумное стадо...

Его внимательный взгляд, яркие голубые, почти синие сейчас глаза и медь озаренных солнцем волос, сияющих в косых лучах. Он выше, и это сейчас особенно заметно, когда нас разделяет меньше чем шаг.

– Ты тоже думал об этом! Ведь мы, маги, во всем превосходим их. Мы мудры, мы сможем уберечь их от бессмысленных войн, спасти от болезней. Сделать кроткими, добрыми, благодарными и покорными. Такими, какими им и положено быть.

И он кивает! Соглашается. Думал ли я, что в Англии, в глухой деревушке можно встретить понимание моих идей? Такого внимательного, заинтересованного слушателя? От избытка чувств хочется броситься ему на шею и расцеловать, но мало ли, что подумает чопорный англичанин, и я лишь подхватываю его под локоть и тяну вперед. Птахи с недовольным оглушительным щебетом выпархивают у нас из-под ног. Неуверенно пробует инструмент проснувшийся рано кузнечик.

– Куда мы теперь идем?

Он совсем не может без своих вопросов. И я, смеясь, отвечаю:

– Гуляем!

Мы бродим по полям, смеемся, бесконечно болтаем. Я рассказываю о себе, Дурмштранге, своих идеях, планах, а он слушает! Иногда поправляет, что-то рассказывает сам, приводит доводы, с которыми просто невозможно поспорить, настолько они вески и разумны. Но самое главное – он слушает, так, как никто не слушал меня никогда. Мы возвращаемся только тогда, когда он, спохватившись, говорит, что пора позаботиться об Ариане.

***

– Как ты мог бросить ее одну! – Аберфорт кричит на меня, а я ничего не могу поделать с тем, что зеваю. Столько прекрасных бессонных часов… Мне что – убить себя за то, что так хочется жить? Как он не может понять… Сейчас мне кажется, что меня вообще никто не слышит, кроме друга, которого я так неожиданно для себя обрел, того, с кем ночами блуждаю в высокой траве.

Он заставил меня вспомнить, кто я. Он, а не мой брат, после похорон матери бросивший мне в лицо: «Твое участие – сплошное лицемерие! Мы тебе не нужны. Ни я, ни она. Никогда не были и уже не будем. Ты раб своих проклятых книжек!» Может, он в чем-то прав. Я не умею притворяться. Смерть матери сломала все мои планы на жизнь. Четыре стены вместо целого мира. Эгоистично об этом помнить? Возможно, но я тогда слишком резко высказал этому беспутному разгильдяю, что не ему меня упрекать. И что в ответ сделал он? Начал дискуссию? Предложил разделить со мной ответственность? Нет, просто сбежал к школьному приятелю и неделю не отвечал на мои письма. И он еще смеет в чем-то обвинять меня?

– Всего на час, и обычно она так рано не просыпается.

Зачем я оправдываюсь?

– Целый час! – Ариана сидит в углу, обхватив руками колени, и встревоженно переводит взгляд с Аберфорта на меня. Кажется, наша ссора волнует ее больше, чем какие-то минуты вынужденного одиночества. – Ты же сказал, что позаботишься о ней!

– И я забочусь! – слишком много злюсь. Когда утро из прекрасного стало таким безобразным?

Сестра начинает плакать, и Аберфорт бросается к ней.

– Не плачь! – это должна была быть моя реплика. Я старше, сдержаннее, я… Устал. Так сильно, что падаю на диван, глядя, как он пытается ее утешить. За что мне все это? Почему происходит именно со мной?

Он укачивает ее с недоступной мне нежностью, нарочито медленно проводит пальцами по щекам, зарывается руками в волосы… Он любит ее, так, как я, наверное, никогда не смогу. Неужели брат думает, что это не очевидно? Его мир всегда казался мне скучным. Когда так мало интересов, как у моего брата, ими всегда сложно жертвовать, это мне довольно просто расстаться с парочкой ненужных. Что у него есть, кроме Арианы да дурацкой привычки бегать за своими козами? Разве это жизнь – целыми днями сидеть, привалившись спиной к старому раскидистому дубу на краю пастбища, и задумчиво жевать травинку? Я не хочу, чтобы мой мир выглядел так.

Как будто мне мало собственной уверенности в том, что я чувствую, рука натыкается на пуговицу, провалившуюся между диванными подушками. Всего лишь маленький кусочек меди, так отчего на губах возникает улыбка? Провожу ногтем по замысловатой «Г». Одна буква, а сколько смысла, сколько тайн, которые никогда раньше меня не интересовали, сколько непосредственности… Я не могу не замечать, что с ним что-то не так, слова порой чересчур резки, а решения – скоропалительны, но может, именно этого так не хватает мне? Нет, не в себе самом развить такие качества, а принять того, кто ими уже обладает? «Смотри, Альбус!» Да, я хочу смотреть… Хочу… Человеку с подоконника виден слишком маленький клочок вселенной, а мне нужно больше. Так нужно…

– Альбус!

Вздрагиваю, возвращаясь в мир бесконечных проблем, пуговица выпадает из пальцев и катится по полу. Мне не нравится звук, с которым она это делает. Мне сейчас вообще все не нравится – и то, как Ариана захлебывается плачем, и взгляд Аберфорта, переполненный смесью беспомощности и раздражения. Встаю, носком ботинка заталкивая свой случайный трофей под кофейный столик. Потом. Я подумаю обо всем этом потом, когда мешать будет некому.

– Надо отвести ее наверх.

Беру сестру за плечи и осторожно помогаю ей встать. Ариана прижимается ко мне, словно в попытке согреться, размазывает по щекам влагу, стараясь казаться веселой в ответ на такое незначительное внимание. Где мой стыд? Аберфорт ревниво сморит на нас, но молчит. Я знаю, он не понимает, почему я, а не он. Что в моем безразличии провоцирует в нашей сестре такое безграничное доверие? Ответа нет ни у кого. Что творится в голове Арианы, всегда было для меня секретом.

Мы уже у лестницы, когда я слышу стук в дверь. Один длинный удар, три коротких. Сердце начинает бешено колотиться. Потому что я откуда-то точно знаю, кто стоит на крыльце.

– Откроешь?

Брат бурчит себе под нос что-то раздраженное и, демонстративно отвернувшись, уходит на кухню. Я вздыхаю, глядя на доверчиво обхватившую руками мою талию Ариану, которая уже начинает вздрагивать от противопоказанного ей волнения, и, вздохнув, веду ее наверх. Хочется верить, что он дождется или вернется через пару часов. Нет, не хочется, я понимаю, что мне на это надеяться попросту необходимо.

***

Я пишу ему письма по несколько, нет, по десятку раз в день, хотя мы и живем в соседних домах – только перейти улицу. Вот и сейчас макаю перо в чернила и вывожу насмешливое:

«Дражайший мой Альбус!

Я знаю, знаю, ты сейчас страшно занят невыносимо важным делом – учишь сестру читать или, быть может, ты даже играешь с ней и Аберфортом в куклы. Но я просто не могу ждать до вечера! Не могу не поделиться с тобой! У меня потрясающая новость! Помнишь, я говорил, что где-то здесь, в Годриковой лощине находится могила Певерелла? Я нашел ее сегодня и... на надгробии действительно вырезан Знак! Ты должен обязательно увидеть сам.

Жду твоего скорейшего ответа и надеюсь, что ты сумеешь вырваться из своего семейного плена еще до заката.

Твой Геллерт»

Ставлю точку, бросаю перо прочь. Сова – обленившаяся вконец толстая теткина сипуха – раздраженно щелкает клювом, но протягивает лапу. Теперь остается только ждать ответа, воображая, как Альбус сначала, конечно, нахмурится, потом будет медленно и важно разворачивать пергамент, а затем начнет читать...

Закидываю ноги на стол – за окном зелень и солнце. Слышно, как квохчут куры и звенят вдалеке козьи колокольчики. Идиллия. Я изнываю от скуки в этой глуши. Неделя – и я уже излазил все окрестности, перезнакомился со всеми соседями. И ни одного, ни одного интересного лица. Все скучны, серы и совершенно убоги в суждениях. Погрязшие в довольстве собой людишки, недостойные живущей в них великой силы.

