Побег невозможен

Бета: Команда Канон
Рейтинг: G
Пейринг: СС, ГП
Жанр: драма
Отказ: Отказываемся от всего. Ибо канон.
Аннотация: Практически все события канона мы видим глазами Гарри Поттера. А что если взглянуть на часть из этих событий с другой стороны? Примечание: Фик написан на битву «Канон vs AU» на «Астрономической башне». Задание: Авторский фик 16 – Побег
Статус: Закончен
Выложен: 2008.08.11

 
 


Сон был давно знаком. Он бредет в темноте не в силах ни остановиться, ни ускорить шаг, как будто там, во мраке, впереди, он отыщет что-то очень важное, до чего никогда не был в состоянии дотянуться – слишком силен был внутренний протест, знание, что ничего для себя он отыскать уже не сможет. Он не любил эти сны, они оставляли чувство тревоги, как будто еще было из-за чего переживать.

Медленно подняв голову со стопки пергаментов на столе, Северус Снейп стер с влажного лба пот и поморщился, глядя на пальцы, потемневшие от испачкавших лицо чернил. Встал, плеснул на ладонь немного воды из графина и размазал ее по щекам. Стало только хуже, никакого облегчения, он будто по собственной воле втер в кожу остатки тревожного сна. Пытаясь стряхнуть его, он сделал несколько шагов и усмехнулся собственному смятению.

Снейп знал об этих стенах все. Мог по памяти перечислить содержимое каждой из тысячи двадцати четырех банок, стоявших на грубо сколоченных стеллажах. Двенадцать шагов в длину, восемь в ширину, – оценить диагональ, увы, всегда мешал массивный письменный стол. Сколько раз Северус до рассвета блуждал из угла в угол, погруженный в свои мысли. Самый исхоженный из его путей. Каждый камень, каждая книга, каждое слово, сказанное в этой комнате, – память легко воскрешала. Только она – не завравшаяся второклашка из Гриффиндора, парой фраз ее за дверь не выставить. Ему стоило как-то подготовиться к неизбежному, ведь Дамблдор куда-то отправился с мальчишкой Поттером. Но что-то внутри противилось, должно быть, остатки той самой, приговоренной к принесению в жертву, души. Он хотел дать ей волю, но не мог. Это было бы как-то чертовски несвоевременно.

Убивать легко. Взмах руки, всего два слова... Потом отвернуться, неважно – от жертвы или от себя самого – и сбежать. От осознания произошедшего, от всякого воспоминания о случившемся. Потому что человек не должен присваивать себе полномочия бога и решать, кому жить, а кому – умереть. Как только он это понимает... Вот тогда убивать уже сложно.

Чем больше палач знает о жертве – тем дольше тянется та самая секунда между взмахом руки и срывающимися с губ словами. В ней, откуда ни возьмись, появляются сотни важных и ненужных вещей: воспоминания о плутовской улыбке, запахе чая и чуть липких от конфет пальцах. И уже неважно, сколько раз в сердцах он говорил себе, что будет лучше, если директор умрет, и тогда, наконец, можно будет предавать и обманывать только одну сторону. Но во имя чего он, Снейп, должен стать палачом и избавителем? Смерть порождает только смерть. За жизнью – право на поступки, подвиги и понимание, жизнь задает вопросы и дает ответы. Только глупцы ищут ответа в пустоте. Он слишком хорошо помнил бессилие, которое охватывает, когда ничего уже невозможно изменить. Взмах палочки, два слова – и отчаянье поселяется в сердце навсегда, и остается только жалкое существование в пустоте, которая окончательно подчиняет своим законам. Без права на "завтра" и очень редко позволяя вспомнить о "вчера".

Месть? Это не смысл, не самоцель, и даже не очень внятная причина, чтобы жить. Победа? А в чем она будет заключаться? Что такого важного и нужного способна она принести ему, Северусу Снейпу? Ничего. От пустоты никогда не добиться ни пощечины, ни подарка. Так кому же нужно, чтобы он снова вспомнил, что такое чувство потери?

Сколько всего отнял у него старик директор: любовь, веру, а вот теперь – и надежду. Мысль о том, что Поттер умрет, казалась одновременно болезненной и нелепой. Губы сами собой складывались в усмешку: «Ты никого не способен защитить». Любые цели, в процессе достижения которых он приписывал себе сомнительное благородство, имели свойство идти трещинами. Проклятие? Злая шутка судьбы? Или когда-то очень давно, при рождении, какой-то особенно эстетствующий божок, взглянув на непривлекательное хмурое чадо, навсегда обрек его на неудачи? Столько лет, столько сил... Он жил странной целью, желал только одного: чтобы сын Лили остался жив, но никогда, даже наедине с собой, он не осмеливался признать: все для того, чтобы ее жертва оказалась не напрасной. Он не мог ее понять и принять причин и оправданий, из-за которых она своим решением уничтожила его сердце. Эгоистичная мысль? А кто сказал, что в Слизерин принимают праведников?

Это побег от собственных разочарований, но судьбу не проведешь. Снейп смотрел на пергаменты, стопкой сложенные на столе, на проверенные работы, на планы занятий на будущий год. Он никогда еще столько не работал, как в эти дни, стараясь привести в порядок дела. Разве что завещание не написал. Не привык одаривать? Да, не привык, это прерогатива старых плутов в цветастых мантиях. Вечно они что-то дарят. Кому-то – шанс на спасение и не оскверненную кровью душу, а кому-то... Да что, собственно? Проклятие? Ненависть к самому себе? Страх? Нет, это вряд ли. Просто пустота разрасталась. Он мог презирать или уважать Дамблдора, смысл не важен, главное – что по отношению к нему он что-то чувствовал, а значит, это будут очень сложные два слова, после которых не останется практически ничего.

Он подошел к стеллажам и нажал на потайную кнопку. Всего лишь механика. Никакой магии, никаких игр. Иногда важно, что это просто движение без слов, ведь самые важные из них уже произнесены, давно, и даже не им самим.

В чреве ящика с секретами, как ни странно, не так уж мало всего накопилось. Три коротких письма, написанных девичьим, немного кокетливым почерком. Она в юности не любила попусту марать бумагу, эта привычка появилась у нее потом и была никак не связана с ним. Увы… Как жаль…

Пухлая стопка посланий в дорогих конвертах, перетянутая черной лентой, такими обычно украшают траурные венки, но это был иной случай. Как странно, однако, что к некоторым людям словно не прирастают их собственные имена, ну Мальсибер и Мальсибер, даже подпись везде такая – односложная. Словно Дуарт – это кто-то другой. Мальчик из прошлого, который ни одного воспоминания о себе не оставил. Только Мальсибера, и черт его знает, кто это. Всего лишь тень, что по прихоти судьбы не истлела в Азкабане. Почему что-то хорошее и важное становится вдруг совершенно ненужным, утратив для тебя имя? Увы… Как жаль.

Единственная записка, перевязанная голубой лентой. Всего три строчки и замысловатый росчерк: «Нарцисса». Друг, который еще мог бы у него быть, если бы хоть на секунду вернулась способность плакать. Если бы внутреннее напряжение хоть на миг отпустило, и до невозможности, до рези в глазах потребовалось бы плечо, на которое можно склонить голову и поведать о том, как трудно жить в этом мире. Вот только слезы давно заперты на слишком много замков, и от большинства из них потеряны ключи. Увы… Как жаль…

Письмена, письма, записки… Характерные, свернутые треугольником послания Люциуса Малфоя. Белоснежный пергамент, вычурная печать на черном воске и так соответствующий ей почерк с резким нажимом. Все выверено, кроме, разве что, самих фраз. Слишком много многоточий. С каждым письмом – все больше. Наверное, так тает уверенность в будущем.

Личные записки Дамблдора на всегда измазанных чем-то клочках, оторванных откуда придется. Много слов, вальсирующих друг с другом в попытке то приблизиться к истине, то от нее ускользнуть. Служебные – жесткие, сухие и информативные, как визитные карточки, – послания Минервы. Всегда забавные письма Флитвика, чересчур пафосные – Слагхорна. У него были даже записки от Люпина, немного помятые, словно, прежде чем отправить, их сто раз перечитывали, почти оскорбительные в своей смеси лести и дерзости – от Амбридж на розовой надушенной бумаге, и еще куча писем от таких же неважных респондентов. Много прошлого, еще меньше настоящего и совсем ничего о будущем. И в каждом свое «Увы» и свое «Как жаль»… К черту!

Руки сами собой безжалостно сгребают бумаги. Зачем столько лет было их хранить? Это выход – отдать все огню, пусть полакомится, или даже обожрется, ведь так сложно оценить, сколько в этих бумагах всего на самом деле. Ведь пережито так много, и в то же время – совсем ничего. Но все это неважно. Неважно до ужаса, до дрожи в пальцах от понимания, как мало значит прожитая жизнь. Все в камин – и пусть уж пламя само разбирается со своими аппетитами.

Ленты горят, наполняя комнату противным запахом, плавится, шипя на раскаленных углях, воск. Чернеет прошлое, превращаясь в пепел. Это знакомо. И можно говорить "прощай" почти с улыбкой. И ерничать по привычке.

– Всегда знал, что вы славно горите, Долорес… Не сопротивляйся, Минерва, не заставляй меня браться за кочергу. Может, если подкинуть Ремуса, дела пойдут лучше? Все, что дешево, вспыхивает как-то удивительно легко. Что, Флитвик, твоя нелюбовь к Горацию все так же сильна, даже если вы в одной топке? Я не сохраню твои послания для потомков, Малфой, не уверен, что им понравится о тебе вспоминать. Прости, Нарцисса… Я делаю это без удовольствия. Альбус, но мне же надо тренироваться отправлять тебя в ад. Мальсибер… Если бы я еще помнил, кто ты на самом деле, каким ты был, когда уставал притворяться другом. Лили…

Рука останавливается с уже занесенным над огнем письмом.


– Мне так жаль. Сходи к мадам Помфри.

– Жаль? Жалость – отвратительное чувство. Не надо.

Сидя в пустом классе, он осторожно промокает не очень свежим платком лопнувшие пузыри от ожогов. Это больно, и очень сложно не морщиться, но ему удается. Правда, похоже, застывшим выражением лица Лили не обмануть. Она рядом, ласково и виновато гладит по плечу.

– Северус, но это же из-за меня Поттер к тебе цепляется.

– Это не повод жалеть.

Она замолкает, потому что не понимает, а он… Он отчего-то всегда знал, что жалость оскорбляет и унижает, но никого никогда не в силах спасти. Северус жалел свою мать. Ее и себя он каждый чертов день жалел, а в жизни по-прежнему ничего не менялось! Долго... До тех пор, пока в ней не появилась Лили и стало совершенно очевидно, что единственный способ поддержать человека - это отдать ему немного своей любви. Да, с нею всегда сложно расставаться, и, по трезвому размышлению, мир, в котором все обмениваются в качестве подарков толикой этого чувства, кажется утопией, но, наверное, это была бы прекрасная утопия.


Чувства – как бы они ни назывались – не горят, их, как и письма, можно только рассовать по карманам, и шаг становится медленнее, потому что эта ноша тяжелее всех других. Память услужливо предлагает и движение кистью, и нужные два слова. Пожалуй, с адом для Альбуса он поторопился. Невинно убиенные туда не попадают, а что до тех, что не так уж невинно… Наверное, там, на небе, одни весы, даже бог обленился бы настраивать их отдельно для каждого. Со сковородками всегда проще: все они одинаково горячи.

