День калек

Бета: Команда Канон
Рейтинг: PG-13
Пейринг: Джордж Уизли/Анджелина Джонсон
Жанр: драма
Отказ: Отказываемся от всего. Ибо канон.
Аннотация: Не всем удается радоваться победе. Для некоторых ее цена оказалась слишком горькой. Примечание: Фик написан на битву «Канон vs AU» на «Астрономической башне». Задание: Авторский фик 18 – Горький вкус победы
Статус: Закончен
Выложен: 2008.08.11

 
 


…А в зеркале прибавилось морщин,
И отраженье стало однобоким.
Мне без тебя легко быть одиноким
В полете дней, минут и годовщин.

И снова шаг. Еще, еще, еще…
Измерен и изучен каждый угол.
Не назовет бессонницу недугом,
Кто бредом снов безмерно истощен.

Растает всхлип в бесчисленных мольбах.
Виденье растворится мимоходом
И вновь не пережитым эпизодом
Застынет на искусанных губах.

И затрепещет боль пустых рассветов
Обломками несбыточных ответов.
(с) Команда "Канон"






Кладбище в Оттери Сент-Кэтчпоул находится на краю пастбища, принадлежащего фермеру Пастриксу. На него часто забредают овцы, и перезвон колокольчиков на их шеях создает странную мелодию, скорее подходящую погожему майскому дню – с его жужжанием ленивых, перегревшихся на солнышке мух и горьковатым запахом скошенной травы. Все это как-то не вяжется с теми чувствами, что переполняют меня. Кажется, если бы какому-то постороннему наблюдателю сейчас пришло в голову разглядывать наше семейство – он смог бы сосчитать у присутствующих каждую веснушку: настолько ярко выделяются они на бледных, осунувшихся лицах.

– Пора, – тихо произносит волшебник, которого пригласили вести церемонию. Никаких речей, только молчаливое прощание – и не потому, что нечего сказать. Просто я не знаю, кто бы из нас смог. Слова у всех застревают в горле.

– Не закрывайте крышку, – мой голос предательски дрожит, и я пытаюсь прокашляться, чтобы вернуть себе контроль над ним, но выходит только хуже. – Еще немного. Пожалуйста...

Перси что-то шепчет матери, не решаясь обратиться ко мне напрямую, и она монотонно озвучивает его мысли. Они вообще не расстаются в последнее время. Мне кажется, она цепляется за его возвращение, чтобы хоть немного унять свое горе, и боится хоть на секунду его от себя отпустить или в чем-то не поддержать.

– Дорогой, это будет неразумно.

Молчу. Мне правда нечего сказать маме? Что ей возразить? Просто слова как-то не складываются в осмысленную фразу, а понимать с полувздоха все, что я чувствую, больше в этом мире некому.

«Улыбки не прячут в закрытых гробах? Ты согласен, братец Фред?»

И выдержать паузу. Ждать почти до бесконечности, точно зная, что ответа никогда не будет. Это такое отвратительное знание – что теперь останется только тишина. Знание, что говорить с самим собой – это только повод обратиться к колдомедику и попытаться вылечиться. От чего? Интересно, они лечат тех, у кого судьба отрезала половину души?

– Для меня это важно.

Шутки больше не родятся. Может, где-то внутри еще сохранился тот фейерверк, что всегда там был, но кто-то выдернул из него запал. Магическое радио больше не вещает для волшебников о скорой победе; она – свершившийся факт, повод улыбнуться и протянуть для пожатия руку, но… Она повиснет в воздухе. Никто не примет мою ладонь, не встряхнет ее как следует и не скажет глупость, чтобы как-то унять резь в глазах.

Череда лиц... Слезы явные, из тех, что беззастенчиво катятся по щекам. Слезы, которые прячут, прикрывая лицо рукавом мантии. Слезы, что стынут бисером на ресницах. А я... Я просто не могу плакать.

«Помнишь, Фред, ты сказал, что если мы когда и разревемся вместе – то только по такому незначительному поводу, как поминки Волдеморта».

– Хорошо, дорогой, – наша мама словно раз и навсегда разучилась бранить своих оставшихся детей. В ее волосах теперь столько седины, что они больше не медные, а похожи на ржавчину на латунном кране, из которого постоянно течет вода. Женщина, пережившая своего сына, наверное, всегда ржавеет от пролитых слез. И это так горько… У всех в нашем доме сегодня что-то болит, даже если по-разному.

Что чувствую я? Слишком много и одновременно как-то преступно мало. Это так странно – смотреть на свое собственное лицо в гробу. Нет, я знаю, что не на собственное: мы умели отличать друг друга даже на старых фотографиях, про которые сами забыли, при каких обстоятельствах они были сняты, потому что наши улыбки было не перепутать.

«Почему я всегда улыбаюсь так, будто только что подложил навозную бомбу в сумочку тетушки Мюриэль, а ты, Фред, – словно тебе сказали, что Рождество теперь принято отмечать каждую пятницу?»

Мерлин, ну почему из всех людей в мире… Нет, так нельзя думать, даже если очень хочется. Пусть в душе я знаю, что от этой правды никуда не деться, что я хотел бы увидеть в этом гробу кого угодно, лечь в него сам, только бы не хоронить улыбку Фреда... Его последнюю счастливую улыбку.

– Нужно закрыть… – настаивает этот гребаный старикашка. И зачем его вообще позвали? Чтобы все было прилично, как сказал Перси? Ну какие тут могут быть приличия, когда так больно?

– Еще секунду, – потому что потом, глядя в зеркало, невозможно будет даже заблуждаться, что нас в комнате все еще двое. Потому что судьба безжалостно отметила меня, не оставив права даже на иллюзию, и дело не в ухе или его отсутствии, дело в том, что половина души всегда смотрится иначе, чем та же самая душа, но целая.

Мама отворачивается от меня, пряча слезы, она ждет моего решения, все ждут, а я впервые не хочу и не могу его принять. У меня не находится ни сил, ни слов, а потому я просто разворачиваюсь и иду с кладбища обратно к дому. Пусть думают что хотят, пусть осудят, если смогут. До их осуждения мне никогда не было дела, а тот, чьи слова казались единственно важными… Он ведь ничего больше не скажет, даже если я сорву голос в попытке докричаться до рая для волшебников. Что бы ни говорил Гарри, чудеса даже в нашем мире – все еще редкость. Туда не отправишь сову, и оттуда не так уж часто ходят обратные поезда. Все, что я могу сделать сейчас для самого себя, – это просто не видеть, как упавшая крышка гроба рвет последнюю тоненькую ниточку, что еще связывает меня с его улыбкой. Я не в состоянии смотреть, как каждая сброшенная на гроб новая горсть земли становится непреодолимой преградой.

***

– Ты как?

«Крошка Ронни всегда задает идиотские вопросы, да, Фред? А еще ужасно бесится, когда его зовут крошкой».

– Нормально.

Рон садится на одну из коробок, которую мы так и не успели вывезти в свою крошечную квартирку над магазином. Теперь я вообще не знаю, куда и что везти. Халтурщица-судьба что-то не рассчитала в этой жизни. На двухместном велосипеде одному далеко не уехать. Какое, к черту, будущее, если на нем даже от прошлого не смыться. Да я и не хочу. Я прожил бы вечность на этой войне, если бы это была вечность с целой душой. Я приветствовал бы каждое лишение как лучший из подарков, тянул бы лямку страха, наплевав на боль в собственных мышцах. И я бы не был так уверен, что ничего не способно изменить мир к лучшему.