Единственное, из-за чего я все еще здесь – Альбус. Его я жду с таким нетерпением. Мысль о нем не дает мне покоя каждый вечер. О нем я думаю во время своих вылазок, и только рядом с ним – о деле. В его словах столько знания и смысла, он так умеет повернуть идею, что из обрывков слов и моего восторга строятся теории. Это просто удивительно, и невозможно представить, как человек такого ума и силы, такого таланта, может прозябать в этой глуши, хороня себя среди людишек, достойных только того, чтобы жить в одном хлеву с магглами. Как он может тратить время, проводя его с недалеким братом и сумасшедшей сестрой?

Тем временем сова возвращается, сбрасывая мне на стол свиток.

«Дорогой Геллерт,

Я восхищен твоим открытием, и мне очень хотелось бы пойти с тобою, но ты знаешь мои обстоятельства. Прости, что обещать ничего не могу. С надеждой на встречу…

А.Д.»

Я в восторге целую строки и спешу сочинить ответ. Перо летает над пергаментом и снова все, о чем я могу думать, так это о том моменте, когда снова увижу его. Отчего ночи так коротки? За разговором, оживленными спорами или совместными размышлениями над картой и бесконечными листами расчетов совершенно невозможно заметить, как подбирается утро.

В один из вечеров Аберфорт застал нас сидящими на диване совсем рядом друг с другом. Колено к колену, локоть к локтю и голова к голове. Длинные рыжие волосы Альбуса тогда щекотали мне руку, и я потянулся убрать прядь ему за ухо, а он потянулся ко мне. Наши руки столкнулись. Остановилось мгновение. Мы вдвоем так близко. Совсем рядом, настолько, что можно кожей ощутить дыхание. И тут я почувствовал взгляд. Этот стервец Аберфорт стоял в дверном проеме, злобно сверкая глазами, и пялился прямо на нас. Я ответил ему полной ехидства и презрения улыбкой.

И теперь, увидев меня, он каждый раз гневно фыркает. Меня не волнует, что может подумать этот пропахший козлом деревенщина. Пусть думает и злится сколько ему угодно, пока это не мешает нам – мне и Альбусу.

***

Множество бессонных ночей, чтобы компенсировать то, как редко мы видимся днем. Я называю это совиной болезнью. Звучит глупо, но ничего иного в голову не приходит. Мир низведен до скрипа форточки и тихого «ух» над склоненной на руки головой. Я просыпаюсь, поднимая щеку с измятых пергаментов. Их уже с десяток, и старая сипуха Батильды Бэгшот выглядит порядком измотанной, но я никак не могу насытиться его посланиями и четким почерком, который становится витиеватым и каким-то удивительно многозначительным, когда дело доходит до подписи «Геллерт». Я просто «А.Д.» – и хочется надеяться, что его не очень смущает моя лаконичность. Он борется с нею своей восторженностью. Геллерт делится своими знаниями так щедро, что если в ответ на первое послание я черкнул всего три предложения с извинениями, что не смог его принять, то теперь ответ занимает полчаса. Я пишу так быстро, в надежде успеть высказать все появляющиеся у меня мысли, пока ничего не забыл, что буквы напоминают бисер, нанизанный на нитки строк. Странно, но он ни разу не пожаловался, что не понимает мой почерк, хотя мне не раз доводилось получать за него взбучки от учителей. Странно и очень приятно.

«Но как же ты не понимаешь, Дары Смерти – основа всего!

Вообрази, какую силу может дать Старшая палочка, я уже не говорю о Камне воскрешения. Армии, которые мы сможем поднять по мановению руки, вот что заставит слушать! Или ты веришь, что маги, год за годом протирающие мантии в министерстве, добровольно захотят что-то менять? Их переполняет жалкое и ничем не заслуженное довольство собой, тогда как вместо волшебства они лишь плодят никому не нужные бумаги.

Невозможно построить новый мир, не разрушив и не сломав до основания старый!
А для этого тоже нужна сила!

P.S. Очень жду нашей встречи».

Он пишет о серьезных вещах: магглы, судьбы мира, начало новой эры… Меня захватывают его идеи, пьянят своей смелостью, вседозволенностью и рисками, но я не могу не замечать, как далеко заходит он в своих рассуждениях. Контроль, о котором он рассуждает, опираясь на мои же слова, в его устах приобретает все оттенки слова «рабство». Неужели я тоже озвучиваю свои стремления именно так? Может, дело не в нем? Нет лучшего способа понять свои мысли, чем единожды произнести их вслух. В моей жизни уже встречались благодарные и заинтересованные слушатели, но ни одного настолько яростного спорщика.

– Ему шестнадцать, – напоминаю я себе, чтобы не посмеяться над горячностью некоторых фраз таким тоном, будто сам – дряхлый старик, убеленный сединами, и тут же глупо принюхиваюсь к приятному аромату, исходящему от его письма. Нахожу липкое пятнышко и, проведя по нему пальцем, тяну его в рот. Вкус лимона и, кажется, тростникового сахара. Вместо запланированного развернутого ответа, почему я, в отличие от него, считаю важнейшим из Даров Смерти не Старшую палочку, а Камень воскрешения, интересуюсь:

«Что ты сейчас ешь?

А.Д.»

Сова смотрит укоризненно, не понимая, почему ее опять отправляют в ночь из-за одной строчки, а я улыбаюсь, потому что ответ кажется мне чертовски важным.

«Пойдешь со мной на кладбище – угощу.

Геллерт»

Я пишу, что, конечно, пойду, и отправляю письмо до того, как снова начну осыпать себя упреками за то, что потрачу это время на самого себя, а не на тех, за кого теперь в ответе. В конце концов, раз уж Аберфорт взвалил на себя обязанность быть моей излишне ретивой совестью, я подожду обвинений от него, а сам, пожалуй, еще раз перечитаю свой потрепанный томик сказок, вдруг ставший вдохновением, трактатом об инструментах, с помощью которых я, кажется, всерьез намереваюсь перестроить этот мир. Сомнений в том, что смогу, нет ни малейших, ведь я умен, деятелен, и один человек в мире бесконечно в меня верит.

***

Он выходит, когда все мое терпение уже на исходе. Хотя его я мог бы ждать хоть до самого рассвета.

– Альбус, наконец-то! – бросаюсь к нему.

Из дверного проема в мою сторону недобро сверкают глаза Аберфорта. Фыркаю и тяну Альбуса вперед. Начало ночи – тепло и никакой луны. Поют сверчки, и мир вокруг кажется таким огромным и таким близким. Чистое наслаждение идти рядом – бок о бок, смеясь и болтая. Расспрашиваю, как прошел его день, на что он тратил бесценное время. Минуем пролесок, в темноте едва не стукаясь лбами о стволы деревьев.

Чем ближе к кладбищу – тем оживленнее наш спор.

– Так значит, ты не поехал в турне только из-за них?!

Я почти кричу. Отталкиваю его в гневе. Как же меня злит эта глупая нелепость. О чем он думает! Чего лишает этот мир? Разменивает жизнь на серость, на посредственность. Сжимаю кулаки. Ухожу вперед.

Он догоняет меня, хватает за руку, я вырываюсь. Рычу.

– Геллерт! Как ты не можешь понять, у меня есть обязательства. Я не свободен в своих действиях.

– Ты мог бы оставить их какой-нибудь тетке!

В голосе обида, и черт с ней – неважно.

– Аберфорт – просто деревенский пастушок! А Ариана? Ты уверен, что она когда-нибудь изменится? Нет? Вот и я нет! А ты запираешь себя! Ломаешь, растрачиваешь талант и жизнь на то, чтобы быть при них сиделкой и нянькой!