В дверь стучат так, что охранные чары, кажется, вибрируют, передавая нетерпение посетителя. Сердце ноет: «Неужели пора?». Шаги к двери. Сколько? Да кто их сейчас считает…

– Северус! – Флитвик задыхается от быстрого бега. Еще бы, на его коротеньких ножках преодолеть столько лестничных пролетов. – Упивающиеся! Они в Хогвартсе и направляются к Астрономической башне! С ними младший Малфой, и они… Мы не знаем, что они задумали.

Дальше можно не слушать. Что теперь? Проклясть кого-то? Помолиться? Ни на то, ни на другое нет времени. Он не успевает даже закончить мысль, а палочка уже ложится в руку.

– Stupefy, Филиус.

Зачем он добавил "Филиус"? Неважно. Некогда размышлять, чему это дань – уважению или долгим годам знакомства. Оценить собственное безрассудство он успеет в другой раз.

Снейп равнодушно смотрит, как оседает у стены маленькое тело старого учителя, и в сердце проникает странное чувство… Ему не грустно, ему пусто и почти скучно. Судьба, рок, фатум – какая разница, если подпись на приговоре поставлена собственноручно. Никаких сожалений, только напряжение мышц и необременительная работа. Поднять за руки, дотащить до стула для посетителей – и вот картина уже выглядит более благопристойно. Уменьшить и сунуть в потайной карман несколько флаконов с самым необходимым – оборотное зелье, веритасерум, еще несколько зелий и быстродействующий яд. Ну и еще одну склянку. Рука предсказуемо замерла над ней, но он в очередной раз не нашел в себе сил от нее отказаться. Окинуть на прощание взглядом комнату с тайной надеждой, что, возможно, сердце ноет напрасно, и в нее еще придется вернуться.

***

– Профессор…

Глупые, безжалостные к себе дети. Такие взволнованные, такие… Ну почему им так не терпится узнать, каково это – когда больно? Вот за это он их ненавидит. Всех и каждого – за то, что еще не научились хранить себя и свою душу, за то, что потом, возможно, осознают ошибку, но будет поздно. Так чертовски поздно о чем-то сожалеть. Будь прокляты дети… Прокляты, но живы.

– Мисс Грейнджер, – очень трудно играть волнение, когда внутри такая пустота и очень хочется сесть на пол и сказать: «Я там немного покалечил кое-кого, вы уж займитесь»… Но нет. Хотя звучит почти весело. Он всегда умел развлекать себя такими вот нелепыми мыслями. – Там профессор Флитвик, ему стало плохо. В замке враги, я должен сражаться.

Истина. Холодная, словно копченый окорок, и слова четкие, нарезанные, как одинаковые ломти. Ребенок, еще не постигший всю степень притворства, кивает, бросаясь вперед вместе со своей подругой, а он… Он переводит дыхание. И шаг…

…Второй? Третий? Как плохо повинуется тело. Сколько минут ходьбы до холла? Кто знает, когда так не хочется считать. А ему сейчас очень не хочется, потому что каждое истекшее мгновение приближает к неизбежному.

– Северус! – Растрепанная старая кошка в мантии поверх халата. – Там… Наверху.

Она слишком взволнована, чтобы четко ответить на вопрос, который готов сорваться с губ: «Как высоко?» или «Куда уж выше?..

Шаг – свинец, привязывающий к полу, и плевать, что ты не готов, просто надо! Кому? Миру. Огромному гребаному чужому миру, для которого ты всего лишь песчинка. Маленькая, одержимая от потерь, но все еще умеющая притворяться. Кто знает, как сложно душить в себе боль? Многие? Никто? А выход один: побег, но снова вопрос – куда? Не слишком ли много вопросов для пустоты? Много. А вот для безумия – в самый раз.

Чем больше шагов, тем сильнее пахнет кровью. Ломаные линии проклятий разрезают клубы пыли. Такие ослепительные, что факелы на стенах лишь завистливо моргают. Метка – более надежный проводник, чем логика. Она знает, куда ей надо, созданные «единоверцами» преграды на нее не действуют. Нет бы хоть раз она привела его к чему-то хорошему, а то все смерть да смерть.

Усталость… Нервы тоже имеют свойство изнашиваться на манер одежд – и вот ты уже нищий потрепанный оборванец. Кто-то что-то кричал ему вслед, но он не слушал. Все сказано, все пути назад отрезаны. Очередные ступеньки; сражавшиеся обрушили часть стены, и завал немного сбивает темп. Это хорошо или плохо? Никак – всего лишь отсрочка. Два лишних вздоха перед очередным столкновением с неизбежностью. Дверь на башню, исцарапанная десятками студентов, одержимых запечатлеть на ней вспышку своего мимолетного чувства. Не вспоминать, сколько было имен и сколько было снято баллов. Хочется, но это всего лишь нытье несвоевременно напомнившей о себе трусости. А значит, резкий толчок, так, что скрипят петли, и шаг вперед, и взгляд глаза в глаза… Значит, время то самое. И к черту «увы», и поздно «как жаль».

Он идет, чтобы сыграть очередную пьесу. Его давно нет, осталась только череда ролей. Зрители – как на подбор. Ожидание, любопытство, предвкушение… Ни одного нормального в данных обстоятельствах чувства. Люди пришли убивать себе подобного. Ну и где смятение или страх? О боли никто даже не просит. Впрочем, Дамблдор сам построил свою жизнь так, что ничем иным его сегодня не проводят.

– У нас тут проблема, Снейп. – Да, Амикус, всего лишь проблема. Со смертью всегда так: что одному – конец целого отрезка жизни, то другому – мелкие хлопоты. – Мальчишка, похоже, не может…

– Северус…

Что сказать? «Да, Альбус? Ты что-то хотел?» Но этот умоляющий голос что-то ломает, внутренний холод сковывает все нервные окончания, и какой смысл в словах? Их сказано было уже слишком много. Все решено. Никто из них не вправе позволить себе сомнения. Ни капли трусости или страха, только одно понимание: «Мы не отступимся, Альбус, ни у одного из нас пути назад уже нет». Только вперед, от одной цели к другой, от побега к побегу, потому что совесть – штука быстрая, не приведи господь, однажды все же нагонит.

Три шага, оттолкнуть в сторону мальчишку Малфоя и снова захлебнуться давней горечью: что же вы, проклятые дети, с собой, нет, хуже, со всеми нами делаете? Вам не понять, не оценить, какие завтра придут счета за сегодняшнее безрассудство.

Гнетущая тишина. Немного ожидания. Еще больше страха. Да, они все боятся его, потому что не знают, что есть одна вещь, на которую Северус Снейп все же не способен. Он никого не в состоянии защитить, никого не в силах сохранить, и именно поэтому теряет теперь вот так – молча, со всем возможным равнодушием. Хотя, что это он о душе? Нечего думать о том, чего уже почти не осталось; маленькая покореженная частица, что еще постанывает вечерами, да бумаги, оттягивающие карман, не в счет. Это мусор, который рано или поздно, как и он сам, погрязнет в том, название чему лишь одно – пустота. «Как давно она появилась, Лили? Когда ты ушла? Нет, позднее, когда я услышал, что умрет даже твой ребенок, которого ты так невдумчиво и напрасно спасла… Почему я раньше не знал, насколько напрасно? Был бы повод просто умереть молодым».

Какие водянистые, почти прозрачные у Альбуса глаза... Они всегда были такими, или это сейчас в них откуда-то натекло столько воды? Пусть все они видят, как он презирает себя за слабость, за то, что согласился. Как ненавидит Дамблдора за то, что он столько лет лгал, за то, что не оставил никому из них выхода, и потому человек по имени Северус Снейп уничтожит сейчас все. Потому что один взмах палочки – и он будет обвенчан с этой уже бесцельной для него войной до гробовой доски. И для кого теперь «увы» и кого же «так жаль»? Только отвращение – к миру в целом, ко всем и каждому из присутствующих в частности.

– Северус… пожалуйста…

Он помнит. Время поставить точку. Северус поднял палочку и направил её прямо на Дамблдора.

– Avada Kedavra!

Какое точное попадание. Не первая смерть, которую он принес, но никогда раньше не было так холодно и так безразлично то, что происходит. Конец. Пустота вяло дожевывала Принца, прежде чем проглотить его. Ровный вздох, второй, третий; звука упавшего на землю тела не слышно, но это и неважно. Он почувствовал каждую секунду этого длинного полета. Он знал, когда была поставлена точка. Конец. Жаль, что только одного акта самой дерьмовой из пьес под названием жизнь.

***

Вечная привычка куда-то бежать, действовать на опережение, бить первым. Он всегда знал в этом толк: хорошая практика драчливой юности и замороченной жизни. Сумбур в мыслях. Что же такое происходит у него в голове? Остановиться хоть на миг, подумать, плюнуть себе в душу: «Ты снова убийца», вот только времени нет. Потом, когда-нибудь, наверное, на том свете он даст волю чувствам, перестанет быть копилкой собственных ран, пороков и извечных комплексов из-за когда-то потерянной полноценности.

Но это потом, а пока пальцы мертвой хваткой впиваются в ворот Малфоя.

– Скорее, уходим.

Толкнуть к двери и спешить, не обращая внимания на то, кто там тяжело и натужно дышит в спину. Внутри все клокочет, но это потом. Найти темный угол, забиться в него и дать волю истерике. Кричать, пока не сорвется голос, сбивать об стену кулаки, чтоб на другой день снова дышать и носить привычную маску человека, которому все равно, убийцы, у которого ничего не болит.

У подножья лестницы под ногами крошится штукатурка. Кто так намусорил? Неважно.

– Сделано? – он кивает, вырывая рукав своей мантии у кого-то, закутанного во все черное. Судя по голосу – Яксли, но это неважно, все они уже давно обезличены.

– Кончено, пора уходить!

Никто не препятствует побегу. Все же есть в двойной игре свои преимущества. Пока одна из сражающихся сторон поймет всю степень его предательства, он уже окончательно окажется на другой. Постылой, ненужной, ненавистной…

Свернуть за угол, толкая вперед испуганного мальчишку, у которого то и дело подкашиваются ноги. Вокруг шум, вокруг сражение, и от него отчего-то пахнет пылью, словно из старого замка кто-то выколачивает его замшелый многовековой дух. И правильно. Твой директор умер, Хогвартс, и раз уж ты не можешь плакать, так пусть хоть стены твои дрогнут в память о нем. Побег через годы. И шаги вроде быстрые, а путь кажется бесконечным. Воспоминания бередят клокочущее нечто, которое он так старался унять. Побег… Разве это правильно – убегать с таким позором? Ведь не таким уж плохим сыном он был этим стенам. Они – его дом и, по сути, единственный. Какое запоздалое понимание. Какая несвоевременная щемящая нежность.

– Профессор...

Чертов маленький ублюдок, едва они оказались в холле, замер и схватился за бок. Он сжал его локоть.

– Не время. Мы должны добраться до ворот. – Взмахом палочки он распахнул массивные двери. – Ну же.

Драко морщится от колющей боли, но затравленно кивает. Мальчишка дышит тяжело, как выброшенная на берег рыба. Если бы не данная клятва – бросить бы его здесь, и пусть отправляется в Азкабан, там, по крайней мере, будет под контролем своего отца, а не нежнейшей из матерей. Они, эти нежные матери, несомненно, прекрасны, но как же развращают своих чад. Или он не прав, и это просто конфликт поколений? Вторая война в жизни всегда несколько скучнее первой. Это их, молодых да глупых, она имеет свойство впечатлять и будоражить, а что остается делать тем, для кого уже все привычно и даже немного скучно? Бежать? Ну да, должно быть.

– Я постараюсь, сэр.

Сколько уважения и покорности в голосе… Слишком несвоевременно. Стоило бы раньше, но он не стал ничего говорить.