– Послушай, все собрались внизу. Никто не винит тебя, что ты ушел, но, может, все же спустишься?

Он пытается быть рассудительным. В этой комнате подобное поведение всегда считалось почти святотатством, и, может быть, в силу этого я огрызаюсь:

– Зачем? Речь толкнуть?

Рон хмурится.

– Джордж, не тебе одному плохо. Маму пожалей.

«Наш малыш вырос, Фредди, а мы этого как-то и не заметили».

Я не стану объяснять ему, что уже всех, кого мог, пожалел. Впервые оказавшись в этой комнате в одиночестве, даже думать ни о чем не мог. Просто перебирал вещи, которые вдруг стали только моими. Каждое прикосновение к ним отдавалось болезненным уколом, вспышкой ярких воспоминаний с царившими в них смехом и безрассудством. Вдруг оставить все как есть, не учиться ладить с этим полупустым миром на минуту показалось мне отличной идеей. Я даже нашел яд тех самых докси, которых мы ловили в мрачном доме Блэков. С Фредом даже там было весело, а теперь… Теперь мне осталось только право на выбор, и я прикидывал, что если никто не сунется в комнату в течение двух-трех часов и под рукой у вошедшего не найдется противоядия, то все… Больно больше не будет. Но я сразу вспомнил о маме и ее ржавеющих волосах. Поступить так с нею было бы как-то слишком подло. Значит, надо дышать, даже если совсем не хочется.

– Рон, я не пойду вниз. Я положил его любимые фейерверки во дворе, там, где гномьи норы. Запусти, когда стемнеет, ладно? Ему бы понравилось.

Мой брат, который должен быть и младше, и отнюдь не мудрее, но сейчас играет роль какого-то даже слишком решительного незнакомца, встает с коробки.

– Конечно. Если в самом деле не хочешь – то не ходи. Но знаешь… Там Анджелина пришла. Она хотела тебя видеть. Ей можно подняться?

Я киваю.

«Отличная девчонка, говоришь, Фред? Что, вот, правда, прямо такая отличная?»

– Можно.

Я не нуждаюсь сейчас ни в визитерах, ни в понимании, но, может быть, все это нужно ей. Значит, я должен… Я в долгу перед человеком, который умел заставлять Фреда улыбаться, без всякой, казалось бы, на то причины.

***

По темнокожим людям трудно сказать, когда они бледны, но Анджелина выглядит неважно. Не лучше, чем я сам. В последний раз мы виделись с ней в Большом зале Хогвартса, где она, прижавшись спиной к стене, стояла в окружении подруг и, кажется, стараясь не смотреть на ряды тел на полу, силилась улыбаться вместе с ними в той пока еще робкой попытке радоваться, что была написана на их лицах. Это смотрелось еще не выбором будущего, а просто всеобщей безудержной истерикой освобождения. Для них война кончилась. Для меня – нет.

Она подошла ко мне, когда мы уже собрались вернуться домой, и, положив руку на плечо, сказала: «Я все же хочу думать о том, что это победа, Фордж. Какая-никакая, но победа, и она наша». Тогда я не пытался ее понять, только потом, когда мама отправила Анджелине приглашение на похороны, а она написала в ответ именно мне: «Я не могу видеть его мертвым. Не могла тогда, и для меня ничего не изменилось. Все, чего я хочу, – это запомнить его живым. Прости». Я хотел написать в ответ, что понимаю ее выбор, что сам поступил бы так же, если бы мог думать о своем будущем и если бы лично для меня победа и то завтра, которое она обещала, существовали бы вообще, а не сдохли, захлебнувшись в горечи. Судьба резала не по телу. Это я бы снес. Но мне купировали часть души и отучили улыбаться. Моя... Наша улыбка скоро будет гнить в земле. Но это было как-то слишком длинно, а потому я черкнул в ответ пару слов: «Правильно, не приходи».

Ну почему все облюбовали эту коробку? И отчего вдруг кажется важным не думать ни о чем, кроме того, что в ней может лежать? Анджелина осторожно устраивается на ней, словно опасаясь, что под ее задницей что-то взорвется, и быстро обводит взглядом комнату. Ей любопытно и, наверное, это нормально – испытывать такие простые и понятные чувства. Просто я больше не умею. Может, она меня за это простит?

– Ну как ты?

Чем эта девочка так нравилась Фреду? Вроде, даже не красивая, но гибкая, с волевым подбородком и отличным броском на десять очков. Она ведь пленила его наверняка не одним своим упрямым характером. Может, чем-то другим? Жаждой жить и умением цепляться за что-то хорошее? Тем, что он знал, что она не придет на его похороны? Нет, так думать – абсурд.

«Что ты несешь, Фред? Ну конечно, я с вами не пойду. То, что мы все делаем вместе – не повод вести одну на двоих девочку на прогулку к мадам Падфут, на день всех дебилов с шоколадками в форме сердечка. Даже если твоя Анджи не против моей компании, мы будем выглядеть там как трио извращенцев».

– Пока жив, – а что еще тут можно сказать? Она отчего-то хмурится.

– Не говори так.

– Это все, что остается. Мне тебе соврать? Лень как-то. Я уже достаточно сегодня притворялся. Даже пошел на эти чертовы похороны. Что вам всем еще от меня нужно?

Звучит не раздраженно, а просто устало. Ну да, петарда без фитиля совсем не искрит. Я не то что забавлять теперь не умею – кажется, даже взорваться и злиться не могу.

– Мне ничего от тебя не нужно, правда. Может, просто уйдем отсюда и выпьем? Поговорим о прошлом. О том, что хорошего в нем было. Ведь было же… – она кивает сама себе. – Было. Может, для тебя без него миру уже не стать лучше. – Анджелина наклоняется вперед, накрывая мою руку своей ладонью. Она хочет подобрать слова, но в итоге придает им весьма неказистую в своей правдивости форму: – Просто, по-моему, это не повод изгадить все хорошее, что с нами уже случилось.

Выразись она как-то иначе, у меня появился бы шанс что-то оспорить, но Анджи сказала совсем как он. Как моя утраченная половина.

«Немного жизни, братишка! Если все хотят жевать сопли и штамповать листовки – пусть и дальше этим занимаются. Наш маленький бизнес не задохнется из-за всеобщей депрессии. Мы никогда никому не дадим все изгадить, даже, чтоб его, министерству с его пропагандой вселенского маразма».

Мама говорила, что нас убьют за те яркие витрины, а мы только смеялись, стремясь еще больше превратить весь мир в карнавал. Война, производство отражающих шляп для министерства – все это было заключено в рамки уютного в своем сумасбродстве мира для двух паяцев. Мы ничего не боялись. Страх отсутствовал как часть мироздания. Жизнь была увлекательной игрой, потому что вместе мы могли все на свете, и, может быть, именно за это все же стоит выпить. За утраченное.

– Почему нет? Давай напьемся.