Ну вот, я и сказал это. Прокричал. Выпалил. И даже в темноте, в чернильно-синем свете ночи видно, как исказилось и побледнело его лицо. Не собираюсь его слушать, отворачиваюсь и иду, почти убегаю прочь – вперед, и не волнует меня, идет он за мной или ушел к своей любимой обожаемой сестре. Он сам знает, что это правда. Сам понимает! Я не виноват в том, что ему так страшно ее принять...

За стучащим в ушах сердцем и повторяющимися «Ну и что», «Ну и пусть», «Черт с ним» не слышу шагов и чуть не подпрыгиваю, когда меня за плечо хватает горячая рука. Я не боюсь кладбищ и мертвецов, но это было слишком! Тем более, я думал, что он уже вернулся в свой дом. Он смотрит на меня, и в его лице бешенство.

– Геллерт, – звучит угрозой.

– Пусти меня!

Я опять выворачиваюсь и замираю. Потому что вот она! Могила Игнатуса Певерелла.

– Альбус, мы пришли!

От восторга захватывает дух.

– Подсвети мне.

Отвожу рукой траву. Круг, треугольник и черта. Такие четкие и резкие в свете Люмоса, что дух захватывает. Альбус падает на колени рядом со мной, вглядывается в Знак, проводит по нему пальцами – по каждой щелке и бороздке, даже ощупывает мелкие трещины и щербинки.

– Невероятно! Это действительно не сказка – они существуют.

Его шепот звучит для меня, как музыка. И я забываю обо всем и вместе с ним рассматриваю надгробие с таким интересом, словно вижу его в первый раз.

– Видишь, видишь? Все реально – это не просто мечты. Стоит только протянуть руку – и у нас окажется огромная сила!

Я прикасаюсь к черте, символизирующей Палочку.

– Со Старшей палочкой можно своротить горы, подчинить любого!

Голос от волнения срывается. Наши руки опять сталкиваются, и пальцы сплетаются друг с другом. Глаза Альбуса восторженно сверкают. Мы смотрим друг на друга, и оба чувствуем, как мимо проносятся, все больше обрастая плотью, наши мечты.

– Значит, и Камень воскрешения существует, – он облизывает губы.

– Мы сможем поднять армию мертвых. Она будет неуязвима. Не найдется оружия, которое сможет ее остановить. Не найдется никого, кто бы ни склонил перед нами голову.

Он мрачнеет, и я пугаюсь, прихожу в отчаянье от одной мысли, что он сейчас опять заговорит о своей Ариане и долге.

– Нет, Геллерт, мы должны не просто внушать страх. Мы должны стремиться к перерождению в умах и добиваться понимания того, что наш путь – единственно верный. Что под контролем магического общества магглы не только ничего не потеряют, но напротив, начнется новый виток развития и их, и нашего общества...

Альбус замолкает на полуслове и с подозрением смотрит на меня.

– Что? Геллерт, ты не слушал?

В его тоне звучит укоризна. Брови рассерженно выгибаются. Губы, тонкие красивые губы приоткрываются, словно он еще что-то собирается сказать, но пока еще не решил, что. Меня душит и подбрасывает вверх счастливый смех, и я его целую в этот приоткрытый рот. Обнимаю за шею. И, смеясь, отстраняюсь.

– Ты прав, черт! Тысячу раз прав, Альбус! – только и могу произнести я.

Как же я в этот момент счастлив. От того, как близко подобрался к своей мечте. И от того, что в этот момент не один, и есть с кем разделить радость триумфа. Сжимаю Альбуса крепко-крепко, так, что тот охает. Я снова целую его.

Мы почти бежим. На ходу улыбаемся друг другу. Сжимаем ладони друг друга. Шикаем. Безумно много времени тратим на то, чтобы без скрипа открыть калитку и незамеченными прошмыгнуть в дом. Как две мыши, крадемся по лестнице. Замираем и стоим, почти не дыша, чуть не минуту, когда под ногами случайно скрипит ступенька. И сдерживаем, сдерживаем рвущийся наружу смех.

Как только за нами закрывается дверь, одежда летит прочь. Пальцы по разгоряченной коже. Валимся на кровать. Он сверху – сильный, властный. Он оставляет от меня только дыхание – сбивающееся и жгущее. Заставляет выгибаться навстречу, забывать все. Только: «Альбус... Альбус, Альбус!».

Его тело жаркое, горячее – сжимаю бедрами. Руки повсюду. Волосы падают на грудь, щекочут шею. Встречаются губы. Выдыхаю в них. Все не так. Это не то, не с нами. Разве не этого я хотел?

– Нет.

Дело не в вечной привычке брать, быть главным. Просто всего слишком много. Я не готов терять и забывать себя. Он сильнее, одержимей и яростней. Он хочет безраздельно владеть, и это не то... Я повторяю:

– Нет!

Пусть говорит моя вечная привычка управлять всеми и всем. Но я не могу позволить за себя решать.

– Что "нет"?

Он не понимает. Смотрит раздраженно и насмешливо. Сжимает мой член, лениво поглаживает яички, заставляет выгибаться. Сходить с ума.

– Нет? Все еще?

Я задыхаюсь, чуть не скулю, но как же он не может понять? Цежу сквозь зубы:

– Все еще...

Он падает рядом. Тяжело вздыхает:

– Ну, нет – так нет.

Кусаю губы. Злюсь. Он мне нужен. Весь целиком. Прямо сейчас.

– Альбус…

Он отстраняется еще больше. Бормочет:

– Прости, если я… Если что-то не так…

– Все так, – тяну его на себя.

И он меня сжигает. Берет, ломает. Опять все слишком, но я не могу протестовать. Меркнет разум и понимание того, что важно. Как слова Альбуса, такие неоспоримо верные, душат идеи, так и его поцелуи, ласки, идеально знающие, лишают силы и воли.
За пальцами, сжимающими соски, приходит чуть шершавый язык. Слишком хорошо. Слишком просто. Вскрикиваю, и он зажимает мне рот рукой. Горячие губы, обойдя член, дразнят яички. Он задирает мои ноги выше, подхватив их под колени. Теперь рот приходится зажимать мне самому, потому что его язык, разминающий кольцо мышц, проникающий внутрь, – это…

Я пытаюсь думать о будущем, но не могу контролировать свои мысли. С губ через ладонь срываются только стоны. Я требую:

– Альбус!

Он смеется. Дыхание обжигает промежность, и я, не дождавшись, сжимаю горсть его волос и их огнем ласкаю свой член.

***

Я снова крадусь вниз тихо, как нашкодивший кот. В надежде не разбудить Ариану и Аберфорта обхожу все скрипучие доски в полу. С одной стороны, я, конечно, понимаю, что поступаю неправильно, но игра в любовников захватила меня полностью. Я часть огромного заговора, и мой единственный союзник – вот, собственно, вся компания, в которой я сейчас нуждаюсь. С ним можно быть жадным до новых впечатлений, любопытным, веселым, и да, вынужден признаться, несколько безалаберным… Но мне, черт возьми, нравится даже это.

– Ты куда?

Раздраженно оборачиваюсь. Ну сколько можно? Поведение моего брата с каждым днем становится все более странным. Кажется, у него появилась привычка шпионить. Иногда я думаю, что он ревнует меня к Геллерту. Мысль абсурдна, и я гоню ее от себя, потому что в последние дни я стал как-то удивительно, откровенно порочен. Эта мысль вызывает насмешливую улыбку.

– Не уверен, что я обязан отчитываться перед тобой.

Подбородок надменно вздернут. Может, мой возлюбленный во многом прав: брат слишком много на себя берет – он просто ребенок. В конце концов, кто чей опекун?

Аберфорт угрюмо смотрит на меня исподлобья. Почему раньше я не считал его таким озлобленным? Ну, может, замкнутым или не в меру строптивым, но озлобленным – никогда. Все познается в сравнении.

– Опять к этому, своему… – он осекся, не в силах подобрать определение тому, что со мною происходит.