Еще один толчок. Малфой бежит из замка, губа закушена, лицо бледное, с зеленоватым оттенком. Да, убийство – это всегда так: сначала тошнит, а потом.… Ну ладно, всегда тошнит, пока окончательно не погубишь душу. Но это сделка, и он знал, на что шел, от его собственной души осталось так мало, что о ней уже не стоит и говорить.

На улице тепло и пахнет как-то совершенно очаровательно. Травой, нагретой за день, землей, лесом. Громко чирикают растревоженные птицы, но их гомон тонет в удивительном покое этой ночи, который, кажется, не нарушить ничему, и если опустить веки, то можно представить, что это и не побег вовсе. Просто стремление к цели, словно ему есть к кому и чему спешить. Не к кованым воротам, а к тому, что за ними, чему-то всеобъемлющему, прекрасному, опьяняющему… Несуществующему, невозможному, а значит, ну их, эти иллюзии.

Он нахмурился, когда Хагрид выскочил из хижины, преграждая им путь. На лице великана написана тревога, но при взгляде на него она смешалась с тенью надежды, которая, впрочем, мгновенно рассеялась, стоило на бегу оттолкнуть его в сторону. Усилие потребовалось титаническое, и глупый Малфой обернулся в попытке замедлить шаг.

– Беги!

Он еще не разучился заставлять себе повиноваться. Драко спешит вперед, и он следует за ним, не оглядываясь. Нет, он не надеется, что Хагриду хватит ума не вмешиваться, он просто не хочет знать, что с тем будет, если его глупое сопротивление помешает кому-то еще. Хоть это он может себе позволить? Не знать.

Шум вспышки за спиной. Он был прав: нет в этой ночи ничего прекрасного, да и пахнуть она начинает гарью.

– Impedimenta!

Нет, черт возьми, только не это! Не сейчас! Он ускоряет бег, нагоняя Малфоя, потому что все, что угодно, только не Поттер. Поттер – это всегда как-то слишком по живому, и больно до одури – не потому, что глупо, это было раньше. Теперь все ноет от безнадежности. Не думать. Ворота все ближе, еще немного – и не будет таких знакомых зеленых глаз, к ненависти в которых невозможно привыкнуть.

– Stupefy! – красная вспышка почти касается виска. Губы сами собой изгибаются в привычную усмешку. Правильно, на милость судьбы никогда не стоило полагаться. И с чего, спрашивается, он решил, что сегодня вечером, играя в поддавки с ее капризами, заслужил хоть толику удачи?

– Драко, беги!

И обернуться. Стойка дуэльная классическая. Ноги расставлены на ширину плеч, левая чуть впереди, упор на правую. Тело расслаблено, палочка направлена на соперника. Глаза в глаза. Полный контроль: слиться с противником даже дыханием, все собрано, все связано. Две шестеренки одного механизма.

Он никогда этого не хотел, но знал, что так будет. И так хочется устало крикнуть: «Ненавидишь? Ну, так чего же ты, убей. Потому что я тоже ненавижу то, как ты смеешь смотреть на меня ее глазами. Потому что это невыносимая мука. Потому что я, черт возьми, не хочу эту боль, даже если полностью ее заслуживаю!»

– Cru…

«Не сегодня, мальчик, – легкое движение кистью отражает проклятье. – Что-то в тебе еще не дозрело до той разящей силы, что могла бы заставить Северуса Снейпа пасть, наплевав на все жертвы, которые он принес за право просто существовать до определенного, кому-то понадобившегося, момента». И пусть раньше он думал о том, что все для того, чтобы тебя, юное чудовище, спасти, а сейчас давится мыслью о необходимости дышать, лишь бы жертва правильно и своевременно легла на уже выстроенный для нее алтарь.

– Incendio!

От грохота закладывает уши, хижина Хагрида вспыхивает, освещая все красным заревом пожарища. Вот теперь все соблюдено. Классическая декорация для дешевой трагедии. Только совершенно не хочется снова играть палача. И Поттер не вынудит начать эту партию, но будет пытаться, а так чертовски не хочется…

– Cru…

Какая глупость. Ненависть ненавистью, но без жажды причинить боль все бессмысленно. В чем-то Поттер ее сын, и только ее. В его отце были зачатки садиста, а в мальчишке их нет. Только боль и огромное отчаянье. Отмахнуться бы, как от назойливой мухи, и забыть… Но времени слишком мало, и кто-то может захотеть наступить на уже поверженную букашку.

– От вас – никаких непростительных заклятий, Поттер! – он устало ухмыльнулся под аккомпанемент воплей лесничего и собачьего визга. – У вас нет ни выдержки, ни умения…

– Incar… – Как он зол. Как глупо и скучно. Ленивый взмах руки. Мимо цели. Гнев – это еще не необходимость, он не затачивает мечи, а только путает карты.

– Сражайся! – орет Поттер. – Сражайся, ты, трусливый…

Ну, вот опять. Что в этом мальчишке такого, что иногда, в какие-то самые скверные и неподходящие моменты, становится весело, хоть и с горчинкой, словно перепил какой-то особенно неудачной настойки Розмерты, вздумавшей смешать полынь с перезревшими одуванчиками. Бить Поттера как-то особенно приятно, наверное, потому что за столько лет он изучил все болевые точки и точно знает, что в том слишком живо.

– И ты ещё назвал меня трусом, Поттер? Твой отец ни за что бы не напал на меня, если бы их не было четверо на одного, и интересно, как бы ты его назвал?

– Stup...

– Я буду останавливать тебя снова и снова, пока ты не научишься держать рот на замке, а разум защищённым, Поттер! – Да, это издевка, но кто-то должен дать этому остолопу понять, как мало он умеет и может, даже если его ведет сердце, которое так плохо защищено. Ничтожество, которое не растопчет только ленивый, замахивается на право стать мстителем. – Теперь идём! – крикнул он огромному Упивающемуся, который появился позади Поттера. Еще одно лицо, лишенное признаков интеллекта. Черт, их столько, этих соратников, таких ничем не примечательных и совершенно идентичных, что он даже имя вспомнить не в состоянии. – Пора уходить, пока не объявилось министерство.

– Impedi...

Мальчишка падает на полуслове. Снейп в последний момент успевает удержаться от того, чтобы убить Амикуса. Похоже, защищать Поттера – уже болезненный рефлекс; стоит начать о нем забывать, ведь однажды этого барана придется отвести на закланье и смотреть на его гибель. Но не сейчас. Как хорошо, что не сейчас.

Поттер извивается на траве, закусив губу до крови, а Снейп пытается сдержаться от странного ощущения, что это ему самому больно.

– Нет! – голос излишне резок, взмах палочкой поспешно снимает заклятье. Мальчишка корчится на траве, вцепившись в волшебную палочку и тяжело дыша. Сейчас он такой юный и хрупкий. Не Поттер, не Мальчик-Который… Просто ребенок, которому больно. Нет, не просто! Это ее ребенок, и он страдает. Наверное, в этом вся суть. Вся проклятая болезненная суть, и голос срывается на крик от понимания очевидного. Сегодня не самый ужасный день в его жизни. Знал ли Дамблдор, на что его обрекает, не думал ли о том, что может не хватить сил? Что Северус Снейп скорее предпочтет тысячу раз сдохнуть, чем увидеть, как закроются навсегда эти глаза. Такие зеленые… Такие ее… Пусть даже на этом презираемом лице.

– Ты что, забыл о приказе? Поттер принадлежит Темному Лорду – мы должны оставить его! Уходим! Уходим!

Он надеется, что его послушают. Они должны! В конце концов, право сильного – все еще закон, а для них сейчас он – власть и могущество. Убийца великого волшебника.

Алекто с братом и тот, чье имя, он, как ни силится, не может вспомнить, побежали к воротам. Он направился за ними, когда в спину ударил вопль, полный ярости. Снейп обернулся. Поттер, шатаясь, едва стоял на ногах, но упрямо бросился вперед. Ненависть в его взгляде… Пожалуй, объектом такого сильного чувства он не становился никогда. Странная честь. Сомнительная.

– Sectum…

Боль. Гнев. Ярость… Тупой, дерзкий, самонадеянный мальчишка. Взмах руки. Нет, не сегодня! Никогда больше. Его жизнь, какой бы убогой и жалкой она ни была, – не скопище повторяющихся сценариев.

– Нет, Поттер!

Гнева слишком много, да и контроль вдруг как-то неожиданно иссяк. С него довольно! Снейп взмахнул палочкой, раздался громкий хлопок, и мальчишку отбросило назад, волшебная палочка вылетела у него из рук. Снейп приблизился, медленно разглядывая его лицо в отсвете пожара, вслушиваясь в прорывающееся сквозь какофонию криков сбившееся дыхание. Пламя поменяло цвета, в глазах уже нет ничего от зеленого, только отсветы красных всполохов. Лицо, которое не принесло ничего, кроме боли. Как честно он ненавидел его, как искренне… Шорох листьев, запах травы, гомон голосов, сведенный к одному «Нет!», сказанному с несвойственной маленьким девочкам категоричностью, и все… Мир несется под откос с такой скоростью, что он не в состоянии ничего контролировать в своей судьбе. Потому что это больно – было тогда, да и до сих пор саднит где-то внутри. Ненавидеть легче, чем любить… Это понимает даже этот маленький Поттер. Ему так просто сводить все к злости. Что ж, немного истины ему уже вряд ли повредит.

– Ты посмел применять против меня мои собственные заклинания, Поттер? Это я их придумал – я, Принц-полукровка! И ты бы обратил мои изобретения против меня, как твой отец? Думаю, что нет… нет.

По крайней мере, была такая крохотная надежда. Таилась во взгляде, но Поттер уничтожает ее, бросаясь за своей палочкой. Не сегодня. Это был слишком длинный день, в нем и так уже переизбыток искалеченных судеб. Так стоит ли двум его главным жертвам и дальше терзать друг друга? Старик директор не в счет, он оплатил эту ночь не только своей жизнью. Снейп проклятьем отшвырнул палочку Поттера в темноту. Хватит. Довольно глупостей.

– Тогда убей меня, – задыхаясь, произнёс Поттер. Ни следа страха, ни тени благоразумия, только ярость и презрение, которое, наверное, он заслужил... – Убей меня, как ты убил его, ты, трус!

Все. Но только не это. Любое обвинение. В малодушии, во лжи, в жестокости, но в трусости? Гнев, смешиваясь с кровью, заполняет вены. Да знает ли он, этот мальчишка, который самой короткой дорогой идет к смерти, как много сил требуется на то, чтобы жить так, как живет Северус Снейп? Быть наблюдателем за тем, как судьба пишет свой самый жестокий сценарий? Каждый день душить в себе желание бороться с навязанной ролью?

– НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ТРУСОМ!

Голос срывается на крик, потому что это так больно… Нечеловечески больно. Хочется сунуть Поттеру в руку свою палочку и сказать: «Убей», и, может быть, вспомнить напоследок что-то хорошее: улыбку Лили, прохладную ладонь матери, смех Дамблдора, переходящий в тихое покашливание, – и тогда боль уйдет, навсегда покинув уставшее тело. Он наконец сможет остановиться, но нет… Слишком много клятв, слишком легко забыться и уйти, как они, переложив свою ношу на чужие плечи. Он никогда так не умел. И, возможно, все дело в этой проклятой смелости, решимости отвечать за свои поступки, необходимости хранить верность данному слову. А значит, почему бы именно Поттеру сегодня не заткнуться?