Она кивнула даже слишком решительно для девушки, которую, по словам Фреда, развозило от бутылки сливочного пива. Для той, что вечно отчитывала нас по поводу поздних прогулок по школе перед тренировкой. Может, Анджелина и не хотела этого замечать, но не только мой мир менялся.

***

Радость, искрящаяся и легкая, в ней, как мухи в меду, тонули редкие печальные лица, не в силах сопротивляться всеобщему торжеству. В «Дырявом котле» было многолюдно, и пока мы дошли до стойки, я уже сто раз пожалел, что согласился куда-то пойти. Но Анджелина махнула рукой паре знакомых с таким холодным взглядом, что никто не решился сунуться к нам с приветствиями, и попросила Тома:

– Дайте нам ключи от любого свободного номера и принесите бутылку Огденского.

Бармен кивнул, снимая с гвоздя брелок с номером семь и вкладывая ей в руку.

– Только с выпивкой придется подождать. Сами видите – сколько народу.

Она улыбнулась:

– Не страшно.

Пока мы поднимались по лестнице на второй этаж, я отметил, что все стены увешаны вырезанными или просто вырванными из номеров "Пророка" фотографиями Гарри. Были даже совсем старые – со времен Тремудрого турнира, на которых он выглядел как испуганный мальчишка, подслеповато щурящийся из-за вспышек камеры. Поверх одной из таких какая-то ведьма написала алой помадой: «Пусть вечно здравствует!». Из-за тепла горящих свечей в ближайшем подсвечнике помада оплыла, и надпись стала смотреться как-то угрожающе. Мальчик на фотографии отворачивался от нее. Я щелкнул его по носу кончиками пальцев в попытке приободрить и стер помаду рукой. Вечность, если смотреть на нее сквозь череду наших потерь, – это уже не просто скучно, а даже мерзко.

Анджелина долго возилась с ключами. Ее пальцы слегка подрагивали. В комнате она сразу взмахом палочки зажгла свет и села на стул. Ее черный пиджак какого-то старомодного фасона совершенно ей не шел и, похоже, был у кого-то наспех одолжен. Ситуация с каждой минутой казалась мне все более глупой и даже неловкой.

«Но если ты ввязался в авантюру, довести ее до конца – дело чести, не так ли, Фред?»

– Ну и о чем мы будем говорить?

Похоже, с темами у нее было так же не густо, как у меня самого.

– Ну, ты мог бы для начала спросить, как у меня дела.

Это, пожалуй, лучше, чем обсуждать погоду.

– Как дела, Анджи?

Она улыбнулась с фальшивым воодушевлением.

– Все хорошо, Джордж! До войны я подписала контракт с "Стресморскими Сороками". Звали еще в "Осмингтонские Осы", но мне не идет черно-желтая форма, да и играют они слишком грязно.

– Я знаю. Фред говорил о твоих успехах.

Она смутилась.

– О, ну в последнее время до спорта никому дела не было. Но я надеюсь, что скоро все наладится.

– Было бы неплохо.

Мне хочется уйти, а Анджелине – как-то наладить процесс общения.

– А чем ты собираешься заняться?

– Напиться.

– Что?

– Ты, кажется, сама это предложила?

Она очень смешно трясет головой, словно пытаясь сосредоточиться и все же меня понять.

– Но я же не про прямо сейчас. Что ты будешь делать потом? Как твой бизнес? Многое нужно восстановить?

Это не мой бизнес, это было наше с Фредом дело, но разве она может это понять? Одному мне ничего не нужно. Не потому, что сложно снова начинать практически с нуля… Все будет напоминать о нем. Каждый поворот головы, когда бессознательно ищешь плечо, на которое можно опереться, но не находишь. А мне необходимо это плечо! Это нормально, когда у человека есть привычка опираться на кого-то очень близкого. Она не умирает вместе с ним. Кромсая нас на ломти, судьба с садистским удовольствием забывает стереть всякое воспоминание о том, что когда-то мы были другими, целыми. Но, наверное, Анджелине незачем говорить обо всем этом. Если она может считать иначе, значит, для нее этот мир не так уж плох. Кто я такой, чтобы разубеждать?

«Есть вещи, которые больше, чем на две равные части, не делятся, да, Фред?»

– Одному не с руки как-то.

– Но у тебя большая семья. Кто-то непременно поможет.

«Есть люди, которые незаменимы, да, братишка?»

– У каждого свои планы. Не уверен, что это разумно – заставлять кого-то жертвовать ими ради меня.

Она хмурится.

– Ну, наверное, иногда можно побыть эгоистом.

– Не хочу, чтобы меня жалели.

Приход Тома нарушает неловкую паузу, я иду к двери и беру у него бутылку. Он смотрит подозрительно.

– Только смотри, без глупостей, парень.

Киваю в ответ. Мои шумные дебоши в прошлом. Зачехляйте инструменты, музыканты, мне больше незачем и не с кем кутить. Анджелина с любопытством смотрит, как я откупориваю бутылку. Кажется, виски она видит впервые в жизни.

– Знаешь, я, вообще-то, не пью. Мой отец – маггл и довольно строгих правил. Мне может быть сколько угодно лет, но пока я живу в его доме – придерживаюсь сухого закона.

– Все еще живешь с родителями?

Она кивнула.

– Да, но сейчас – у маминой сестры.

– Может, она будет меньше возражать против пьянства?

– Надеюсь… В любом случае, как только начнутся игры и будет полегче с деньгами, я думаю, мы с Кэти Белл начнем вместе снимать квартиру.

– Грандиозные планы.

«Почему ей легко, Фред? Почему мир, в котором нет тебя, не кажется ей сиротским приютом? А может, все так и нужно? Чтобы был смех и разговоры о будущем. Это ведь твои поминки, иного ты, наверное, не хотел бы».

Я наливаю виски в два стакана.

– А помнишь, на первом курсе…

***

– Я до сих пор не могу забыть, как ее перекосило, – Анджелина сидит на постели, сбросив туфли. Ее старомодный пиджак помялся, а от смеха на глазах выступили слезы. – У Амбридж тогда даже бант на голове трясся от гнева.

Хороший вечер, даже если целиком и полностью лживый. То, что я пытаюсь изобразить, – лишь тень былого Джорджа.

«Да, братец, мы всегда играли в паре. Находясь на сцене в одиночестве, я представляю собой образец бездарности. Только кто скажет мне о том, что я жалок?»

– По-моему, тебе хватит, – пытаюсь отобрать у нее стакан.

– Ну, нет. Фордж, с каких пор ты такой зануда?

Она замолкает, понимая, что сказала глупость. Что ей ответить? «С тех самых»? Зачем обсуждать очевидное. Я встаю и протягиваю ей руку.

– Пойдем. Нужно заплатить по счету, и я помогу тебе аппарировать домой.

Анджелина выглядит виноватой и, наверное, поэтому безропотно вкладывает свою ладонь мне в руку. Один рывок – и она уже на ногах. Стоит вплотную ко мне, ее грудь взволнованно вздымается, а глаза блестят. Но это не слезы, а какое-то странное безрассудство. Я понимаю, что сейчас она, должно быть, скажет какую-то глупость, но не вправе ее останавливать.