Да, к нему. Ну почему он отказывается принять тот простой факт, что ни он сам, ни Ариана не могут дать мне того, что так щедро предлагает Геллерт. Свои мысли, внимание, понимание… Тело. Неважно, о чем идет речь, он предлагает мне главное – руку, на которую я всегда могу опереться. Смех, способный разогнать любую тоску, открытую улыбку, которая заставляет меня так же открываться в ответ.

Наши миры, наши армии… Пусть все это пока существует лишь на зачарованных картах, но в мечтах я уже там, вместе с ним, и ничего другого мне сейчас не надо. Что может дать этот мир? Вечное напряжение и страх, что очередной приступ Арианы снова унесет чью-то жизнь, и на этот раз, может, даже и вовсе мою собственную? Постоянные придирки Аберфорта? Липкие любопытные взгляды жадных до чужой боли соседей? Да что, черт возьми, хорошего во всем этом существовании? У меня на деле выходит слишком много чертей, как на словах у моего бесценного теперь друга.

– Уйди.

Но брат, со свойственным ему упрямством, только еще настойчивее преграждает мне путь к двери.

– Она проснется и будет переживать, что тебя нет.

– Час переживаний еще никого не убил. К тому же, здесь ты.

Он хмурится.

– Но я не тот, кто ей нужен.

Мне почти смешно: из нас двоих именно Аберфорт всегда проводил с Арианой все свободное время, и если она привязана ко мне больше, то, может быть, дело именно в его навязчивости? В конце концов, даже больному человеку иногда хочется побыть наедине с собой. Я сдерживаюсь, чтобы не бросить все это ему в лицо.

– Мне пора.

Он не двигается с места.

– Это все он, да? Этот странный тип? Альбус, как ты не можешь понять: он отвратительный. Ему никто и ничто не нравится, кроме…

Кроме меня. Я все это знаю и улыбаюсь, как дурак, от переполняющей меня радости. Потому что мне он тоже нравится – до полного смешения всех чувств. Это как будто после сливочного пива я впервые попробовал виски. Голова кружится, а внутри все непривычно взбудоражено…

– С дороги.

Аберфорт упрямо трясет головой, но я больше не могу ждать. Ну и что, что всего час, как я вернулся домой, глаза слипаются от постоянного недосыпа, а тело сладко ноет после испытанных удовольствий.

Вспоминаю о его сухих и немного обветренных губах. О тонких руках, обвивающих мою шею, широко распахнутых глазах, полных понятной мне одержимости. Ну как после такого сидеть запертым в этом унылом доме? Как не стремиться обратно, к Геллерту?

– Нет. Ты никуда не пойдешь!

Да что он о себе возомнил. Я достаю палочку. Аберфорт смотрит на меня так, словно я его ударил, а потом, выругавшись себе под нос, бросается наверх, а я вырываюсь, наконец, из дома и жадно дышу, надеясь, что прохладный утренний воздух, наполнив легкие, остудит мои мысли. Я обидел брата. Я это понимаю, и поскольку я старше и должен быть мудрее, то непременно извинюсь, вот сейчас вернусь и… Или потом. После того как снова увижу Геллерта. Или завтра, когда устану еще одну ночь напролет целовать его. В общем, когда-нибудь… Когда вспомню, в чем я сейчас, собственно, виноват.

Ноги сами несут меня к знакомому дому. Я смотрю на чуть покосившуюся калитку Батильды и думаю, как вчера, позавчера и три недели назад стоял перед ней, сжимая его руку в своей, и никак не мог отпустить, пока он на миг не прижался своей щекой к моей щеке и шепнул тихо:

– Увидимся.

Он отстранился и пошел к дому, а я… Я мысленно заклинал: «Обернись», и уже стоя на пороге, он внял моей просьбе, наградив за ожидание улыбкой. Всегда награждал, а я только сонно щурился в ответ и устало, но довольно потягивался.

Останавливаюсь у этой волшебной калитки, потому что сам не могу найти ответ, зачем пришел спустя всего лишь час после того, как мы расстались. Что мне сказать ему, чтобы не выглядеть глупо? Сажусь на лавочку напротив дома и гипнотизирую окно гостевой комнаты на втором этаже. Что означает для него все, что с нами происходит? Он такой непосредственный… Может, для него наши ночи ничего не значат? Может, только я схожу с ума от того, что все во мне горит от желания снова к нему прикоснуться? Прикрываю глаза, вспоминая, какие мягкие на ощупь его волосы, маленькую родинку рядом с ухом, на которой вчера сосредоточился мой взгляд, пока его мягкие и сухие, но неожиданно властные губы терзали мои.

Картинка разрастается, заполняя собой сознание. Я вижу тонкие ключицы в распахнутом вороте рубашки и с силой провожу по ним большими пальцами от основания шеи к плечам, чтобы сжать их, обняв его еще крепче: «Мой»… Ничто в теле, таком податливом в моих руках, не противоречит этой мысли, и я позволяю себе больше, чем когда-либо хотел позволить. Эльфиас не в счет – просто мальчишеское любопытство. Да, оно продлилось достаточно, чтобы назвать это отношениями и переживать из-за того, что мой приятель имел глупость влюбиться, а я… Я просто не сходил с ума, не представлял, как мои руки жадно борются с пуговицами на его одежде. Как я срываю ее, не оставляя между нами никаких преград, чтобы завладеть им. Геллерт – это другое. Все совершенно иначе, потому что он мой! И я знаю, что не отпущу его в наш новый мир одного. Если моя проклятая судьба – до старости гнить в этой деревне, то он, черт возьми, сгниет со мной! Без меня у него ничего не будет – ни побед, ни поражений. Одержимость? Наверное, но это моя одержимость.

– Эй!

Я вздрагиваю от прикосновения к моему плечу и, открыв глаза, подслеповато щурюсь из-за яркого солнца. Он улыбается, а мне кажется, что его волосы каким-то чудом впитали почти весь свет этого утра. Как я его хочу… Ладони начинают предательски потеть.

– Знаешь, спать иногда все же надо.

Геллерт протягивает мне руку, и я, поспешно вытерев свою об штанину, сжимаю ее, поднимаясь на ноги. Он тянет меня в сторону дома.

– Ну, куда мы опять идем?

Улыбается, прижимая палец к губам. На цыпочках мы пробираемся в комнату для гостей через черный ход, чтобы не привлекать внимания его тетки, грохочущей на кухне сковородками. Едва за нами закрывается дверь, я тянусь к нему поцелуем, но он, рассмеявшись, отталкивает меня. Не устояв на ногах, падаю на заправленную постель. Непохоже, чтобы он сам сегодня ложился, и эта мысль доставляет мне удовольствие.

– Спать, Альбус, спать, – Геллерт наклоняется, снимая с меня ботинки, и, избавившись от своих, устраивается рядом. Мы некоторое время возимся в постели, чтобы лечь поудобнее, в итоге его голова оказывается на моем плече, а теплое дыхание щекочет шею. Я понимаю, что влюблен, со всей возможной определенностью.

***

Чистая злоба, иначе не объяснить. Почему я день за днем не нахожу себе места, оставаясь один? Почему мне кажется, что Альбус из союзника и друга превратился в болезнь? В его присутствии я не могу думать. Однажды это станет роковым. Почему мне кажется, что от нагромождения красивых слов идеи теряют смысл? А он не понимает, отчего я раздражен.

Идеями шутить нельзя. Они не терпят унижения трактовками. Все чаще наши встречи сводятся лишь к одному: головокружительному желанию. За страстью становится невидимой, мельчает цель. Едва не со смехом встречает он мои слова о том, что нынешний порядок несет гибель. Дары Смерти – единственное, что еще пленяет его мысли, словно он не видит в них лишь средства.

Я ошибся в нем. Слишком многое доверил. Позволил вести себя. И в одну из ночей я бросаю ему в лицо обвинения. Что он видит в них? Блажь? Каприз? Он не понимает меня, не слышит – это видно в его глазах. Кого он видит во мне – еще одну сумасшедшую Ариану? О, я видел, как льнет к нему эта девочка и как льстит ему ее обожание.