Движение руки, палочка рассекает воздух. Мальчишка валится на спину, а он едва успевает обернуться на шелест крыльев. Этот чертов гиппогриф. Он защищается, разве этой твари объяснишь, что ее старания бессмысленны? Что при всем своем презрении смерть лишь одного человека в этом мире он будет пережить не в состоянии. Резкая боль от острых когтей, прошедшихся по плечу… «Да уймись ты, глупое животное, я и так жертва, мне плохо, так что ничего тебе уже не изменить». Рука поднята, но он отчего-то не может убить этого глупого гиппогрифа. И так для одной ночи довольно смерти. Она тут уже вовсю поживилась.

Снейп развернулся и бросился бежать к воротам. Уже оказавшись на свободе, он на миг обернулся, взглянув на старый замок, из которого совершил свой бесславный побег, и помахал рукой. Его стенам, Поттеру, ползающему в попытке отыскать свою палочку, или благородному животному, ставшему его последним провожатым до ворот? Северус Снейп не знал ответа.

***

– Нужно перевязать.

Он морщится от раздражения, но кивает. Мальчишку надо чем-то занять.

– Ну, перевяжи.

Драко с готовностью бежит в ванную и долго там чем-то гремит, роясь в шкафчике. Возвращается и виновато показывает то, что нашел: узкий бинт и простейшее заживляющее зелье.

– Можно было бы попробовать заклинание, но я не уверен, что хорошо запомнил, когда мама показывала…

– Сойдет.

Ни Алекто, ни Амикуса видеть сейчас совсем не хочется, так что лучше уж мальчишка Малфой с его трясущимися руками. Даже странно: причинять боль эти дети научились хорошо, а вот исцелять – нет.

Он осторожно помог Снейпу снять мантию, действуя так бережно, словно тот фарфоровая кукла, которая может в любой момент пойти трещинами. Выглядит нелепо, и они оба знают, что дело тут не в особой привязанности. Драко просто страшно. Он хочет домой, к матери, которая может его утешить, с которой можно все обсудить, но пока нельзя. Надо подождать пару недель, чтобы авроры обыскали дом Малфоев и его собственное жилище, и, признав бесплодность своих усилий, как обычно, отступили. Поэтому все участники нападения на Хогвартс ютятся в крохотном домике прыщавого кондуктора. Хозяин в тюрьме, и здесь все пребывает в запустении. Впрочем, судя по старой изношенной мебели и обилию докси, тихо шебуршащихся в линялых шторах, особенно ухоженным этот дом не был никогда.

Снейп сам решил, что это убежище подойдет как для убийцы величайшего волшебника, так и для главного аутсайдера минувшей ночи. Они все чего-то ждут… Кто – решения своей судьбы, кто – новых приказов. Если с Северусом Снейпом те люди, что сидят сейчас на кухне, ведут себя почтительно, то Драко они стараются не замечать. Неизвестно, как их повелитель расценит его трусость, а связываться с потенциальным смертником не хочет никто. Мальчишка чувствует этот образовавшийся вокруг него вакуум, и ему страшно. Он тенью бродит за Снейпом и старается быть полезен хоть чем-то, чтобы его не гнали вон, к тишине и одиночеству, где кошмары имеют свойство оживать как-то особенно быстро.

– Рубашку, наверное, тоже лучше снять.

Он покорно расстегивает пуговицы, вынимает запонки из манжет и отбрасывает в сторону окровавленный комок черного хлопка. Осторожно, стараясь не причинить лишней боли, Малфой промывает порез зельем и накладывает повязку. Она неумелая и слишком тугая, но Снейп не спорит.

– Хочешь есть?

Драко смотрит так, как будто это святотатство.

– Как можно…

Можно. Было, конечно, что-то сладостное в глупом стремлении умереть молодым и голодным, но он подобное право давно у себя отнял, а значит, ничего не изменится от пары сэндвичей.

– Драко, мне нужно повторить свой вопрос?

– Нет, я ничего не хочу.

Поспешный ответ, и в нем немного досады. Он недоволен, а значит, боится, наверное, чуточку меньше. Хорошо.

– Но чаю принести ты можешь?

В воздухе повисает: «Хоть на это ты способен?». Правильная манипуляция. На бледных щеках вспыхивает румянец, и Драко, знакомо фыркнув, бросается прочь. Хоть что-то возвращается на круги своя.

Снейп откидывается на диванные подушки, обивка царапает кожу. В этом неприятном ощущении есть что-то успокаивающее. «Неприятное» – для него почти синоним постоянству. Рука медленно скользит по впалому животу. Там что-то бурлит, требуя пищи. Физиология... Человек умер. Не самый плохой, неоднозначный, но очень многое изменивший в его судьбе, и, наверное, нужно что-то другое… Но организм вяло требует чаю, а мысли… Они где-то очень далеко. В классе, среди маленьких мальчиков и шумных девочек. И будто не он, а кто-то незнакомый смотрит на чудовищный коктейль из любви и ненависти. Отреагировать как-то надо, но слова… Они имеют особенность иногда складываться во что-то нелепое: «Мистер Поттер, наша новая знаменитость»… Откуда взялось это "наша", если в основном "твоя"? Цель, что до того была обезличенной, надежда, раздражающая из-за глупого и ненавистного сочетания слов: «Ненапрасная жертва»… Оно калечит, воскрешает былую боль, и без нее уже никак. Отвратительно. Он думал, что тогда было отвратительно, но это было не так. По-настоящему плохо сейчас, когда не осталось даже надежды. В мыслях столько же пауз, сколько было многоточий в сожженных письмах Люциуса. Он был не прав в своей оценке: так выглядит не неуверенность в будущем, а осознание его отсутствия.

К тому времени как возвращается Драко с грязным жестяным подносом, на котором только бутылка виски, неумело нарезанный сыр и еще более неровные рыхлые ломти хлеба, он успевает погрузить себя в состояние, близкое к летаргии. Глаза закрыты, все мысли изгнаны, только тьма под веками и пустота… Сейчас она радует, предлагая единственно возможный отдых.

– Вот, – прикосновение к плечу заставляет вздрогнуть. От вида еды отчего-то начинает тошнить, теперь желудок возмущается самому факту ее наличия, но раз уж попросил… Пальцы сжимаются на бутылке.

– Где ты это взял?

– Тут ничего не было, и я вышел на улицу. Соседний дом выглядит так, будто хозяева в отъезде. Я открыл окно и позаимствовал у них немного еды.

Малфой выглядит, будто расстроен таким поступком, потому что не знает, какую реакцию он вызовет. Сейчас он вообще, кажется, страшится любой инициативы, и это правильно. Целее будет.

– Глупо.

– Но я осторожно.

– Все равно глупо, и, тем не менее, спасибо.

Он налил виски в треснувший стакан. На Востоке считают, что пользоваться такой посудой – к несчастью. Ему всегда было плевать на подобные суеверия, может, потому что он никогда нигде не был, кроме этого проклятого острова, а на нем и своих примет, ведущих к дням, которые не назовешь иначе, чем проклятыми, хватает.

Спиртное обжигает горло. Малфой садится рядом и задает наконец вопрос, который очень хочет задать.

– Он сильно меня накажет?

Звучит так по-детски, что хочется смеяться, но откуда ему взяться – этому смеху – в пустоте? Сильно или нет, какая, собственно, разница? Пережить можно многое, и Малфой переживет. Возможно, Снейпу не откажут в этой незначительной просьбе, но он знает, что самое надежное – это никогда не просить. Ведь той, самой главной просьбой оба его хозяина пренебрегли.

– Будешь?

Плох тот учитель, который спаивает своего студента. Может, и плох, но сам себя он никогда не считал хорошим педагогом. Нет, он стремился к чему-то – например, к той же должности преподавателя защиты, надеясь, что хоть эта работа его убьет, раз уж путь предательства оказался удивительно гладок. Так к чему теперь ложные принципы? А Малфой пусть плачет, пусть пьянеет, боится, чувствует, что сходит с ума, впадает в панику… Пусть. Пока он это может.

– Все так плохо?

И почему Драко ищет ответ там, где его нет?

– Нет. Выпей.

Дрожащая рука берется за стакан, слышно, как стучат о край зубы. Малфой пьет жадно, глоток за глотком. Давится, кашляет, но ослушаться не смеет.

– Еще?

Он кивает, и Снейп наливает спиртное почти до краев. Смотрит, как двигается кадык его ученика, как жадны его движения. Дрожь рук становится уже неуправляемой, и он понимает, что хватит.

– Поешь что-нибудь.

Драко так же покорно отдает стакан и признается, глотая воздух ртом:

– Я правда не могу, меня стошнит.

Он пожимает плечами.

– Это тоже всего лишь жизнь.

Северус берет тонкий кусок сыра и кладет его в рот. Малфой следует его примеру, но действия мальчишки скорее механические, чем осознанные.

– Я не справился… – понимание этого факта заставляет его в ужасе зажмуриться. – Я не смог!

Снейп только равнодушно смотрит на мигающий свет оплывших свечей.

– Это случается.

– Но не с вами.

– Даже со мной.

На слово «не смог» у него никогда не было права, но Дамблдор, единственный человек в мире, знал, как тяжело ему даются мгновения, когда он понимает, что не мог кого-то спасти. Хуже них только те, когда жертва намеренна. Равнодушное созерцание в обмен на неразоблачение, на право еще немного протянуть, проследить, чтобы все прошло так, как должно. На право увидеть, как умрет Поттер. Да, Дамблдор знал, но обрек его на это очередное «не смог». Обрек с уверенностью, с которой самурай, протирая свой меч для ритуального самоубийства, знает, что в нужный момент тот его не подведет, ибо таково его единственное предназначение – ждать своего часа.

Драко всхлипывает, обхватив себя руками. Потом его истерика становится неконтролируемой. Снейп никогда не умел утешать. Он встает и укладывает мальчишку на диван, укрыв своей мантией, а потом отходит к окну. Малфой плачет долго, сначала громко, но потом все тише, по мере того как виски и усталость берут свое. Его покрасневшие глаза почти слипаются, когда он тихо шепчет:

– Сэр… Вы будете здесь, когда он придет?

Снейп кивает, глядя на полную луну, не находя в себе сил даже обернуться.

– Буду.

– Мне страшно, – заплетающимся языком признается мальчик. – Мне так страшно…

– Пройдет.

– Нет. Не пройдет. Он так смотрел… Так смотрел на вас, прежде чем упал. Это было ужасно… Хорошо, что не я его убил.

Он смотрит в окно, и губы кривит усмешка. Бородатый ирод все рассчитал верно, и голос скрипит, как плохо смазанный механизм в старых напольных часах, отбивающих своим покрытым паутиной маятником три часа ночи, но он, Северус Снейп, вынужден признать:

– Хорошо.

Наверное, это лучшее из того, что он мог сказать вместо «Прощай Альбус», искреннее, чем все речи, что будут произнесены на похоронах. Он признал, что эта ночь была им прожита не зря, и душа Драко Малфоя, какого бы невысокого мнения он о ней ни был, все же стоит двух других потрепанных, испепеленных этой войной душ. Вернее, их отсутствия. А значит, можно повторить:

– Да. Хорошо.

***

Все тот же сон… Бесплодный в своем извечном поиске, отравляющий и холодный. Зачем он идет вперед? Ради чего, если нет даже тени надежды?

– Северус…

С легким шипящим «с». Страха нет. Не было и, наверное, уже не будет. А то, что он когда-то ощущал, – это был не ужас перед монстром в человеческом обличье. Только боль от мысли, как легко он способен переступить через все, что встает у него на пути. Разучившись верить Волдеморту, он ушел к директору; поняв, сколько лжи в Альбусе, он… Он нашел себя в странной заботе о сыне Лили, ненависти и любви, щедро приправленных надеждой, что он сможет увидеть его победу. Но у него отняли и это. Что ж… Теперь уже точно не осталось страхов.