– Я не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо или что мне не жаль…

– Я не буду.

Она продолжает сжимать мою руку.

– Но я заслужила! Нет, послушай, не перебивай меня, пожалуйста. Я не хотела приходить на похороны, потому что боялась... Нет, не того, что… Вот, черт! Понимаешь, я боялась, что ты увидишь меня и как-то неправильно поймешь...

– Пойму что?

– Это прозвучит ужасно. Я… – Анджелина закрыла лицо руками. – Мне было страшно при мысли, что все увидят, что я переживаю как-то не так сильно, как должна была бы. – Я невольно отнял у нее руку и сделал шаг к двери. Это, наверное, была интуитивная попытка отгородиться от какой-то не нужной мне ее правды. – Я и Фред… Мы даже не были друг в друга влюблены. Наши отношения… Для нас это было не слишком серьезно. Ни о какой любви и речи не было. Да, я потеряла хорошего друга. Да, мне жаль, что он умер. Жаль, что все умерли, но я чувствую то, что чувствую. Его смерть не разбила мое сердце, а все вокруг смотрят так, словно это произошло, и теперь мне остается только оплакивать свою любовь. А я не хочу, Джордж. Понимаешь, я хочу жить и идти дальше. Не только грустить, но и радоваться тому, что мы победили, – она резко убрала ладони и, глядя на меня с какой-то преувеличенной решимостью, добавила: – Теперь можешь меня презирать, но я скажу. Тебе тоже следует жить дальше, и если придется для этого оставить что-то важное для тебя в прошлом, оставь, Джордж, не сомневайся.

Наверное, не стоило этого делать, но я стремительно вышел из номера, захлопнув за собой дверь. У меня было только одно огромное желание: никогда больше ее не видеть. Я просто не смог принять то, что "завтра" без Фреда может существовать. Может, Анджи никого и не предавала своими словами. Ее смятение можно было и понять, и простить, но, скорее всего, со временем. Сделать это мгновенно я не смог. Мне ее решения не подходили, потому что я всю жизнь его любил, был только частью отлаженного механизма. И все же… В моей голове засела какая-то странная мысль, что если я хочу сделать этот мир хоть немного счастливее для тех, кто нуждается во мне, нужно разглядеть будущее, оставив Фреда и все, что с ним связано, вчерашнему дню.


***

До утра я бродил по Косому переулку и искал свою победу. Я всматривался в улыбающиеся лица и фальшиво улыбался в ответ. С кем-то даже, кажется, здоровался. Помог старику Олливандеру снять щиты с окон его заколоченной лавки и выслушал его жалобы на ревматизм и бессонницу. Все вокруг были слишком счастливы, чтобы меня жалеть. Все нашли свою победу, только моя где-то потерялась.

Полчаса я простоял у собственного разгромленного магазина, прежде чем зайти внутрь. То ли мародеры поживились, а может, Упивающимся смертью пришлась не по вкусу наша рекламная политика, но погром был жутким. Тот товар, что не был разграблен, горами мусора валялся на полу, стеллажи покосились и пустыми выглядели как-то особенно укоризненно. Я провел рукой по одному из них, и воспоминания, которыми следовало бы пренебречь, навалились с новой силой. Я тонул в ощущении того, как счастливы мы были в этом месте. Сколько радости и смеха приносил нам каждый новый день. Как мы вкалывали допоздна, а после закрытия сидели на полу, жуя сэндвичи и запивая их остывшим чаем. Сил ни о чем говорить уже не было, и мы объяснялись посредством жестов и совсем коротких фраз, но всегда понимали друг друга. Я должен был оставить все это вчерашнему дню? Должен был бродить по этим комнатам в одиночку и простить Анджелине то, что она смела не любить самого замечательного человека в моей гребаной жизни? Без которого сам по себе я – всего лишь ржавая медная монета под цвет волос моей матери? Да кому я что должен? Я не могу и не хочу быть один!

«Слышишь, Фред, я без тебя задыхаюсь! Помнишь, той ночью, когда меня ранили, ты пришел в нашу комнату, сел рядом со мной на кровать и тихо сказал: «Знаешь, приятель, а ты ведь, в самом деле, мог дать дуба». Твои глаза были слишком грустными, и я попытался отшутиться: «Не дождешься», – но ты только зажал мне рот рукой и потребовал: «Поклянись, что ты все это переживешь?». Тому незнакомому испуганному выражению на твоем лице я пообещал: «Конечно». Ты кивнул и начал нести какую-то чушь про одноухого бандита, а я… Почему, черт возьми, я не заставил тебя тогда присягнуть мне в том же?! Ты бы не смог меня обмануть, да, Фред? Мы ведь друг другу никогда не лгали».

Тишина вокруг казалась звенящей от пустоты. Я не знал, что мне делать. Мне тяжело было видеть то, во что мы вложили столько души, поверженным и растоптанным. Фред бы не простил мне равнодушия и бездействия. Я должен это учесть, потому что знаю, как это скверно – не прощать. Я ведь просто не могу извинить его за то, что он умер. Какая, к чертовой матери, может быть победа, если в душе я беспричинно, до бешенства зол.

***

– Добавки, милый?

Я смотрю на три поджаренных яйца и пять кусков бекона на своей тарелке и пытаюсь понять, что заставило ее подумать, что я хочу еще еды.

– Давай.

Это мой личный бес внутри. Ему любопытно.

Она уже подносит сковороду к моей тарелке, когда понимает, что сказала глупость.

– О! Ну ладно, – мама садится напротив. – Сознаюсь, что я просто ищу повод с тобой поговорить. Ты вчера поздно вернулся?

– Да, но если ты начнешь меня отчитывать, напомню о том факте, что я давно совершеннолетний.

Она отрицательно качает головой. По-моему, как-то слишком поспешно, а мне отчего-то так хочется, чтобы она была по-обычному сварливой.

– Нет, не буду. Вообще-то, я хотела кое-что обсудить.

– Что?

Я начинаю изображать процесс поглощения пищи. Аппетит отсутствует, и еда кажется мне какой-то безвкусной. Наверное, мне стоит уже начинать спать больше, чем три часа в сутки, но что поделать, если ночь усиленно снабжает меня хорошими воспоминаниями, и, просыпаясь, трудно принять тот факт, что это никогда больше не повторится.

– Рон просил узнать, не собираешься ли ты восстанавливать магазин?

– Собираюсь.

Иногда проще давать односложные ответы. Мама ждет, что я начну делиться планами, но их пока нет – одно простое намерение, и я даже не уверен, что смогу это сделать.

– Знаешь, – долгие паузы в разговоре – не ее конек. – Думаю, он хотел бы тебе помочь.

– Разве наш бравый Ронни не мечтает об аврорате?

Мама резко встает.

– Вам лучше самим это обсудить, а насчет работы аврора… – она бледнеет. – Мне кажется, он передумал из-за меня. Я не могу больше видеть, как мои дети рискуют своими жизнями.

«Вот видишь, как ведут себя хорошие сыновья, Фред? И почему мы с тобой никогда так не умели?»

– Ладно, я с ним поговорю.

Может, Анджелина в чем-то и права: иногда если что-то должно быть сделано, а ты сам не находишь в себе сил, проще взвалить часть ноши на чужие плечи.