Прекращаю шагать по комнате. Знаю, что надо делать.

Альбус входит, как обычно, без стука, и мой вид стирает улыбку с его лица. Смотрит недоверчиво, щурясь. Решительно шагаю к нему, хватаю за ворот, тяну на себя. Он сжимает ладонями мою талию, гладит спину. Я отталкиваю.

– Нет!

Он смотрит недовольно и раздраженно.

– Что не так?

– Либо как я хочу, либо уходи.

Вижу, что он считает это блажью. Неважно. Главное – он не торопится уйти.

– Решай!

Он остается.

– Если тебе это нужно.

Я наслаждаюсь этой пусть небольшой, но победой. Тяну опять на себя, валю на кровать. Положение дел надо раз и навсегда изменить. Я говорю – он подчиняется. Так будет теперь. Каждым касанием, каждым поцелуем-укусом я должен это запечатлеть. Заклеймить. Он мой. Не наоборот.

С каким наслаждением ловлю каждый вздох, выжимаю каждый стон! Музыка! От нее кружится голова. Он подчиняется. Пьянящее, почти забытое чувство послушного отзывчивого тела.

Мне нравится, как прогибается его спина, дрожат мышцы, когда я готовлю его тело для себя. Как он резко вдыхает, когда я наваливаюсь бедрами, всем телом. Его член под пальцами. Скорость. Ритм. Вкус пота и дурманящий запах.

Тяну за волосы к себе и вижу одурманенный взгляд. И поцелуй такой непривычно мягкий, что я срываюсь и, задыхаясь, с криком: «Мой!» – кончаю.

Падаю ему на спину. Горячая ладонь ложится поверх моей руки на его члене, сжимая пальцы крепче, двигая быстрее. Мгновение – и я чувствую, как мышцы сжимают мой все еще находящийся в нем член.

Его глухое «Геллерт» – и мы оба задыхаемся и валимся в постель, поверх разворошенного пледа. И я, не удержав нежности, целую его плечи. Теперь он только мой. И пусть так будет всегда.

***

Даже не знаю, что смущает меня в поведении Геллерта, но чем больше я думаю о нем – тем сильнее ощущаю смятение. Он стал капризным, постоянно говорит о моей семье, хочет во всем меня контролировать. Его чувства не так уж сильно отличаются от моих, но отчего-то собственные мысли с такой силой не раздражают.

– Ай!

Я резко оборачиваюсь. Ариана виновато смотрит на расческу в своих руках.

– Прости.

В ее нарочито покорной позе есть какое-то лукавство, и я понимаю, что за прядь на виске она дернула меня намеренно, чтобы отвлечь от мыслей, которые наверняка сочла грустными.

– Ничего, ты можешь продолжать.

Улыбается. Ей всегда нравилось возиться с моими волосами. С самого детства. Аберфорт даже отрастил себе шевелюру в надежде переключить ее внимание, но у него ничего не вышло. А жаль… Я с радостью уступил бы ему право быть любимой куклой нашей сестры, по крайней мере, три раза в неделю.

Тонкие пальчики Арианы снова зарываются мне в волосы, чуть массируют кожу головы, разбирают спутанные узелки… Я улыбаюсь, думая о том, как они появились. Вспоминаю, как Геллерт сжимал мои пряди в кулаке и тянул их назад, в такт резким толчкам бедер. Это было неплохо, просто немного странно. Что на него нашло? Что на него теперь все время находит? Я бы хотел разобраться, на самом деле хотел бы, но у меня, как обычно, на все не хватает времени.

– Ал, ты сегодня снова уйдешь? – в голосе сестры обида, и я ласково сжимаю ее ладонь.

– Ненадолго, моя хорошая.

Она капризно отбрасывает расческу и садится ко мне на колени, ластится в попытке получить желаемое и по-детски надувает губки.

– А можно мне с тобой? Аберфорт говорит, мне надо больше гулять, но…– она начинает волноваться. – С ним мне страшно, а с тобой я бы, наверное, смогла.

Я думаю о том, что, наверное, стоило бы вывести ее на прогулку. После смерти матери Ариана перестала выходить в сад даже по ночам, а ведь раньше, кажется, любила сидеть на скамейке, разглядывая звезды, или ходить с братом кормить коз. Потом я думаю о том, какую истерику устроит мой любимый, если я не приду. В последние дни он воспринимает любое мое опоздание как повод для ссоры. Наверное, еще после вчерашней злится, не перестал. Для Геллерта все просто. Он может бесконечно говорить: «Поехали, Альбус, моя тетка присмотрит за Арианой. Аберфорт через неделю будет в Хогвартсе. А нас с тобой ждет Европа, весь мир. Все как ты хотел». Ну почему он не в силах понять, что я не могу оставить сестру? Что если случится еще одна трагедия? Как мне потом жить с ее последствиями? Да, моя жизнь, – болото. Я понимаю, что Геллерту не нравится, как оно его затягивает, мне самому не нравится, но я не в силах ничего изменить. Есть проблемы, решить которые невозможно. Что мы на самом деле есть, как не вереница решений, которые вынуждены принимать? Я не бегу от них. Я делаю очередной выбор.

– Хорошо, дорогая, мы вечером погуляем.

Она обнимает меня за шею и целует в щеку.

– Только вдвоем?

– Да, моя хорошая.

Предпочитаю не думать, что скажет Геллерт. Хоть иногда имею я право поразмышлять о ком-то ином? То, что мне не хочется, – это другой вопрос, но право-то имею.

– Жестко, – Ариана встает и вынимает из кармана моей мантии то, что мешает ей сидеть. Маленький бумажный пакетик с его любимыми конфетами. Проворные пальцы быстро разрывают обертку, и комната наполняется ароматом лимона. Его запах.

– Будешь?

– Да.

Сестра засовывает мне в рот конфету. Вкус, который я часто чувствовал на его губах… Посасывая леденец, закрываю глаза. Тело плавится от желания, кожа вспоминает ощущение, когда по ней скользят его светлые волосы, и я фыркаю, потому что это всегда немного щекотно. Губы сами приоткрываются для поцелуя, встречают чужой мягкий рот. Наши языки вступают в противоборство за конфету. Он такой робкий, неумелый… В ужасе открываю глаза.

– Ариана! – руки отталкивают сестру, вскакиваю на ноги и пячусь, пока поясница не упирается в подоконник. Старый знакомец. Как давно ему не было места в моей жизни.

Девочка смотрит на меня чуть не плача, не понимая толком, в чем виновата. А я… Я пытаюсь унять дрожь в ладонях, с отвращением глядя, как она облизывает липкие губы.

– Альбус, но ты же делал так с ним. Я видела. Ты…

– Хватит! – пытаюсь сдержаться, но голос срывается на крик, помимо воли. Я понимаю, что она не имела в виду ничего плохого. Ей просто хочется ласки, а у меня в последние полтора месяца находилось для нее очень мало времени. Наверное, было ошибкой не уделять Ариане должного внимания но, боже мой, как мне сейчас хочется не принимать никаких решений, а попросту сбежать от нее.

– Что ты орешь?

Вот черт! Только Аберфорта мне сейчас не хватало. Он стоит у двери, по обыкновению хмурый, и, как обычно, готов сию минуту броситься защищать Ариану от меня. Как это глупо. Почему никто из них не может хоть на миг задуматься о том, что нужно мне.

– Я не ору, у нас все нормально, – хватаю со стола свою палочку. Может, я плохо справляюсь или мало стараюсь, но мне тоже сложно. Я не могу выпустить ни гнев, ни обиду, ни раздражение с ними. Только с Геллертом, и неудивительно, что он так злится. Он заслуживает большего, чем любовник с таким количеством проблем. Я должен, наконец, подумать и о нем. – Мне надо идти.

– Опять! Сколько можно, Альбус, ты совсем свихнулся со своим блондинчиком. Этот пронырливый ублюдок…

Нет, это с ними я скоро спячу.

– Не смей так о нем говорить!

Брат упирает руки в бока, наступая.