Вот только веки с силой сжимаются, оттягивая очередную встречу с реальностью.

– Северус…

Он заставляет себя открыть глаза. Заставляет их без дрожи смотреть на существо, которое уничтожило его мир.

– Мой Лорд.

Голос хриплый после сна, но лицо спокойное и сосредоточенное. Порою кажется, что его теперь приходится заставлять выражать какие-то эмоции. Воспоминания о минувшей ночи тревожат яростью и гневом, который отчего-то имеет изумрудно-зеленый оттенок.

Холодные пальцы скользят по щеке… Неприятное ощущение; он хочет встать, но рука Волдеморта удерживает его в кресле.

– Как он умер, Северус?

– Он умолял.

Рубиновые зрачки разгораются смесью зависти и торжества. Он счастлив, что свершилось, что враг, которого он искренне считал самым могущественным, мертв. А зависть… Это отголосок потерянного удовольствия. Темный Лорд винит себя в излишней осторожности. В том, что переоценил противника, не обагрил в его крови своих рук.

– Я ожидал получить известие от тебя, а не читать косноязычный отчет Алекто.

Он пожал плечами.

– О чем тут докладывать, мой Лорд? Я просто сделал то, что должен был.

Волдеморт кивает, улыбка, что змеится на его губах, почти теплая.

– Вернейший из моих слуг.

Пальцы Темного Лорда ощупывают брови, нос, словно силясь понять, где именно в этих несовершенных чертах скрыто то, что заставляет его ценить этого своего раба… Затем он отстраняется.

– Алекто сказала, что свидетелей не было.

– У меня есть все основания предполагать, что были.

Наконец можно встать и расправить затекшие плечи.

– Поттер? – Волдеморт улыбается, подходя к спящему на постели Малфою. – Надеюсь, представление ему понравилось. – Он достает палочку. – А не устроить ли нам свое собственное?

Лорд ждет. Хочет знать: попросит Снейп или нет, но Северус не скажет ни слова, потому что понимает, что все это блеф. Если он сейчас проявит заинтересованность в судьбе Драко, шансы того впасть в немилость будут намного больше. Волдеморт сохранит ему жизнь, но против своей воли, и заставит мальчишку платить за ту уступку, которую он сделал достойнейшему из своих слуг. Северус Снейп уже давно понял, что не имеет смысла просить чего-либо, можно только брать то, что предлагают.

– Как вам будет угодно.

Волдеморт, постояв задумчиво еще минуту, убирает палочку.

– В конце концов, исчезающий шкаф он починил. Может еще пригодиться. Всегда жаль проливать настолько безупречную кровь.

Темный Лорд идет к двери.

– Как только авроры закончат с домом Малфоев, я намерен сделать его своей постоянной резиденцией. Яксли все организует, и обыски не затянутся.

– Я явлюсь по первому требованию, мой Лорд.

Волдеморт останавливается, оборачиваясь.

– Ты будешь вознагражден. Как только министерство падет, я подарю тебе Хогвартс. Ты ведь, кажется, всегда считал его домом, а значит, как никто иной сможешь вымести из него весь сор и навести новый, идеальный порядок.

Не дожидаясь ответа, он вышел, а Северус Снейп упал в кресло. Минута, две, три… Усмешка на губах переросла в хохот. Он смеялся до слез, до боли в легких. Пальцы вцепились в подлокотники в попытке вернуть контроль, но им это оказалось не под силу.

Какая ирония… Получить в подарок Хогвартс. «Видишь, Альбус, как много он готов мне дать! Единственные стены, которые для него что-то значат. Которые были дороги когда-то мне, а теперь каждый камень там пропитан ненавистью. Хогвартс! Он подарил мне то, что ты отнял. Что же за судьба у вас такая – вечно меняться ролями?»

Он вскочил на ноги и распахнул окно. Поттер был прав, он имел полное право обернуть против него даже его собственное искусство. Вдыхая прохладный ночной воздух, Снейп повторял:

– Сценарии… Одни и те же сценарии…

– Профессор?

Малфой проснулся, и, испуганно завозившись под мантией, посмотрел на него, как на сумасшедшего.

– Что-то случилось?

Он не нашел слов для ответа. Да, случилось. Побег невозможен. Ни от себя, ни от судьбы, ни даже от груды замшелых камней. Насколько бы ни было огромным желание отвергнуть этот странный дар, он вернется, даже если опять не сможет никого спасти. Почему? Потому что не пытаться уже не в состоянии. Одна жизнь, две, десять… Ничто не искупит того мига, когда навсегда закроются те самые глаза. Единственные, что хоть что-то для него значат. И две души, три или десять… Это только его, Северуса Снейпа, право бороться за возможность оспорить ненависть в этих глазах и, быть может, разглядеть что-то другое. Забытое. А потом можно и в ад. Потом вообще все будет можно.

– Спи, Драко. Ничего не происходит. Спи.


***

Он уходит утром, наложив на всех, кто находится вокруг, чары сна. Его отсутствия не должны заметить. Виной тому поступок Темного Лорда, странное похмелье после всего совершенного, или несколько писем, что все еще лежат в кармане, – но он не может не пойти. Ему тоже необходима собственная панихида.

Дом впускает безоговорочно, распахивая двери, как вышколенный слуга. Ему особняк всегда был рад. Почти ласково Снейп проводит пальцами по портрету старой хозяйки. Нет нужды снимать покрывало, она и так знает, насколько он был счастлив, что хоть кто-то в этой жизни умел причинять боль Сириусу Блэку. Однажды Северус сказал Вальбурге об этом, и потом в его присутствии она все больше растерянно молчала. Наверное, это свойственно всем матерям, даже самым ужасным: задумываться о том, что же произошло с их жизнью, если кто-то говорит «спасибо» за умение превратить существование своего ребенка в ад.

На втором этаже Снейп услышал плач, доносящийся из комнаты Регулуса. Всего лишь старый домовой эльф, еще одно разбитое сердце. Это существо было ему чем-то даже симпатично. Даже после того, как этот эльф открыл Нарциссе несколько маленьких тайн Ордена. Ну кто безупречен?.. Ведомые болью редко понимают, куда она может, в конце концов, завести. Он, как никто, способен присягнуть в этом. А потому зачем его тревожить…

Шагая бесшумно, он пробрался в комнату Сириуса Блэка. С равнодушием оглядел безвкусно разукрашенные плакатами стены. Должно же быть хоть что-то… Руки лихорадочно шарили в попытке обрести пусть маленькую, но весомую награду, все вокруг успело превратиться в хаос из разворошенной жизни Блэка, пока он не наткнулся на пергамент, в который была обернута фотография. Все это было небрежно брошено в нижний ящик прикроватной тумбочки. Что подобное означает? Безразличие? Желание иногда перечитывать? Неважно…

Перед глазами все плыло, затуманенное дымкой слез. Ему не был интересен текст этого послания. Только слова в самом конце: «С любовью, Лили» и улыбка на снимке.


– Когда мы вырастем? Это так долго… Я не знаю, что будет.

– Зря ты так, – она тихо смеется, накрыв его руку своей ладонью. – Мечтать, Северус, – это прекрасно.

– Разве?

– Конечно. – Ее пальцы сжимают его ладонь с необычной для ее маленькой ручки силой. – Ведь это ты меня научил! Твои рассказы о том, что меня ждет… Я была ненормальной, а благодаря тебе стала волшебной. Жаль, что теперь ты о них не помнишь.

Они в кои-то веки одни, сидят у самой воды, и она такая близкая, такая до дрожи в руках непонятная, но нужная девочка, и он не осмеливается что-то от нее скрыть.

– Нет, об этом я помню. Всегда.

Лили улыбнулась.

– Тогда что плохого в мечтах? – Она вскочила на ноги, отпустив его ладонь. – Когда я вырасту, я буду…

Он процитировал Слагхорна:

– Блестящей ведьмой. Лучшим мастером зелий современности.

Лили расхохоталась.

– И это тоже, но важнее другое... Я буду счастливой. Знаю, что непременно смогу, Северус. Все у меня получится. Будет интересная работа, прекрасный любящий муж и ребенок… Самый нормальный, самый счастливый мальчишка в мире…

– Почему именно мальчишка?

Она закружилась у самой воды, ее щеки вспыхнули краской смущения, пока наконец она не нашла в себе достаточно решимости, чтобы замереть и очень тихо сказать:

– Потому что я хочу, чтобы он был похож на тебя, но только чтоб чаще улыбался.


Почему он был так нем в ту секунду? Почему не осознал со всей своей впоследствии не раз проклинаемой рассудочностью, что это был тот самый миг? Мгновение длиною в полвздоха, когда – протяни он руку – и сердце Лили легло бы не в чужую, а в его ладонь. Хуже всего, что потом он это понял. Потом… Уже потеряв.

Пальцы легко разорвали снимок, отбросив в сторону все ненужное. Он стал демоном, который погубил ее... Их обоих. Он, а не она со своей детской категоричностью, и этого уже не изменить.

***

– Как здорово ты искалечил этого мальчишку… – Беллатрикс впервые с удовольствием заводит с ним разговор. Кажется, будто все ее сомнения, наконец, в прошлом, и он должен быть доволен таким поворотом событий, но не выходит, и Снейп только хмурится в ответ на ее слова. – Что-то не так?

Мадам Лестранж не занимать наблюдательности. Она единственная, кто видит в нем червоточину.

– Мальчишка Поттер снова ушел. Все Поттеры ушли…

Нет, его беспокоит отнюдь не это. Больше волнует собственная несдержанность. Что на него нашло? Имело ли смысл так рисковать? О чем он думал в тот момент, когда увидел взмах руки Упивающегося и понял, что заклинание готово ударить в спину Люпина? Он думал о Поттере, о том, что в его недолгой жизни не останется никого, кто был бы способен ее наполнить, пусть даже всего лишь воспоминаниями. Не так уж много радостей у него осталось, чтобы лишать этого несовершенного ребенка хоть одной. Такие глупые, сентиментальные мысли… Как Снейп позволил им хоть на миг взять верх?

– Ужасно.

– Да, ты права, это действительно ужасно.

– Я так и не обнаружила эту девчонку Тонкс, – жалуется она. Признается в собственном несовершенстве, но тут же старается свести его на «нет». – Жаль, что ты не отрезал мальчишке голову. Она неплохо бы смотрелась над моим камином. Хоть какое-то утешение.

– Да, жаль.


Если бы кто-то заметил, в кого на самом деле было направлено его заклятье, все пошло бы прахом. Ведь Альбус просил его о другом. Он отправился в Хогвартс сразу после визита в дом Блэков. Ради чего? Понять, что это не его собственные решения? Бред. Но как любой механизм, от слез покрывающийся ржавчиной, он хотел масла. Мотивации или, возможно, очередной краткосрочной цели… Чего-то, чтобы жить, чтобы оправдывать свое существование.

– Здравствуй, Северус.

Странно, что даже портрет узнал его под личиной Слагхорна.

– Еще пять минут.

Портрет не спорит. Снейп изучил своих коллег, всех и каждого: повадки, шаг, манеру поведения, образ мыслей, возможные пароли, невозможную явь. Привычку Горация днем пропускать стаканчик в пабе и манеру бросать расческу где попало. Никто из столкнувшихся с ним в коридоре ничего не заподозрил, только Альбус. Или, вернее, то немногое, что от него осталось. Может, потому, что они оба никогда не умели разбираться в главном – в себе самих.