***

Рон ставит картонный ящик. Его движение слишком резкое, и флаконы с огненным зельем угрожающе звенят. Завожусь мгновенно. Должен признать, меня бесит все, что он делает.

– Что ты, черт возьми, творишь? Я же сказал: аккуратно с этими коробками. Лучше бы ты вообще, как я и велел, просто выгребал мусор! Я сам мог позднее их перенести.

Рон хмурится. У него в последнее время, кажется, даже переизбыток решимости.

– Если ты поднимешь свою задницу со стула и выйдешь в зал, то заметишь, что с уборкой я уже закончил. И решил, что, раз ты занят, займусь коробками. Я заслужил благодарность, а не истерику.

Во мне все бурлит от раздражения.

– Да ты своими неуклюжими ручищами только что чуть весь магазин не разнес. Я не виноват, что ты не знаешь тех, кто работал у нас раньше, и я вынужден сам писать им письма с предложением вернуться на работу. Я не виноват, что тебе не хватает мозгов понять, что если я написал «Осторожно, очень опасно» – это не потому, что мне просто захотелось тебя попугать. Я не виноват…

Он скрещивает на груди руки и перебивает меня:

– А я не виноват, что я не Фред!

Мое собственное негодование мгновенно улетучивается. Он в самом деле не виноват. Ему, наверное, сложно мириться с моим постоянно дурным настроением. И можно было бы убеждать себя в том, что мне просто сложно со всем справляться одному, что Рон пока ни черта не умеет, но я не буду. Он совершенно прав.

– Да, ты не Фред, но я не стану извиняться за свои чувства. Не стану просить прощения за то, как сильно мне его не хватает!

Вот теперь Рон выглядит виноватым.

– Я не это имел в виду. Просто я стараюсь, как могу, а ты вечно всем недоволен. Скажи, если я не справляюсь. Но осуждай меня за мои собственные поступки, а не за то, что я не в состоянии им быть.

«Ну и что мне делать, Фредди? Покаяться? Этот наш любимый трюк «Мама, да, мы это сделали, но нам так стыдно…» Проблема в том, что он у меня больше не выходит. Да и не стыдно мне. Я веду себя как подлец, а раскаянье в мою дверь все не стучится».

– Хорошо, Рон. Я не стану требовать от тебя больше, чем от любого живого человека.

Фраза выбрана неудачно, потому что его лицо делается грустным, и он поспешно отворачивается, чтобы скрыть слезы в глазах, но не сдерживается и стирает их кулаком. Все же я подонок. Все время забываю, что не мне одному больно. Рон ведь тоже любил Фреда. С самого детства он все время таскался за нами хвостиком, стараясь стать третьим, но отнюдь не лишним. Мы не могли его принять. Наша связь была какой-то совершенно особенной. Это была даже не родственная близость. Мы были единым организмом. Дышали одним воздухом, думали одним умом, и если один заболевал, то второй тут же сваливался рядом в горячке. У нас все было одно на двоих, и жаль на самом деле, что не Рон, а смерть разорвала цепочку этих закономерностей.

«Почему мы были так категоричны в своем желании ни с кем больше этот мир не делить? Почему, Фред? Впусти мы кого-то еще, я бы, наверное, сейчас страдал как-то иначе. Меня не убивала бы необходимость учиться жить без тебя».

– К вам можно? Или мне уйти?

Я резко оборачиваюсь к двери, но Рон меня опережает.

– Привет, Анджелина. Заходи.

Кажется, он рад тому, что кто-то своим появлением прервал наш не самый простой разговор.

Она улыбается так, словно не совсем уверена, как вообще тут оказалась. Девушка, которая хочет идти вперед. Девушка, которой стыдно за свою нелюбовь. На ее смуглом лице улыбка смотрится как-то особенно ослепительно, несмотря на все ее подтексты. Выглядит она тоже ничего: белая блузка с бледно-голубыми джинсами идут ей куда больше, чем те черные тряпки, в которых она была в день похорон.

– Я проходила мимо, увидела, что дверь в магазин открыта, и решила зайти, – она смотрит только на меня. – Хочу извиниться за свои слова. Не стоило в такой момент вываливать на тебя мое собственное смятение.

Останавливаю поток ее слов взмахом руки. Правда, почему я вспылил? Она вправе иметь свой взгляд на происходящее, и то, что он не совпадает с моим, – не повод хлопать дверями.

– Стечение обстоятельств, Анджи. Мы оба были не правы.

Рон пытается улизнуть.

– Ладно, если вам надо поговорить...

Анджелина его останавливает. Теперь мне кажется, что ее улыбка совершенно искренняя и может украсить любое лицо, какого бы цвета оно ни было.

– Нет, Рон, останься. Обсуждать особенно нечего...

В этом я с ней целиком и полностью согласен. Хоть кто-то умеет не усугублять проблемы.

– Как у тебя дела? Как успехи?

Гермиона, кажется, серьезно обтесала моего неуклюжего брата, если он, оглядев один из ящиков на предмет указаний об опасности содержимого, предложил его Анджелине в качестве стула. Да что за мода такая – сидеть на моем имуществе?

– Дела отлично, Рон. В следующую пятницу у нас первая игра чемпионата Англии. Министр считает, что неплохо как-то продлить празднования и немного всех приободрить, с жеребьевкой нам тоже повезло. Первая игра после войны обещает стать настоящим событием.

– С кем играете?

– "Сороки" против "Пушек", – улыбается Анджелина.

Рон всегда был восторженным болельщиком, иногда мне казалось, ему даже не столь важно, кто играет, главное – царящий на трибунах азарт. Но не в этом случае. Первый матч – уже подкупало, но если еще и "Пушки"…

– Черт, я так давно не просматривал спортивную колонку, что совершенно пропустил это событие. "Пушки Педдл"! Джордж, мы просто обязаны достать билеты! И я думаю, Гарри с Джинни с радостью с нами пойдут. Оторвемся по полной! Кингсли это здорово придумал.

Мне, собственно, совершенно безразлично – идти или нет.

«Это ведь ты любил квиддич, да, Фред? Ты всегда стремился играть на грани фола, а я просто по привычке вливался во все, что ты делаешь, точно так же, как ты поддерживал мою с каждым годом прогрессирующую жажду наживы. Должно быть, без тебя я, обучаясь постигать себя как единицу, выясню, что по натуре – всего лишь скучный лавочник. Не уверен, что стремлюсь к таким выводам, а значит, мне, наверное, стоит пойти на этот дурацкий матч, как думаешь? Ах, да, ты же уже не можешь помочь советом. Черт! Черт…»

– Билеты – не проблема, – Анджелина встает, чтобы порыться в карманах своих узких джинсов. – Каждому игроку дают по десять штук для друзей, и мои – даже на вполне приличные места, несмотря на то, что это моя первая игра как профессионала. – Она достает яркие квадратики. – Так, посмотрим… Рон, Гермиона, Гарри с Джинни и ты, Джордж? – она смотрит на меня вопросительно.

– И я.

Не самое сложное решение. Если она как-то хочет определиться с тем, сохранился ли между нами мир после ее признания, я приду на игру. Мне не сложно.

– Отлично, – кажется, Анджи на самом деле рада.