– Или что? Что ты сделаешь? Проклянешь меня? Убьешь ради него? Как далеко ты готов зайти?

Не так далеко, но вот по шее эту зарвавшемуся сопляку дать вполне способен.

– Послушай, как ты разговариваешь. Если кто-то в этом доме и способен наделать глупостей, то это ты.

Ариана бледнеет, закрывает лицо руками и начинает плакать. Наши ссоры всегда так на нее действуют, а я… Я думаю, что мне надоела эта вода, и лучше бы брат ее успокоил, но он слишком увлечен ссорой со мной, чтобы заметить что-либо.

– Я глупо себя веду? Ну конечно, куда уж мне до тебя! Ты у нас пример для всех. Самый умный, самый воспитанный. Альбус то… Альбус се… Все в школе нас всегда сравнивают, только они, в отличие от меня, не знают, какой ты на самом деле!

– Какой?

– Бессердечный! Ты весь как будто из бумаги, на которой твой дружок рисует свои каракули. Отцы нового начала… Да вы просто эгоистичные придурки! Ненавижу! Я тебя ненавижу...

Он поднимает руку, чтобы ударить. В глазах обида и боль, мне, наверное, нужно как-то его утешить, а я не чувствую ничего, кроме огромной, вселенской усталости.

– Даже не начинай.

Не знаю, что – металл в моем голосе или равнодушный взгляд – заставляют Аберфорта замолчать, и он покорно отступает в сторону, давая мне пройти. Ариана плачет, но я выхожу, не оборачиваясь. Пусть справляются со всем без меня. Если я так плох для них, то, спрашивается, не лучше ли самоустраниться?

Всего пара шагов до знакомого дома. Я иду, здороваюсь с соседом, улыбаюсь и даже обсуждаю с ним погоду. Потом еще десять минут расшаркиваюсь перед теткой Геллерта – и все для того, чтобы, подойдя к заветной двери, с силой распахнуть ее, преодолев тремя шагами комнату, упасть перед ним на колени и, обняв его, выдохнуть:

– Я не могу так больше.

Он ласково гладит меня по голове.

– Мы уедем, – в его голосе такая вера в мои силы, такая надежда, что я соглашусь…

– Не могу, – самое время признать, как я слаб на самом деле. – Прости, но ты ошибся, не так уж на многое я способен.

– Ничего. Я все сделаю сам. А ты будь со мной. Наше будущее – для двоих. Мне одиноко будет в нем без тебя.

Я киваю. Он еще не знает, что я пока не решил, чего больше хочу: что-то построить или сломать все его мечты, чтобы только удержать подле себя. Потому что я не хочу назад, на подоконник. Мне в моем аду без него тоже будет одиноко.

***

На кровати – распластанное горячее тело. Выбираюсь тихо, чтобы не разбудить. И на прощанье пальцами провожу по коже – влажная спина, на ней темная масса спутанных волос и россыпь веснушек. Мой Альбус. Мой.

Быстро натягиваю одежду, улыбаюсь, выскальзываю из спальни. И у самой двери сталкиваюсь с легким девичьим телом.

– Ариана?

Хрупкая. В темноте не рассмотреть. Видны только широко распахнутые глаза, испуганно подтянутые вверх плечики в лямочках ночнушки. Шепчущие «Извини» губы. Она испуганно пятится. Меня берет злость.

– Тебя не учили, что подсматривать плохо?

Она повторяет громче свое испуганное дрожащее: «Извини». Шагаю к ней.

– Ну и что ты видела? Понравилось?

Она пятится еще, пытается улыбнуться. Робко. Жалко. Наталкивается спиной на стену и тихо вскрикивает. Полоска белого света луны высвечивает ее личико, струящиеся волосы, босые ступни и тонкие ножки, тонущие в кружеве ночной рубашки.

– Что же ты молчишь?

Я кричу, пусть и шепотом. Она сжимается. Закрывает пальцами рот. Жалкая трусливая дурочка.

– Или не понравилось?

Из-за нее. Только из-за нее мы все еще здесь, в этой глуши, в деревне.

– Не понравилось, что у твоего брата есть интересы, кроме твоих кукол?

Она поднимает руки к лицу, закрывается.

– Да, реви, реви! Пусть Альбус себя здесь с тобой хоронит. Сидит с тобой, вместо того чтобы быть счастливым!

Она действительно начинает беззвучно всхлипывать. Плечи трясутся.

– Тебе же все равно! Тебе же наплевать! Давай, давай притворяйся дальше! Ведь главное – чтобы он был рядом, вытирал тебе сопли!

Забывшись, хватаю ее за плечо.

– Нет! – пронзительно, тонко кричит она.

– Ты ведь можешь поехать с нами! Увидеть мир! Чтобы и ты, и Альбус были счастливы.

Я трясу ее уже за оба плеча.

– Нет, нет!

Она кричит на весь дом, и тут ее начинает крупно трясти. Испуганно отдергиваю руки, в воздухе искрит. Она кричит нечеловечески. Ужасно.

– Тихо, Ари, тихо... – лепечу я. Но она ничего не слышит и не видит. В ужасе пячусь.

В коридор выбегает Аберфорт, отталкивает меня. И кидается к ней. Хватает бережно, как куклу, неживую, фарфоровую. Что-то шепчет, прижимает к себе, гладит голову...
Я все еще пячусь. Это ужасно, чудовищно! Спиной натыкаюсь на Альбуса. Злого, замотанного в простыню.

Его рука больно сжимает мое плечо. Он меня почти отшвыривает и через зубы кидает зло:

– Убирайся!

***

– Привет, – всем своим видом он демонстрирует вину, но я теперь отчетливо вижу, сколько в его поведении фальши. После той безобразной сцены с Арианой, свидетелем которой я стал, мне очень сложно будет вернуть свое доверие к нему.

– Здравствуй, – я посторонился, пропуская его в дом, но он будто нарочно медленно протискивается, прижимаясь ко мне всем телом. Заглядывает в глаза, проводит пальцами по ладони.

– Я ненадолго, не хочу становиться причиной очередной семейной ссоры.

Даже в этих словах мне слышится издевка. Он не понимает, что натворил, его раскаянье – это просто маска, с помощью которой он хочет выторговать у меня мир. Самое отвратительное – то, что, скорее всего, у него это получится, потому что от знакомого запаха лимона у меня уже предсказуемо кружится голова.

– Ты не помешаешь. Ариана играет наверху, а Аберфорт ушел на прогулку.

Может быть, я лгу, и не столько ему, сколько себе. Геллерт нежеланен в этом доме, особенно сейчас, когда моя сестра так его боится, но я… Я предательски хочу вернуть его в свою жизнь. Уговариваю свою совесть, что все это на самом деле только на пять минут, что она не спустится, а мы успеем прийти к какому-то соглашению, и наши безумные ночи не останутся в прошлом.

– Тогда, может, пройдем в гостиную? – киваю, и он с явной неохотой отстраняется от меня. Проходим в комнату, он смотрит на наши карты на столе, берет в руки одну из них и медленно разглядывает. – Ведь это все не было глупостью, да, Альбус?

Я сажусь в кресло, пытаясь понять, о чем именно он говорит. О нашем необыкновенном новом мире или самой банальной, но оттого не менее прекрасной любви?

– Нет, Геллерт, глупостью это не было.

Он бросает карту на пол, подходит ко мне и, положив руки на подлокотники, наклоняется так близко, что мы соприкасаемся носами. Я понимаю, что его маска пошла трещинами, когда он гневно выдыхает:

– Тогда никогда больше не смей говорить мне, что все кончено! Потому что это навсегда. Потому что я за тебя убью.

В этих его словах столько искренности, что я не в силах с нею спорить. Беру его лицо в свои ладони и целую в губы. Геллерт издает какое-то торжествующее рычание и, оседлав мои бедра, до боли прижимается своим возбужденным членом к моему. Он сводит меня с ума, чувства к нему перевернули все в моем мире с ног на голову.