Когда действие оборотного зелья проходит, он становится перед портретом. Никаких лишних разговоров. Никакого отвратительного «так жаль…»

– Что еще я должен сделать?

– Многое, мой мальчик. Слишком многое.

– В этом нет ничего нового. – Усмешка. – Я унаследовал Хогвартс.

Дамблдор кивает.

– Это лучшее решение.

– Лучшее? – Даже для него в этих словах слишком много цинизма. – Я не могу сюда вернуться! Я не хочу!

– Если не ты, то кто? – Такие знакомые слова. – Амикус? Алекто? Или, быть может, Беллатрикс?

– Неважно. Могу я чего-то не хотеть?

– Можешь. Но ты ведь сделаешь, да, Северус? Ты обещал мне.

– Да, я помню. – Горькая ухмылка. – Все. Я обещал отдать все, но вы не защитили ее.

– Я не смог.

Голос срывается на крик.

– Неправда, не захотели!

– Ты на самом деле так думаешь?

– А вы позволили мне предположить иное? – он смотрит в нарисованные глаза, полные горечи.

– Прости.

Как будто это что-то изменит. Но ведь меняет же…

– Ты должен сообщить Волдеморту точную дату отъезда Гарри из дома его дяди, – говорит Дамблдор. – Если не сообщишь, это вызовет подозрения, ведь Волдеморт уверен, что ты обо всем информирован. Однако нам придется разработать план, как запутать их, чтобы обеспечить безопасность Гарри. Попробуй наложить Confundus на Мундунгуса Флетчера. И, Северус, раз уж ты участвуешь в этом, постарайся поубедительней сыграть свою роль… Я очень рассчитываю, что тебе удастся подольше оставаться на хорошем счету у Волдеморта, иначе Хогвартс может перейти в распоряжение Кэрроу…

– Хорошо. – Он достает из кармана бутылочку с оборотным зельем. Ну что за странный отлив у Горация. Почему лиловый? – Мне пора.

– Северус…

Он не обернулся, глотая вязкую жижу.

– Я все сделаю. Этого заверения вам всегда хватало.

– Мой мальчик...

– Только без этого. Не ваш. И никогда им не был.

– Я знаю, что ты сам по себе…

Он ухмыльнулся.

– Вовсе нет. Попросту ничей.

***

– Снейп.

Пусть не "Северус", но самое главное – они остались… Они все. А он бы не вернулся, если бы не данное слово. Не потому, что их презрение душит, к ненависти ему не привыкать. Просто холодно… Словно кто-то вычленил из каменных стен ту самую главную составляющую, что делала этот замок домом.

Он с равнодушием представил преподавательскому составу новых коллег. Дружеской атмосферы предсказуемо не возникло.

– Ваши учебные планы на этот год?

Минерва еще старается что-то контролировать. Зачем это лицемерие?

– Я думаю, что сам обсужу этот вопрос с коллегами.

Амикус с облегчением улыбается. Видимо, ему и правда на миг показалось, что придется педагогически обосновывать издевательства над студентами, от предвкушения которых у него едва слюна на воротник не капает.

– Как тебе будет угодно. И насчет речи…

Ах, да. Еще ведь дурацкая традиция выглядеть идиотом на потеху публике.

– Я найду что сказать.

– Не сомневаюсь, – тихо фыркнул Слагхорн.

Он промолчал, потому что самым ужасным во всем этот был тот факт, что Слизерин, несомненно, устроит ему овацию. Безумные дети… Почти горько, что он не может во всеуслышание им объяснить, как мало в происходящем вокруг смысла. Что его назначение – это не демонстрация власти Темного Лорда, а просто издевка. Плевок на могилу человека, который потратил на заботу о них собственную жизнь. Люди – существа неблагодарные по своей природе, однако Северус Снейп не забудет данного обещания. Он просто не умеет забывать, и, возможно, поэтому каждый шаг к креслу во главе стола дается с таким трудом. Самый молодой из директоров Хогвартса, он обводит взглядом застывшие лица, чувствуя себя дряхлым стариком, но ненависть этих детей дает силы. Их презрение до странности утешает, и Снейп медленно расправляет плечи.

– Мы начинаем этот год…

***

– Поздравляю, господин директор.

– Спасибо, – он с равнодушием обводит взглядом портреты. Альбус молчит, пока Финеас Найджелус рассыпается в любезностях. – Я наслышан о ваших злоключениях, но попросил бы следить за событиями и информировать меня обо всем услышанном. Надеюсь, слух у вас по-прежнему отменный?

– Разумеется, я и не собирался забывать о своих обязанностях. Мне жаль, что некоторые из студентов намеренно саботируют процесс обучения. Уверен, более строгие меры…

– Ими займутся. А сейчас прошу меня простить. Дела.

– Конечно.

Он смотрит на отчет Алекто и ухмыляется. Больше напоминает список приговоров. Перспективные студенты, бесперспективные и многозначительные пометки – «враги». Имена в основном знакомые. Полный перечень детской армии: Уизли, Финниган, Лонгботтом… Последняя фамилия особенно впечатляет. Она заставляет верить в то, что люди способны меняться. Глава студенческого сопротивления... Теперь он знает, какая карьера может быть у человека, персональным боггартом которого он имел честь быть.

– Что, больше не боишься? Жаль, был бы целее.

Главное – протянуть время до каникул, а там он искренне надеялся, что ни один студент из этого списка не вернется в школу. Должно же быть в них хоть какое-то здравомыслие? Иначе придется дать волю Амикусу, как он того постоянно требует. Пока Волдеморт не вмешивался в его управление школой, Снейпу удавалось сохранять какое-то подобие образовательного процесса, но постоянные претензии Алекто могли свести все его усилия на нет. Охота на студентов становилась все более ожесточенной, а травля… Она всегда ведет к тому, что зверь рано или поздно будет загнан.

Он вышел из кабинета, направляясь на ночной обход коридоров школы. Привычный маршрут для прогулок, но они уже не доставляли прежнего удовольствия. Слишком отчетливо ощущалось негодование Хогвартса, не по душе замку был новый хозяин. Снейп мог возразить, что и его эта роль не слишком осчастливила, но смысла в этом не было. К его мнению не прислушивался даже старый холст в дубовой раме, так чего ждать от камня.

На стене рядом с кабинетом красовалась надпись: «Ведется набор в Армию Дамблдора». Он остановился, огляделся по сторонам, усмешка вышла очень ехидной. Всего один взмах палочки – и ниже появилась надпись: «Готов записаться». Минуту он наслаждался своей выходкой, а потом вздохнул. Какое жалкое ребячество. Снейп уничтожил все следы и своей, и чужой глупости и взглянул на пустующую стену с раздражением. Ну почему им всем так нравится мешать ему спасать их жизни? Он ведь не всесилен и слишком часто говорит себе: «Я не смог»…

Несколько шагов по коридору.

– Убийца! – он обернулся, глядя на коренастого рыцаря, который тут же умчался на соседний портрет. На остальных картинах началось легкое волнение, но обвинений никто не выдвигал. Должно быть, их обитатели слишком дорожили своими изображениями.

Снейп ничего не ответил и просто пошел дальше. От этих стен он не ждал ничего, кроме сопротивления, хотя больше всего сейчас нуждался в их помощи.

Со стороны кабинетов преподавателей раздался пронзительный детский крик. Он вздохнул и поспешил к очередной проблеме.

***

Он не помнил, сколько дней не спал. Вкус бодрящего зелья, добавленного в чай, уже испортил все имевшиеся у него впечатления об этом напитке. Конечно, можно было оправдывать себя тем, что очень трудно совмещать карьеру Упивающегося смертью и пост директора учебного заведения, но он даже не пытался себе лгать. Просто сон, увы, не обеспечивал покой. Он уже давно был всего лишь еще одной пыткой. А если так, то зачем добровольно ей предаваться? Лучше по необходимости, когда усталость окончательно свалит с ног, не оставив выбора.

– Ты уверена, что все пройдет как надо? – мальчишка нервничает.

– Уверена, – девочка не прислушивается к голосу рассудка. Стоило бы, но ее внимание поглощено мечом Гриффиндора, пленяющим совершенством своих линий.

– Все слишком просто. Мы следили за ним три недели, и вдруг Луне случайно удалось подслушать его пароль?

– Невилл, ну что ты, в самом деле, так беспокоишься? Нам повезло. Тем, на чьей стороне правда, должно везти. Пароль верный, и охранные чары не сработают, а в случае опасности Луна нас предупредит. Симус с Падмой и Парвати отвлекли его надолго, взрывая туалеты на втором этаже, а Лаванда сумела проникнуть на кухню и накрошить рвотные батончики в сок слизеринцам. – Он сделает вид, что этих имен не слышал. Ему не сложно. Хорошо, что не левитировал с собой обездвиженную девчонку Лавгуд. Не хотелось бросать ее в коридоре, но, похоже, это было верное решение. На четыре жертвы этой ночи меньше. – Дамблдор завещал этот меч Гарри! Значит, он его собственность, а не этого подонка и убийцы! То, что министерство отдало его Снейпу, несправедливо!

Голос подружки Поттера звенит от терзающего внутреннего напряжения, с которым она старается справиться. Не очень удачно. Хуже, чем он сам. Ей плохо… Снейп видит это в слишком резко обозначившихся чертах и запавших глазах с темными тенями под ними. Веснушки – как кляксы на пергаменте лица, выбеленного постоянной тревогой. Она тоже мало спит и очень много думает. Только ее мысли, ее чувства, они не здесь… Не в стенах старого замка. Они блуждают где-то там, с самым важным для нее человеком, и за это, как, впрочем, и за огненно-рыжие локоны, ей хочется очень многое простить. Глупая девочка. Глупая, но счастливая, хотя бы потому, что еще может тревожиться и во что-то верить. Она не знает, что и ее чувства, и она сама обречены… Он смотрит на свое старое отражение – кривое, взволнованное, рвущееся на части в попытке хоть что-то изменить, хоть как-то помочь. Таким он пришел к Альбусу. Таким он отдал все за шанс, которого не существовало. Но он завидует ей. Иметь этот шанс, отстаивать свое право на волнение, - это уже прекрасно. И если Снейп обязан рассказать Поттеру о том, что тот обречен на смерть… Что ж, тем, кто откроет истину этой девочке, он не станет.

– Если бы мы знали, зачем он ушел, могли бы лучше ему помочь.

Мальчишка обнимает ее за плечи. У нее, по крайней мере, есть друзья, готовые принять и разделить все, что однажды произойдет с миром Джинни Уизли. Можно лишь вспомнить собственное одиночество и позавидовать – до привкуса горечи во рту.

– Если Гарри не смог никому из нас сказать правду, то остается только во всем ему довериться.

– Ты права. Забирай меч и уходим.

Уизли безжалостно разбивает футляр, и Снейп вспоминает, зачем, собственно, пришел. Ему надоела эта слежка и постоянный взгляд в спину. Нет, тревожила не ненависть в нем, а то, что он мог совершить ошибку, продемонстрировать нечто, что хотел скрыть. Всего лишь меньше внимания… Скромная потребность. Имеет он право облегчить себе возможность беречь один небольшой, но очень отягощающий душу секрет? И лучше они попадутся ему, чем Кэрроу. Но все же… Ему отчего-то очень не хочется, чтобы эти дети знали, что он был свидетелем их разговора.

Бесшумно Снейп спускается вниз и ждет у основания лестницы. Тихий шорох шагов.

– Вы не вынесете эту вещь из моего кабинета, мисс Уизли.