– На Гермиону нам билет не нужен, – Рон самим своим присутствием делает ситуацию легкой, избавленной от любых разбирательств и взаимных упреков. Кажется, я сейчас действительно рад, что у меня есть такой брат. – Она завтра уезжает в Австралию, ей нужно найти родителей.

Анджелина явно не в курсе всех перипетий в нашей семье, а Гермиона – уже неотъемлемая ее часть, учитывая, как Рон на нее смотрит. Но вопросов она не задает.

– Я оставлю лишний билет. Может, ты, Джордж, захочешь кого-то пригласить.

Я киваю. Если ей нравится жить под лозунгом «У всех есть завтра» – пусть живет. В конце концов, мы никогда не были близкими друзьями, а не разочаровывать тех, кто ко мне равнодушен, мне даже проще, чем оправдывать надежды близких.

Анджелина вручает Рону билеты и начинает поспешно прощаться. Мы провожаем ее до двери. Рон – чтобы забрать очередную коробку, с которой он обращается нарочито бережно, я – чтобы подчеркнуть, что совсем на нее не злюсь.

– Значит, в пятницу, – напоминает она, протягивая мне руку. – Можете потом пройти в зону команд. Поздравите меня, если удача улыбнется. Ну, или утешите.

– Непременно, – кивает Рон. – Если мне удастся познакомиться с вратарем "Пушек" Кармайклом, я…

Джонсон смеется.

– Мог бы проявить хоть толику почтения к "Сорокам".

Рон улыбается.

– Ну, я не настолько лицемер.

«Им хорошо, им весело, они живы. А мы, Фред? Мы с тобой – уже нет. Вернее, я есть, но знаешь, без тебя я, кажется, сам себе не нужен».

***

Я смотрю на свои волосы до плеч. Это не попытка что-то скрыть, просто уже почти год как пора подстричься, а времени на такую банальную процедуру никак не находится. Мне все равно, начнет ли кто подозревать такую прическу в попытке скрыть увечье, но выглядит она нелепо. Примерно так же, как моя спутница с взглядом лунатички и вставленными в уши скрепками с примотанными к ним связками перьев. «Луна обожает "Сорок", – жизнерадостно вещал Рон. – она не смогла вовремя купить билет, так что если ты не против…» Мне было совершенно плевать. Оставалось только надеяться, что это не тщательно спланированное сводничество по схеме «долбанутых к долбанутым».

– Ты скоро?

Черт меня дернул договориться о встрече с нею в магазине. Просто хотел успеть отправить пару заказов до игры. Мы пока еще не совсем готовы открыться, не хватает товара, но почтовая торговля процветает. На одних фейерверках в виде молнии за пару недель мы сделали состояние. Надеюсь, Гарри не злится на то, что я так нещадно эксплуатирую его образ. В конце концов, мне нужно привести в порядок дела.

– Еще пять минут.

Она кивает и, достав журнал «Придира», садится на стул, чтобы почитать. Меня примиряет с присутствием Луны тот факт, что она неразговорчива и не любит использовать коробки не по назначению.

Снова смотрю на себя в зеркало. Пятно на рукаве рубашки от гноя буботюбера, с которым я утром ставил опыты, практически незаметно. В общем, кавалер, конечно, потрепан, но за неимением лучшего – вполне симпатяга.

«Помнишь, как мы шутили, что если попадется болтливая жена, то одно ухо – даже преимущество: всегда можно сесть к ней нужным боком и не прислушиваться к трескотне. Это ведь ты у нас всегда хотел ватагу детей, а я предпочел бы судьбу стареющего холостяка. Наверное, погибни я, мир потерял бы куда меньше. Потому что жить за двоих мне сложно, даже если это просто навязанное свидание».

***

Победу "Сорок" Рон воспринял с унынием, но за автографами к раздевалкам команд нас все же потащил. Гарри и Джинни по пути предусмотрительно потерялись в толпе. Я бы тоже смылся, но не хотелось подводить свою спутницу.

– Это ко мне! – крикнула Анджелина, когда путь нашей компании преградил охранник. Она все еще была в форме, раскрасневшаяся и довольная итогом первого матча. Рядом с ней стояли мужчина и женщина, которых я идентифицировал как ее родителей, а также подруга Кэти. – Идите сюда, ребята.

– Анджелина, поздравляю, – Рон быстро потряс ее ладонь. – А где раздевалка "Пушек"?

Она улыбнулась, шутливо толкнув его локтем в бок.

– Дальше по коридору. Но мог бы хотя бы сделать вид, что пришел из-за меня.

Рон что-то буркнул себе под нос и ретировался. Анджелина поспешила представить присутствующих.

– Мама, папа, это Луна Лавгуд и…

Ее отец протянул мне руку.

– Мы, кажется, знакомы с Фредом. Рад тебя снова видеть.

Я растерялся. Стало больно не оттого, что Анджелина не сказала родителям. Это не тот вопрос, который меня волновал. Ну и что, собственно, произошло? В мире полно людей, для которых его смерть ничего не изменила. Это я вешаю ярлыки на все свои воспоминания и строю для их хранения сокровищницу.

– Извините меня.

Привычка убегать – одна из новых черт моего кастрированного характера.

«Видишь, Фред, я качусь по наклонной, понятия не имея, что там внизу, под этим склоном».

***

Луна Лавгуд отчего-то решила, что в обязанности спутницы входит и совместное отступление. Я заметил, что она последовала за мной, только аппарировав в свой магазин.

– Тебе не обязательно было уходить.

Она пожала плечами.

– Я знаю, просто захотелось. Спасибо за билет, могу ли я ответить приглашением? Знаешь, я никогда не была в маггловском кино и не ела пиццу, – это прозвучало как признание в смертном грехе. – Джинни перед началом матча десять минут рассказывала, как хорошо они с Гарри провели время в кинотеатре. Это не приглашение на свидание. Просто мне правда интересно, а пойти не с кем.

Я минуту раздумывал над ее предложением. Идея перекусить была неплохой, что до маггловского кино… Мы как-то ходили туда с Фредом тайком от родителей. Насколько я помню, было действительно прикольно.

– Пошли.

Луна выглядела довольной.

– Прямо сейчас?

– А почему нет? Есть хочется.

Она кивнула.

– Тогда подожди секунду, я в туалет.

Я указал на нужную дверь, а сам пошел перепроверить, что Рон вчера выставил на полки вместе с Алисией, первой вернувшейся из моих сотрудниц. Впрочем, не успел даже начать, как в дверь постучали. Я открыл ее взмахом палочки.

Анджелина так и не переоделась. Только ее лицо из довольного стало грустным.

– Джордж, у меня уже в привычку вошло – приходить и извиняться.

– Не нужно.

Она упрямо покачала головой.

– Нужно. Папа и так переживал из-за войны, нам с мамой пришлось уговаривать его продать свой магазин и переехать во Францию. Потом от меня почти год не было писем, потому что я боялась, что их перехватят, и вот когда несколько дней назад они вернулись в свой дом… Мне как-то было не до рассказов о неприятных событиях. Я просто радовалась, что все мы снова вместе.

– Тебе незачем было оправдываться.

Она посмотрела на меня как на идиота.