– Не здесь… – я пытаюсь собраться с мыслями, потребовать у него извинений и заверений, что вчерашнее больше никогда не повторится, но это очень трудно сделать, когда его ладонь, нырнув под мантию, шарит по моей груди, а ногти царапают соски.

– К черту все…

– Не могу…

– К черту, я сказал.

– Нет.

Этот спор не имеет смысла, потому что мои жадные пальцы уже сражаются с застежкой на его брюках. Никогда не думал, что одна ночь разлуки с кем-то – это так долго, но мне кажется, что я не обнимал его целую вечность. В нем одержимости ничуть не меньше. Геллерт расстегивает мою мантию с такой яростью, что пуговицы летят на пол.

– Мой.

– Твой.

Укус на груди прямо рядом с соском. Не могу сдержать стон, потому что, когда он отстраняется, его губы перепачканы кровью. Я помечен, навсегда отмечен им как собственность.

– Не смей забывать об этом.

Наказываю его, рывком срывая с себя, поднимаюсь и, перехватив одной рукой тонкие запястья, заваливаю на письменный стол, спиною на наше великолепное совместное будущее, наклоняюсь к самым его губам и тихо говорю:

– Я не смогу.

Он смеется так заразительно, что мне тоже становится весело. Наверное, это прекрасно, что мы такие сумасшедшие. Падаю сверху, он обнимает меня уже не страстно, а просто нежно. Отпущенные мною на волю руки скользят по спине, разминают плечи, слишком рано начавшие сутулиться под моими многочисленными ношами.

– Люблю…

Целую его в бровь, потому что в это прекрасное мгновение мне лень искать более подходящее место.

– Я знаю.

Мы оба сейчас так спокойны, счастливы, и, наверное, это лучший момент в моей жизни…

– Вы оба совсем потеряли совесть!

Мне не хочется даже шевелиться, чтобы послать Аберфорта к черту. Геллерт тихо хмыкает.

– Вставай, нечего шокировать детей.

Я отрицательно трясу головой, прекрасно понимая, что веду себя как идиот.

– Не хочу.

– Вставай, – увещевает он. – Пойдем отсюда. Гулять.

Со вздохом поднимаюсь и оглядываюсь. Аберфорт смотрит на нас с ненавистью, граничащей с презрением.

– Как ты мог! После того, что он сделал!

Силюсь вспомнить, в чем же Геллерт виноват? В том, что сказал, что не так уж она и больна, чтобы сидеть в четырех стенах? И что вместо того, чтобы запирать в них меня, она должна как хорошая сестра пересилить все свои надуманные страхи и поехать с нами? Да, прозвучало слишком резко, и он много чего там наговорил, почти доведя ее до приступа, пока я не вышвырнул его из дома. Но он же не со зла? Он просто ищет способы не просто быть со мною, но быть так, чтобы все наши мечты осуществились. Вправе ли я его за это винить?

– Аберфорт, – стараюсь говорить сдержанно. Сколько можно, в конце концов, скандалить. – Послушай...

– Нет, это ты меня наконец послушай! – он подбегает к столу и, спихнув с него Геллерта так, что тот едва не падает на пол, хватает в охапку карты. – Это для тебя важно? – Его пальцы рвут пергаменты. – Это, а не девочка, за которую ты в ответе?

– Не смей! – Геллерт пытается отобрать у него бумаги. – Что ты творишь, козий пастух?

Но брат не сдается.

– Ты не должен его слушать! Ты не можешь таскать ее за собой по всему миру, чтобы искать эти ваши странные штуковины да вербовать себе сторонников. Она заслуживает любящего брата, а не того, кто станет ее мучить.

Это мне понятно.

– Послушай, да с чего ты взял, что я куда-то собираюсь.

– Не собираешься? – Геллерт побледнел от гнева. – Нет, Альбус, ты поедешь со мной. Твой гений нельзя хоронить в этой деревне! Кого ты слушаешь? – он зло взглянул на Аберфорта. – Что ты понимаешь, тупой мальчишка! Может, для тебе мир – это вовремя подоить козу да утереть сопли своей плаксе-сестренке, а он достоин большего!

– Это тебя, что ли?

– Он достоин славы, власти! Мы в состоянии создать мир, в котором твоей сестре не нужно будет прятаться по углам. Мир, в котором магглы вынуждены будут нас принять.

– Да ты ни о ком не думаешь, кроме себя. Тебе не нужен даже Альбус, только его способности.

Это было неправдой, я не мог не знать, что чувства Геллерта ко мне искренни.

– Аберфорт, не говори о том, чего не понимаешь…

– Не понимаю чего? Ваших обжиманий по углам? Да плевать мне на них, и ему… Ему тоже плевать. Думаешь, он старается для кого-то? Он ведь только кивает, слушая твои слова, а сам только и говорит о том, чтобы показать магглам, где их место. Ни ты, ни новый мир ему не нужны, он хочет войны.

– Сопляк, – закричал Геллерт, надвигаясь на моего брата.

Аберфорт выхватил палочку, и Гриндельвальд мгновенно последовал его примеру.

– Stupe…

– Crucio!

Мой брат рухнул на пол, заорав от боли, а Геллерт смотрел на него и смеялся, хохотал до слез.

– Глупец! Думаешь, ты сильнее?

Этого я допустить уже не мог и, выхватив палочку, бросился к брату.

– Что ты творишь?

Но Геллерт только продолжал хохотать.

– Оставь его! Может, хоть это прибавит ему ума и научит не спорить о том, чего он не понимает!

– Ты безумец! – закричал я, помогая Аберфорту подняться.

Непонятное веселье Геллерта тут же испарилось, и он направил палочку на меня.

– Никогда не смей так говорить! – он чеканил слова так, что я слышал звон металла. – Я – не твоя полоумная сестрица.

Аберфорт вырвался из моих рук и с рычанием бросился на него. Мой любовник только хмыкнул, и я бросился вперед, желая защитить моего слишком горячего брата: этот противник был ему явно не по зубам.

Вспышки взаимных проклятий. Я уже не мог понять, разнимаю их или отражаю направленные на меня удары.

– Нет… Нет… Не надо… Не ссорьтесь! – Я обернулся. Ариана стояла в дверях, босая, в домашнем платье, и ее била дрожь. Прижав руки к груди, она бросилась к нам. Приступ я мог распознать сразу. Кинулся вперед, чтобы остановить ее, но не успел. Магия вышла из-под контроля, и меня ослепила вспышка яркого света, в котором мелькнула зеленая молния, но я бежал, все равно бежал вперед, хотя глаза болели и практически ничего не видели. Мои ноги споткнулись обо что-то, и я упал, нащупав под собой теплое тело, сжал маленькую ладошку и позвал:

– Ариана…

Она не ответила, я стиснул ее в объятиях и начал трясти, тер кулаком слезящиеся глаза, пока не смог различить ее бледное личико, застывшее в последнем выражении из нескончаемой вереницы ее страхов.

– Ариана…

Брат, еще не понимая, что произошло что-то ужасное, бросился к нам. Рухнул на колени, вцепился в мой рукав и по-мальчишески растерянно умолял сказать что-то хорошее:

– Альбус… Она в обмороке, да? Да?

Я обернулся и взглянул в лицо человеку, любовь к которому столько погубила во мне и породила в нем. Он стоял, прижав ладонь к губам, словно стараясь выдавить из себя подобие изумления, но у него ничего не вышло. Он никогда не врал, по крайней мере, мне, и если сказал, что убьет, то сдержал слово. Мне нужна была ненависть, злость, но осталась только огромная горечь. Я смотрел на него долго, с пожиравшим меня с каждой секундой холодным безразличием, пока он не бросился прочь, резко развернувшись на каблуках, только тогда я смог, наконец, ощутить всю полноту навалившегося на меня горя и, прижавшись губами ко лбу моей сестренки, прошептал:

– Прости… – зная, что никогда не получу отпущения этого греха, да и не смогу его принять, даже если весь мир начнет кричать, что моей вины во всем этом нет. Потому что только я виноват, я заставил его поверить, что в том идеальном мире счастливы могут быть только двое.