Мальчишка выхватывает палочку, реакция у него хорошая, но до совершенства ей далеко. Снейп почти непринужденно выбивает ее из рук, и это «почти» его до странности радует. Уизли даже не сопротивляется, только смотрит волком, прижимая к груди меч. О да, он еще помнил, как смотрят волки…

– Директор, – мальчишка Лонгботтом давится этим словом, но в нем достаточно решимости, чтобы лгать. – Мы случайно увидели, что дверь открыта, и поэтому…

– Решили совершить кражу?

Молчат. Гриффиндорцы всегда лгут как-то особенно неумело.

– Что ж, надеюсь, прогулка в Запретный лес с нашим лесничим будет вам достаточным наказанием за излишнее любопытство, проявленное после отбоя. Мы еще обсудим ваше безобразное поведение. Меч, – Уизли явно борется с собой, прежде чем вложить клинок в протянутую ладонь. – А теперь вон отсюда.

– Мы все поняли…

Хороший мальчик. Снейп никогда не думал, что настолько хороший. Способный облегчить ему жизнь тем, что тащит Уизли к лестнице, явно опасаясь, что она скажет что-то способное усугубить их и без того незавидное положение.

– И заберите в коридоре мисс Лавгуд. Надеюсь, вас чему-то все же научили в школе, и снять с нее заклинание вы сможете без посторонней помощи.

– Глупое наказание, – тихо шепчет Уизли, едва они отходят. Он бы не услышал, но его охранные чары настроены так хорошо, что этим идиотам еще десять лет учиться, чтобы пробраться в кабинет незамеченными.

– Нам только лучше, что он так решил.

– Ты на самом деле думаешь, что он такой идиот, что поверил в то, что ты нес?

Снейп заставляет себя не обернуться и не передумать. Это стоит определенных усилий.

– Я думаю, что мы ничем ему не обязаны.

И все же он оборачивается. Лонгботтом стоит в конце коридора рядом с Лавгуд и смотрит на него, все еще вцепившись в плечо Джинни Уизли, которая пытается расколдовать подругу. Боль? Гнев? Нет, только обещание сопротивления. Что ж, никто на его веку с таким достоинством не взрослел. Они разрывают этот замок взглядов. Снейп знает, что кому-то определенно будет больно. Уже больно, но тут не работают ни «увы», ни «как жаль». Похоже, он просто уважает Невилла Лонгботтома. Совсем немного, исходя из того, чем может еще поживиться на свалке собственной душевности, а вот его самого в ответ ненавидят – без презрения, это попросту чистая злость. Безупречная вражда. Он и не ожидал, что удостоится именно такой.

***

– Яксли, я все еще не понимаю, зачем вам понадобилась девчонка? Запугать ее отца можно просто удерживая Лавгуд в школе.

– Нет, Снейп, это не самый надежный план. В доме Малфоев отличные подвалы, и оттуда не так легко сбежать. Мы считаем, что у Поттера не так много людей, к которым он может обратиться за помощью, и есть шанс, что он придет к старику.

– Весьма незначительный, я бы сказал.

Яксли равнодушно пожал плечами.

– Но он, тем не менее, все же есть. К тому же, многим надоело то, что позволяет себе печатать этот журнал, так почему бы немного не повлиять на политику издательства?

– Это твоя идея?

– Алекто.

Ну разумеется. Кто еще отличается такой склонностью к шантажу? Похоже, Кэрроу не по вкусу даже те незначительные ограничения, которые он ввел, и они всячески пытаются добиться больших полномочий.

– Лорд в курсе ее планов?

Яксли раздраженно фыркнул.

– Кажется, у него сейчас масса других дел, но Беллатрикс обещала ему доложить.

Снейп встал и отвернулся, задумчиво глядя на прислушивающийся к разговору портрет Дамблдора. Старик незаметно кивнул, но вслух поспешил возмутиться:

– Как можно торговать детьми!

Яксли нахмурился.

– Не понимаю… Зачем ты все еще держишь здесь портрет этого старого болвана? Я бы давно сжег.

Он усмехнулся.

– Традиции… Иногда надо соблюдать традиции. К тому же меня забавляет сам факт его присутствия.

– Ты страшный человек, Снейп.

– Разве? – сам себе он казался сейчас удивительно жалким. Очередное созерцание того, как вверенный ему мир рушится. Предполагал ли Дамблдор, что так будет? Скорее всего, знал точно. – Ты можешь забрать девчонку, но лучше, если это произойдет не в школе. Снимите ее с поезда по прибытии в Лондон. Нам нужно поддерживать видимость безопасности в Хогвартсе, иначе слишком много детей не вернется с каникул, а нам удобнее держать их здесь. Так родители становятся намного сговорчивее.

– Ты, как всегда, прав, Снейп, – Яксли, поняв, что на стаканчик рассчитывать не приходится, поспешно поднялся. – Я знал, что могу на тебя положиться.

– Разумеется. А теперь, прости, у меня на самом деле масса дел.

Едва за Упивающимся закрылась дверь, он подошел к окну. Запретный лес спал, укрытый пушистым снежным одеялом. У него никогда не было рождественского настроения, а сейчас вдруг захотелось кучу всевозможных вещей: тепла от горящего очага, пунша из серебряной чаши, и чтобы непременно с красивым разливным половником. Такая была у него дома, пока отец ее не пропил, и хотя никто никогда не пользовался ею на праздник, маленький Северус точно знал, что, приди эта мысль матери в голову, было бы красиво. И пусть бы пахло омелой. Ему всегда нравилось, как ею пахло на Рождество от Лили, потому что она любила делать венки и украшения.

– О чем ты думаешь, мой мальчик? – тихо спросил Альбус.

– Не поверите – о Рождестве.

– И что ты о нем думаешь?

– Красивый праздник.

– Ну, так устрой. Кто тебе мешает? Повод улыбнуться должен быть всегда, и школьникам, которые останутся на каникулы, должно понравиться.

– Никто не останется, и я не хочу ничего делать. Если это мое последнее Рождество, то к чему этот фарс? К переменам я все равно не успею привыкнуть.

– Не нужно так говорить. Никто до конца не знает своей судьбы.

– Тоже правда. Мы только в чужой разбираемся. На собственную судьбу нашего внимания уже не хватает. Никогда не хватало.

И для Поттера это Рождество, скорее всего, будет последним. Он не мог понять, почему думает о том, как мальчишка его встретит? Отчего-то хотелось, чтобы хорошо. С чашей, дурацкими гимнами, смеющимися друзьями и горьковатой еловой свежестью. Может, он сходит с ума? Если уж желать – то чего-то, наверное, менее банального, но мысли упрямо кружились вокруг Поттера и очага с развешанными над ним цветастыми носками.

– Нет, я все ему выскажу! Не удерживай меня!

Снейп поспешно отошел от окна и занял место за столом. Спустя мгновение профессор Флитвик ворвался в кабинет в сопровождении Макгонагалл.

– Это правда, Снейп?

– Что именно? – устало поинтересовался он.

– Я только что видел этого идиота Яксли в сопровождении Кэрроу. Они обсуждали, как без шума арестовать Луну Лавгуд!

– Правда. Я бы на вашем месте не кричал об этом.

– А я не позволю, Снейп! Это произвол, вы не имеете права просто взять и забрать одну из моих студенток! Ее отец в курсе? Я не выпущу ее из школы!

Он холодно на них взглянул. Старые учителя… У Минервы лицо застыло от горя. Она, как никто, остро переживает собственное бессилие. Филиуса наоборот трясет от гнева, ему еще хочется надеяться, что они в состоянии до него достучаться. Хорошо, что не притащили с собой мадам Спраут, та все больше плачет, потому что наивно верит, что у Северуса Снейпа еще остались совесть и жалость.

– Это стандартная процедура, поскольку министерство выдало ордер. Мне не хочется поднимать шум в школе, и вы поступите так же или будете уволены.

Да, он шантажирует их единственным, что осталось для этих людей значимым, – делом всей их жизни. Возможностью оставаться в замке, не допустив в него еще больше его приятелей, способных очень быстро уничтожить все, что так долго создавалось. Ломать ведь всегда проще, чем строить. Снейп не хотел их прогонять, но ему нужно было знать, что же для них важнее? Судьба одной девочки, спасти которую они уже не смогут, или участь сотен детей?

– Что?

– Вы меня слышали. Лавгуд сядет в поезд, а вы не предупредите ее по поводу ареста, иначе я вынужден буду немедленно вас рассчитать и взять на работу другого учителя. Кажется, мадам Лестранж сейчас без работы. Возможно, ее заинтересует мое предложение.

– Пустить к детям эту садистку? Снейп, это уже ни в какие ворота не лезет… Это просто возмутительно!

– Я все сказал.

– Идем, Филиус, – Макгонагалл тащит его к двери.– Понятно же, что мы тут ничего не добьемся.

– Именно, – он с ней не спорит, потому что понимает, что победил.

– Нет, – упирается маленький профессор. – Я все ему выскажу!

– А смысл? Вам лучше уделить внимание своим непосредственным обязанностям и заняться подготовкой отъезда учеников.

– Подонок! – Флитвик разворачивается и бросается прочь из кабинета. Макгонагалл еще несколько секунд задумчиво стоит в дверях, глядя на портрет Альбуса.

– Не понимаю, Снейп, как он мог так ошибаться в людях?

– На том свете спросите.

Она ухмыляется.

– А Филиус ошибся, Снейп. Ты не подонок, ты – тварь, в которой не осталось ничего человеческого.

– Спасибо за мнение, Минерва, а теперь будь любезна покинуть мой кабинет.

Они смотрят друг на друга долго, не мигая, и те глаза, что темнее, выигрывают эту дуэль.

– Бессмысленно искать совесть там, где ее нет.

Она уходит.

– Мне жаль… – начинает Альбус.

– Ложь. Мы оба знали, что так будет.

– Но…

– Давайте помолчим, обсуждать тут совершенно нечего. Надеюсь, то, что случилось с Лавгуд, послужит уроком, и многие дети не вернутся с каникул. Я ничего не могу изменить. Этот замок осквернен, ну или попросту проклят.

– Зря ты так думаешь. Пока ты здесь…

– Эти стены будут безопасными? Бред. Я ничего не могу изменить.

Дамблдор на портрете горько усмехнулся.

– Ты не в состоянии видеть, сколько хорошего сделал. Эти дети объединены, как никогда, и жертв могло быть намного больше…

Снейп рассмеялся.

– Объединены? Чем? Ненавистью ко мне? О да, тут я, несомненно, полезен. Не стану отрицать собственную значимость.

– Однажды…

– Неужели вы еще не поняли? До этого "однажды" могу не дожить не только я, но и они.

***

Ему не нравился этот кабинет. Он скучал по своим комнатам и ненавидел словосочетание «положение обязывает». Ничто в покоях директора не принадлежало ему и никогда не будет принадлежать, потому что как-то обживать эти стены он не находил в себе ни сил, ни желания. Пространство все еще хранило следы прежнего хозяина, а он сам… Он утратил даже свое собственное место в этом замке.

Снейп смотрел на мягкое кресло, в котором можно было утонуть, и снова искал в себе силы, чтобы в него сесть.

– Ты мог бы его заменить.

– Неважно, это временное неудобство.

Дамблдор нахмурился.

– Северус, ты вовсе не обязан жить в музее, посвященном памяти обо мне.

Он поспешно солгал:

– Это просто на самом деле не имеет значения.

Имеет. Для поддержания его игры стоило бы все здесь выкинуть, но он просто не хочет. Это означало бы, что он принял этот дар, стал полноправным хозяином Хогвартса, а Снейп не желал им быть. Зачем лишний раз бередить раны старого замка, расшатывая его и без того уже ставшие ненадежными стены? Хватит с них потрясений.