– Но мне очень хотелось! Послушай, сегодня вечером вечеринка по случаю победы "Сорок". Пойдем со мной. Будет много наших общих знакомых, просто повеселимся.

Еще одно "несвидание"? Я как-то слишком популярен у женщин, с которыми не хочу иметь ничего общего.

– Прости, у меня уже есть планы на вечер.

Она неожиданно, кажется, даже для самой себя, злится.

– Да какие у тебя могут быть планы? Сидеть здесь и упиваться своим одиночеством? Скажи честно, что просто не хочешь меня видеть из-за всего того, что я наговорила?

Звук сливаемой в туалете воды – не самый банальный способ бороться с чьими-то домыслами. Анджелина бесит меня своим поведением, и я почти благодарен Лавгуд за то, что ее появление вызвало такую растерянность.

«Фред, она ведь сама призналась, что ей не так уж больно. Так какого черта она пытается оценить мои чувства?»

– Как видишь, я тебе не врал. У нас с Луной на самом деле уже есть планы на этот вечер.

Анджи смущается.

– Прости, пожалуйста.

Хватит, я слишком разражен.

– Может, если ты будешь чаще думать, прежде чем говорить, тебе не придется так часто извиняться.

Она кивает.

– Ты прав. Не буду вам мешать, – Анджи виновато улыбается Луне, а та только смотрит в потолок своим вечно рассеянным взглядом, словно заметила на нем что-то необычное. – Ну, я пойду.

Никто ее не останавливает. Но когда Анджелина уходит, эта полоумная девица из Равенкло произносит какую-то несусветную чушь:

– По-моему, она ревнует.

Очень хочется предложить ей заткнуться и не говорить глупости. Впрочем, если ее рот будет занят пиццей, возможно, ее компания будет даже приятной.

***

Я грешен, потому что сам превратил это в свидание. Не знаю, какого черта все то, что несет Джонсон, так на меня действует. Я начинаю что-то предпринимать, как будто мне брошен вызов. Мы неплохо поужинали, и я выяснил, что рассуждать о морщерогих кизляках – это даже забавно, если не принимать собеседницу всерьез. Может, ей уютно в мире своих фантазий, так почему кто-то должен тратить силы, чтобы попытаться привить ей рационализм?

Из пиццерии мы отправились в кино, и когда парочка рядом с нами предалась взаимным ласкам, я решил, что стоит хоть что-то сделать привычным и простым. Мне не сто лет, я гуляю с девушкой, и если перья на ее сережках не будут лезть в нос, то почему бы не выяснить, как она целуется?

С этим у Лавгуд, в отличие от видения мира, было все в порядке, и особым жеманством она не отличалась. Как следствие, мы посмотрели только четверть фильма, а оставшееся время провели так, что у обоих болели губы. Как и подобает хорошему парню, после такого поворота событий я проводил ее до дома, и мы еще минут десять целовались на пороге, пока ее отец, случайно выглянувший в окно, не позвал нас в дом, всучил вместо чая какую-то травяную мерзость и оставил молодежь в гостиной без присмотра.

– Он травит всех твоих ухажеров или я особенный?

Она улыбнулась.

– Гости обречены по определению, но ты, наверное, прав: стоит купить обычный чай, а то, боюсь, у меня никогда не будет парня.

С ней было легко и даже весело. Неожиданно для себя я подумал, что совершенно не против такой вечер повторить. И мы повторили. Потом еще пару раз, в общем, к концу месяца я обнаружил, что, похоже, встречаюсь с Луной. По крайней мере, все окружающие были в этом совершенно уверены. Я бы не назвал это отношениями. Мое желание залезть к ней под юбку никак не прогрессировало, но она неплохо целовалась и много помогала мне в магазине, так что все было удобно.

«Фред, у меня с влюбленностью всегда дела обстояли как-то не очень. Моя привязанность к тебе была и остается самым сильным чувством в моей жизни».

Не знаю, что чувствовала ко мне Луна, но такие отношения ее какое-то время устраивали. Она нравилась маме. Рон всем немного неискренне твердил, что считает ее не странной, а скорее забавной. Джинни была в восторге и все время приглашала ее в гости. Все, казалось, были счастливы, кроме Анджелины Джонсон.

Мне кажется, нас с нею кто-то связал проклятием. Куда бы я ни шел – везде натыкался на Анджелину. Она пыталась заводить со мной разговор, я что-то отвечал, но почти каждое такое общение приводило к ссоре. Я стал ее избегать, но выходило плохо. У меня развилась и прогрессировала мания преследования. Как выяснилось, это было отнюдь не паранойей.

Я вышел утром из магазина, чтобы отправить пару заказов. Рядом с двухэтажным домом напротив, на первом этаже которого располагалась аптека, стояла Анджелина. Все пространство на мостовой перед ней занимали коробки и мебель.

– Привет, – сказала она мне.

– Переезжаешь? – спросил я.

Она кивнула.

– На втором этаже хозяин сдает квартиры. Мы решили в одну из них въехать.

В этот момент из дома появилась Кэти Белл.

– Привет, Джордж, – она обернулась к Анджелине. – Ну, знаешь ли, я, кажется, совсем разучилась тебя понимать. Это не квартира, а приют клопов! Мы видели в противоположной части переулка две намного приличнее и за те же деньги. Почему ты так зациклилась на этой, ума не приложу.

Анджи смутилась, а я решил, что единственная причина, по которой ей так приглянулось жилье, – возможность заглядывать соседу в окна. Чаша терпения была переполнена.

– Джонсон, что тебе от меня нужно?

Она попятилась, отступая к стене дома.

– Ничего, Джордж.

Такой ответ меня не устраивал.

– Ничего, что куда бы я ни пошел, ты все время оказываешься там? Ничего, что в ответ на каждую мою реплику ты заводишь свою волынку о необходимости жить дальше? Можно я буду с этим справляться без твоего пристального внимания? Зачем ты постоянно лезешь в мою жизнь?

Анджелина отвернулась. Ее лицо выглядело смущенным и почти испуганным.

– Джордж…

Я схватил ее за плечи и встряхнул в попытке заставить взглянуть мне в глаза.

– Эй, – возмутилась Кэти, но мы не обратили на нее никакого внимания.

– Ответь мне, твою мать! Что с тобой происходит?

– Джордж… – она взглянула на меня, ее глаза были какими-то больными и совершенно несчастными.

– Говори или никогда больше ко мне не приближайся.

Кажется, это показалось ей серьезной угрозой, и она на одном дыхании выпалила:

– Я люблю тебя.

Лучше бы она меня ударила. Это было такое невозможное, откровенно лживое заявление.

– Иди ты к черту! – я повернулся на каблуках, чтобы уйти, но она вцепилась в мою руку и резко развернула.