Аберфорт завыл, жалобно, на одной ноте, я обнял его свободной рукой. Пусть запоздало, но только все разрушив, я осознал, где в этом мире было самое важное для меня место. На подоконнике дома, в котором были они, живые и еще способные улыбаться.

***

Я уже далеко. Но обвиняющий взгляд Альбуса до сих пор стоит перед глазами. Все разрушилось. Погибло в один момент. Я был слепцом. Был опьянен мыслью о том, что будет кому разделить со мной триумф и победу. Но я ошибся, обманул сам себя, просто потому, что так хотел поверить в то, что можно не быть одному.

Ведь, казалось, мы так похожи. Я и Альбус. В разговорах заполночь; в жарких спорах; в фразах, которые мы заканчивали друг за другом сбивающимися от восторга голосами; в блеске глаз – так легко оказалось запутаться и потеряться.

Понимание, признание от равного оказалось серьезным испытанием, искушением, которое я не сумел преодолеть. И даже поняв, как ошибочна моя страсть, как губителен наш союз, я не сумел исцелиться. До последнего, подобно безумцу, я цеплялся за него, за свою несбыточную мечту о том, чтобы не быть больше одному.

Даже в последние дни я верил, что Альбус пойдет за мной. До тех самых пор, когда в вспышке света, дрожи магии, он упал рядом с Арианой.

С каким страхом и волнением я ждал, когда он хотя бы пошевельнется. Чертова девчонка уже убила собственную мать, а теперь... Но он поднял голову. «Жив», – только и сумел выдохнуть я. Чудом не бросился к нему – обнять, проверить, все ли хорошо, но меня остановил его взгляд. Полный равнодушия.

Горько. Но я уже далеко.

За вечер собрался. Поцеловал тетку и утром взялся за портключ. Прощай, старая Батильда. Я стремлюсь к своей цели. Может, и сбился с пути один раз, но теперь снова иду своей дорогой.

Ветер в лицо, и о чем-то с тревогой кричат чайки, но я не понимаю их стонов. Солеными брызгами в лицо летит вода. Это больно – разочаровываться, но я наконец спокоен. И вправду надо быть сумасшедшим, чтобы поверить, что на вершину можно поднять не одному.

***

– Убийца! Это все твоя вина! – кто-то оттаскивает Аберфорта в сторону, он вырывается; слезы, гнев – все перемешалось в его глазах. Голоса, которые слились для меня в один хор. О чем они все говорят? Его упрекают в несдержанности, на него кричат, только я молча стою, прижимая руку к сломанному носу, и не оспариваю ни одно из обвинений. Мой брат не сказал ни слова лжи: я – действительно тот, кто виноват во всем.

– Бедный мой мальчик… – Батильда Бэгшот берет меня под локоть и уводит к окну. Отнимает мою руку от лица, аккуратно стирает кровь платком. – Ну, мой дорогой, хоть это поправимо.

Всего один взмах палочки – и я чувствую, как восстанавливаются хрящи. Жаль, что этот способ не сработает с моей вдребезги разбитой жизнью. Что от нее осталась? Две могилы на кладбище и ненависть брата, с которой я никогда не найду в себе силы бороться. Какой тяжелый багаж.

– Спасибо за помощь.

Она ласково улыбается, я невольно вспоминаю о том, что эта женщина – не просто та, кто привел в мою жизнь рок, но еще и просто добрая соседка, единственная подруга моей матери, умнейшая ведьма и человек, который всегда хорошо относился к членам моей семьи.

– Может, тебе пойти наверх и прилечь? День был длинным, – она вздыхает. – Как жаль, что Геллерт так поспешно уехал. В такие моменты всегда хочется, чтобы рядом были друзья.

Мне – нет, мне не хочется. Я готов отдать все на свете, чтобы просто забыть. Вычеркнуть эти два месяца из своей жизни, но это жалкое желание меня прежнего. Новый я, что родился в тот миг, когда за моим возлюбленным захлопнулась дверь, знает, что до конца своих дней я буду себе напоминать и бередить эту рану, чтобы осознание того, как дорого человек платит за свою слабость, навсегда осталось со мной.

– Возможно, вы правы. Мне нужно побыть одному.

Она кивает.

– Иди. Я тут сама за всем присмотрю.

– Спасибо.

Поднимаюсь наверх, но не в силах даже бросить взгляд на эту постель. Слишком многое связано с нею. Не знаю, как скоро я смогу закрыть глаза, не погружаясь в дурман воспоминаний о страстном желании безгранично кем-то обладать. О мягких, чуть вьющихся волосах, что брали в плен мои пальцы, о губах, согревавших дыханием, о новом мире для двоих, который я похоронил в одной могиле с моей бедной Арианой.

Подхожу к окну. Подоконник больше не хозяин мне, но мне отчего-то кажется, что я по нему соскучился. Сажусь на самый край. Аберфорт стоит во дворе у забора и яростно пинает его ногой. Это меня он должен пинать? Могу спуститься вниз, предоставить ему возможность меня искалечить, но проблема в том, что мы оба знаем, что это ничего теперь не изменит. Я согласился бы умереть за право вернуть ее, дал бы ему избить меня, если бы это хоть немного могло унять ту боль, что рвет моего брата на части.

Мне тяжело на это смотреть, но я себя заставляю. Не могу отвернуться, потому что вот так оно выглядит для меня, это самое начало чего-то нового. Отвожу взгляд от окна, только когда Аберфорт уходит, кое-как справившись с гневом. На краешке стола – разорванный пакетик с конфетами, что открыла Ариана. Сколько он здесь лежит? Почему я не убрал его? Не заметил? Не заметил, как многое из того, что творилось вокруг меня, со мной... Протягиваю руку, беру один леденец. Запах больше не кажется мне волнующим и волшебным. Кладу его в рот. Таков теперь для меня вкус воспоминаний. Вкус свободы, оплаченной такой ценой, вкус моего нового мира…

Конфету хочется выплюнуть, меня тошнит от отвращения к ней, к себе, но я упрямо перекатываю ее на языке. Всегда помнить… Всегда. Эти дни, Геллерта, его мысли, улыбку, его безумную жажду жизни, славы, величия, действий. Все то, чем он меня отравлял. То, чем я сам был рад отравиться. Помнить боль. Маленькую неподвижную ладонь в моей руке, девочку, для которой мое внимание и любовь имели такое огромное значение, брата, что никогда больше не примет меня в свой мир. Не забывать ни на миг, и только тогда я сам смогу измениться.

Я перестану искать в других то, чего нет во мне. Не буду надеяться, что чужие руки создадут выход, в котором я так остро нуждаюсь. Нужно идти вперед одному, пусть ничто в моем мире уже не будет разделенным, и я обрекаю себя на одиночество, но оправдания мне не нужны. Единожды узрев в себе эту способность – губить тех, кто меня любит, – Ариану, Аберфорта и даже Геллерта, – второй раз рисковать кем-то я не смогу. Каким бы ни вышел мой новый мир, ответственность за его создание я возложу лишь на себя, и никогда больше не стану искать плечо, на которое можно переложить часть забот. Я буду жить так, и постараюсь начать с себя усовершенствование этой реальности. И если ради того, чтобы кто-то в ней в очередной раз не испытывал страданий, мне придется собою пренебречь, отдать жизнь за чужое право на улыбку, я сделаю это, не задумываясь, потому что должен. Уже должен этой жизни три потерянных по моей вине души.

Странный фундамент для построения всеобщего благополучия? Но, увы, это все, что у меня есть, и каждый раз, когда мои амбиции воскреснут, я буду брать лимонную конфету, с улыбкой ею давиться и вспоминать… С улыбкой – потому что даже свое горе не смогу никому открыть, ведь вступив на путь одиночества, тепла не ищут. А давиться – потому что понимаю, что будет сложно. Слишком многих бесов придется запереть в себе, но я справлюсь. Я обязан судьбе – как ее извечный теперь должник.


Конец.