– Нет, Джордж Уизли, теперь ты меня выслушаешь до конца, – Джонсон была полна своей прежней решимости. – Не такая я скотина, как ты сейчас, должно быть, думаешь. Я никогда не была влюблена в Фреда, и он не был мною увлечен. Еще до того бала, на котором мы якобы стали встречаться, он заметил, что мне очень нравишься ты, стал меня подкалывать, ну и мы об этом поговорили. Он сказал, что ничем не может меня обнадежить, потому что ты мною совершенно не интересуешься, и предложил мне встречаться с ним. Не по-настоящему, просто чтобы я могла больше времени проводить с вами. Он надеялся, что когда ты узнаешь меня поближе и мы с ним во всем тебе признаемся, я, может быть, буду нравиться тебе чуть больше. Мне это показалось хорошей идеей, знаешь ли, – она перевела дыхание после долгой речи. – Если ты вспомнишь, то мы никогда не стремились с Фредом уединиться – ни на шестом курсе, ни на седьмом. Потом вы бросили школу, и все как-то завертелось… Его не стало, и я не знала, поверишь ли ты мне, поэтому ничего не говорила. Да ты бы и слушать не стал, тебе было слишком плохо. Но мне тоже было плохо! При мысли, что это ты мог погибнуть, а я так ничего не предприняла, мне становилось страшно, и я делала глупости. Прости, – она отпустила мою руку. – Иди, я как-нибудь, справлюсь с тем, что чувствую. У тебя своя жизнь, и, наверное, я не должна претендовать на место в ней. Ты мне ничем не обязан.

Действительно, ничем. И я ушел. Даже не пытаясь обдумать услышанное признание, зашел на почту, потом вернулся на работу и занялся делами, расставляя на полках товар. Только уже ложась спать, привычно обратился к стене:

«Фред, в своей заботе друг о друге мы оба перегибаем палку. Ты – тогда, я – теперь».

***

Я запрещал себе думать об Анджелине, когда слушал сетования мистера Фангорна на жильцов, которые сняли квартиру и даже внесли задаток, но в последний момент решили не переезжать. Я не думал об Анджелине, все время оглядываясь по сторонам и не понимая, почему так раздосадован, что не вижу знакомых лиц. Не думал о ней, когда мы с Луной решили, что парочка из нас не получится в силу слишком расхожих взглядов на жизнь. Не думал о ней, читая спортивную колонку и выискивая упоминание "Стресморских Сорок".

Я подумал о ней только тогда, когда как-то вечером мы, на этот раз уже совершенно случайно, столкнулись в «Дырявом котле». Она сидела там с каким-то парнем и даже меня не заметила. Ее спутник что-то говорил, смеялся, а Анджелина только кивала и выглядела очень грустной, так, словно совершенно не понимала, что там делает.

«Ее лицо, Фред, было даже более печальным, чем в день твоих похорон, и знаешь… Наверное, я не умею не перегибать палку, потому что в ту секунду подумал о том, что девушка, которая говорит тебе о любви, достойна, по меньшей мере, благодарности за такое признание. Что если для одного человека в мире то, что я жив, имеет такое большое значение, это стоит того, чтобы подобное к себе отношение сохранить. Мне тогда впервые расхотелось ее упрекать, что в душе она, должно быть, рада, что погиб ты, а не я. Я могу считать иначе, и этого уже ничто не изменит. Победа, что сотворила это будущее, никогда не перестанет для меня горчить, но раз уж так сложилось, что я жив, с этим надо что-то делать».

Я подошел к их столику, и она подняла на меня глаза. Смутилась, кажется.

– Привет.

Я протянул ей руку.

– Пошли отсюда.

– Куда?

– Какая разница, если вместе.

Она поспешно сжала мою ладонь с такой искренней радостью, что я понял, что она, наверное, никогда теперь ее не отпустит. И я был доволен этим.

«Когда есть кто-то, кто так сильно тебя любит, это всегда отлично, да, Фред? Ей не стать тобою, и она вряд ли компенсирует мне самую дорогую потерянную часть души, но, возможно, когда-нибудь, станет чем-то по-новому важным».

***

Я помню момент, когда сказал Анджелине что люблю ее. До этого ни разу за три года, которые мы прожили вместе, мне эти слова даже не приходили на ум. Я знаю, она ждала долго, но благодарен за то, что никогда их не требовала, а потом все произошло как-то само собой.

– Слушай, я тут кое-что решил. Через полгода, когда ты поедешь на игру во Францию, думаю отправиться с тобой. Пора нашей компании перебираться на континент. До этого времени я как раз успею подготовить все предложения и обдумать все детали, ну и проведем недельку на Лазурном берегу, устроим себе что-то вроде отпуска.

Анджелина, только что вернувшаяся из города в нашу квартирку над магазином, бросила на диван сумку и улыбнулась как-то особенно тепло.

– Джордж, я боюсь, что через полгода не поеду играть во Францию.

Новость меня удивила.

– С тобой решили не перезаключать контракт? Они идиоты, ты отлично играешь.

Она тряхнула черными кудрями.

– Дело не в этом. Я плохо себя чувствовала последние пару недель и сегодня показалась нашему командному колдомедику, – она больше не могла контролировать мимику, и ее лицо расплылось в улыбке. – Он сказал, что я беременна. Срок пока небольшой, но мы использовали все нужные заклинания, и знаешь… У нас будет Фред.

Было так хорошо… Было горько… Я не нашел других слов, кроме: «Я люблю тебя», – да и не нужны они были. Через две недели мы в спешном порядке поженились, потому что Анджи не хотела, чтобы на свадебных фотографиях она была с внушительным животом.

«Жить с половиной души оказалось не такой уж непосильной ношей, хотя я точно знаю, что никогда не смогу свыкнуться с твоей смертью, Фред. Миру без тебя не быть идеальным».

***

Есть потери, которые не отпускают. Я никогда не смогу перестать вздрагивать, когда Анджелина гневно произносит: «Фред Уизли»! – и оборачиваться в нелепой надежде, что увижу отнюдь не смуглого мальчишку с проказливым выражением на лице. Мне не поверить в переселение душ, и, вглядываясь в черты сына в попытке найти в нем кого-то, кем он не является, я буду чувствовать себя настолько подонком, что совершенно избалую своего ребенка. Мне не избавиться от привычки говорить с потерянной половиной души. Я, наверное, просто с годами перестану ждать невозможного: хоть тени ответа.

Мне не найти свою победу, потому что в день ликования всего магического мира я буду сидеть один на кладбище и пить из горла виски в попытке понять, удается ли мне проживать эту жизнь за двоих. Потом я буду плакать от мысли, что это невозможно, и извиняться у надгробия за свою скорбь, объясняя, что это все же и день поминок Волдеморта, а значит, рыдать мне можно. Шутка будет казаться пустой и ненужной, а слезы быстро высохнут, не в состоянии выплеснуть все, что я чувствую. Я буду вспоминать каждую улыбку и фразу и осознавать, что, несмотря на свою благополучную жизнь человека, который кому-то очень нужен, я все равно в глубине души в любую секунду готов вернуть тот день и умереть с ним или вместо него.

Наверное, я не один такой, и многие даже спустя столько лет, оглядываясь, видят за своей спиной такие потери, которые судьбе никогда не компенсировать. Я надеюсь, что однажды для них и для меня этот день все же станет пусть грустным, но праздником. Надеюсь, что всем похоронившим часть души повезет, и однажды они смогут снова стать целыми. А до того часа это будет день калек.

«Фред, мне когда-нибудь будет не больно думать о тебе?»

Я никогда не перестану задавать себе этот вопрос. А значит, ответ лично для меня может быть только один.


Конец.