– Директор! – в раму своего портрета торопливо вбежал Финеас Найджелус. – Они разбили лагерь в Динском лесу! Грязнокровка…

Слово уже привычно резануло по живому, но он все же не удержался от протеста.

– Не смейте произносить это слово! – кому, как не ему, знать цену опрометчивости.

– …пусть будет девчонка Грейнджер. Она упомянула это место, открывая сумку, и я услышал!

– Хорошо. Очень хорошо! – Дамблдор обрадовался. – А теперь, Северус, меч! Не забудь, заполучить меч можно, только проявив мужество. И Гарри не должен знать, что получил его от тебя! Если Волдеморт прочтет мысли Гарри и узнает, что ты принимал участие…

– Знаю, – оборвал его Снейп. У него уже голова начала раскалываться от этих недомолвок. Почему нельзя было сказать раньше? Он бы просто позволил Джинни Уизли украсть эту старую железку, а потом вручить ее Поттеру, и тот наверняка пал бы к ее ногам, проявив при этом чудеса мужественности. И не пришлось бы связываться с Гринготтсом, сдавая на хранение подделку. Все к черту... Он устал и раздражен, хотя знает, что все равно выполнит все то, что от него требуют. Подойдя к портрету Дамблдора, Снейп отодвинул его с силой, хорошенько стукнув рамой об стенку, так, что с директора слетела шапка. Куда осторожнее он извлек из открывшегося тайника меч. В конце концов, если он действительно нужен… Хотелось только надеяться, что для того, чтобы облегчить мальчишке остаток жизни, а не скорейшей дорогой привести к гибели.

– Вы так и не собираетесь сказать мне, почему так важно передать Поттеру меч? – спросил он без особой надежды на ответ.

– Думаю, нет, – улыбнулся Дамблдор, восстанавливая свой наряд – Он знает, что с ним делать. И, Северус, будь очень осторожен – вряд ли они обрадуются встрече с тобой после того, что случилось с Джорджем Уизли…

Он с усмешкой повернулся к двери. Ну конечно, во всем виновато случайно отрезанное ухо, а не тот факт, что мальчишка стал свидетелем того, как он уничтожил дорогого ему человека. Иногда он ненавидел манеру Альбуса выражать свои мысли, а порою списывал свой гнев на собственное плохое настроение. Как же он устал… Сколькое еще можно вынести? Ответ «пока все не закончится» совершенно не утешает.

– Не волнуйтесь, Дамблдор, – голос прозвучал холодно. – У меня есть план.

Хотя, Мерлин был свидетелем, Северусу Снейпу его идея нравилась еще меньше, чем этот кабинет, но иных, увы, не было. Только один короткий акт старой трагедии.

***

Снейп подошел почти к самой палатке. Дети… Их охранные чары выглядели просто издевательством, он обошел их без труда, с презрением глядя на сооружение из потрепанной парусины. Все это холодное уныние не походило на отдых после счастливого Рождества. Это вообще не имело ничего общего с радостью. Похоже, еще одна его странная надежда была обманута.

Ночью повалил снег. Заклинанием заметая за собой следы, чтобы не быть замеченным, Снейп вышел к небольшому замерзшему озеру. Примерно наметил маршрут к нему от убежища Поттера. Достал меч.

– Немного льда для слишком горячих голов, – усмешка вышла довольно жалкой, но изучение леса показало, что ничего иного, способного вызвать неконтролируемый приступ мужества у одного конкретного гриффиндорца, ему не найти. Карта предупреждала, что на другой стороне леса из опасностей можно отыскать разве что колонию диких свиней. Идея заставить Поттера сражаться с голодным хрюкающим стадом или заспанными лесничими, способными принять гриффиндорца за браконьера, желающего получить особенно жесткий окорок к праздничному столу, его несколько позабавила, но Снейп пожалел несчастных магглов. В конце концов, у них эпическая сага, и в эту ночь должно состояться пафосное и максимально торжественное представление.

Пальцы разжались. Меч выскользнул из руки и как-то удивительно медленно опустился на дно водоема. Движением волшебной палочки Северус восстановил корку льда, а потом сделал еще один взмах кистью. Лед пошел трещинами. Азарт мальчишки, который мог не рассчитать толщу колдовского льда, не должен был привести к травмам. Усмехнувшись, Снейп подумал, что эти мысли – последствия проклятого Рождества… Пусть Поттер получит маленький, немного запоздалый подарок от Северуса Снейпа, который свел заботу о нем до рефлексов и все никак не может от них избавиться. Ведь меч, этот дар был от кого-то иного… Зато у него в запасе есть еще один подарок. Хорошее всегда легко вспоминается.


– Я лучшая!

Он злится на ее игривый тон.

– Нет, я! Ты просто списала у меня!

– И вовсе нет. Ты сказал, зачем искать решение, когда оно очевидно, а я ответила, что это слишком просто, нужно придумать другое противоядие. Но Слагхорн дал слишком мало времени на работу, и я на самом деле воспользовалась твоей идеей.

Он смеется, потому что она кладет ладонь ему на плечо. Рука забирается под волосы и щекочет шею.

– Потому что лучшая?

– Ну да, что не отменяет того факта, что ты попросту гений. Даже если кто-то не в состоянии этого разглядеть, я-то точно знаю.

На нее невозможно злиться. Иногда это чувство возникает у него словно помимо воли, но очень быстро исчезает.

– Ладно, только учти, когда-нибудь я буду все записывать прямо в учебник. Мне довелось дружить с таким плагиатором, что это кажется необходимой мерой…

– Эй! Плагиатором? Знаешь, раз уж все твои идеи рождаются в спорах со мной, ты мог бы признать, что они немного и мои тоже.

Ее улыбающиеся лицо очень близко, глаза смеются, а губы такие яркие… Он поднимает руку и теснее прижимает ладонь к шее, еще теснее… Потом перемещает ее на щеку, всего миг – и, наверное, сейчас он сможет…

– А если я признаю, Лили?

– Хватит! Библиотека закрыта, до отбоя осталось пять минут, – нарочито грозно нависает над ними библиотекарь. – А ну, кыш отсюда!

– Вот ведь! Мы засиделись, а я еще обещала Мюриэл помочь ей с травологией! – ладонь отнята, Лили молниеносно сметает в сумку учебники, а он все еще держится за щеку в попытке сохранить тепло ее руки.

Уже в дверях она оборачивается. В пустом зале ее звонкий голос звучит особенно сильно.

– Насчет признаний, Сев…Что я сделаю? Кажется, я буду счастлива.


– Expecto Patronum, – он сорвал с руки перчатку, глядя, как рожденная магией дымка приобретает очертания юной лани. Подошел, протянув ладонь, она игриво потерлась об нее мордой, не оставив ничего, кроме пронзительного ощущения холода, который не могло рассеять даже серебристое свечение ее добрых глаз.

– Ты знаешь, что нужно делать, – она повела ухом. – Не подведи меня, Лили, это все ради тебя…

Лань мотнула головой, ударив копытом.

– Ты права, уже нет, увы... Мне так жаль…

Чуткие ноздри снова попытались ткнуться в его ладонь, еще одно раздраженное фырканье, когда ей не удалось к нему прикоснуться.

– Мы оба не знаем, зачем все это было... Но ведь было… Тебя нет, и в то же время ты осталась со мной. Навсегда, Лили. Навсегда.

Она отворачивается и бежит к палатке, но у первого же дерева останавливается и смотрит через плечо. Ее глаза кажутся ему в этот миг травянистыми, бесконечными, как та весна, которая уже не в силах вернуться. И, возможно, это всего лишь иллюзия, но в воздухе снова звенит это: «Я буду счастлива». Он уже не понимает, о чем эти слова, и, кажется, в самом деле спятил.

…Потому что без нее холод этого леса невыносим. Он все делает вдумчиво, наверное, таково единственное его жизненное приобретение – много, иногда даже остервенело, с ненавистью к этому процессу, думать. До боли, до мигрени… Считать, высчитывать. Размышлять о том, идеален ли для того, чтобы не оставить следов, пятачок смерзшейся почвы за двумя сросшимися деревьями, и насколько широкий обзор предоставляет крохотная щель между их стволов. Он так прижался лбом к коре, что, кажется, окоченев от холода, врос в нее кожей. Ждать… Ради чего? Только чтобы убедиться в том, что прекрасно выполнил свою работу?

– Нет! Вернись! – голос мальчишки стал ниже и, кажется, его обладатель простужен. Вот только боль в нем – знакомая, родная, его собственная, и пальцы со злостью сжимают ствол дерева. Пусть он, твою мать, уже просто нырнет, заберет очередную «дольку» Альбуса, и эта ночь закончится…

Поттер очень испуган. Это первая мысль из множества, а вторая отчего-то про то, как сильно он похудел, вырос, и сейчас, наверное, его уже можно было бы назвать мужчиной… Он гонит сочувствие, стараясь рассмотреть в Поттере особенно неприятные черты давно мертвого человека. Но ничего не выходит. Поношенные вещи, из рукавов торчат костлявые запястья, затравленный взгляд... Знакомо, но не так, как хотелось бы.

На лице мальчишки, пока он гонится за ланью, написана такая надежда, что профессор хватает рукой себя за горло в попытке задушить стон. Возможно, это и есть самая настоящая зависть – к тому, кто еще может надеяться. А что остается ему? Только долг. Нужная, хотя и чертовски грязная работа. Он выполнит ее, он обещал.

Поттер не может не бояться, но ведь идет. Ему так хочется верить, что ничего плохого с ними никогда не случится, и Северусу кажется, что это он сам бредет через лес, ведомый серебристым поводырем.


– Ну зачем?..

Смеется.

– Так ведь сегодня девятое января! С днем рожденья тебя…

Он щелкает ее по замерзшему покрасневшему носу кончиками пальцев.

– Замолчи лучше, ты фальшивишь. Где торт?

– Эй, а кто говорил про торт?

– А что, его нет?

– Ладно, – она сдается. Наклоняется, разгребая сугроб и доставая из него обледеневшую картонку. – Ой, похоже, торт погиб.

Ей так плохо от мысли об испорченном представлении…

– Да ладно… – его палочка касается картона.

– Перегреешь! – она убирает коробку и, открыв, запускает пальцы в липкую массу. – Ну?

Это какое-то чертово таинство – смотреть, как она улыбается, пока он облизывает ее пальцы…

– Покажешь?

– Зачем?

– Так трудно?

– Не очень.

Топает ногой.

– Тогда покажи…

– Expecto Patronum.

– Эй… – она восхищенно смотрит на серебряную лань и выпускает своего Патронуса. – Мы ведь всегда будем дружны? Не предадим друг друга ни словом, ни делом?

– Амф, – только и может выдохнуть он, задыхаясь.

– Ой, – она убирает руку. – Мы ведь договорились?

– Ты чокнутая.

– Наверно.


Почему он никогда не смел обещать? Не осознавал, что иногда слово творит целую вселенную? Нет, он этого не понимал. И молчал упрямо, молчал долго, пока она не ушла. Слова, как выяснилось, значат даже слишком много.

Выполнив свою миссию, его Патронус исчез. Мальчишка стоял, растерянно моргая и испуганно оглядываясь по сторонам.

– Lumos, – он явно был насторожен и вглядывался в темноту, Снейп усмехнулся этой глупой несвоевременной бдительности. Он все рассчитал правильно: привычка Поттера сначала действовать, а потом думать, впервые сыграла на руку им обоим.

"Пойми, зачем ты здесь".

Словно услышав его слова, меч блеснул в свете заклинания, решив дать подсказку. Поттер медленно
приблизился к маленькому озеру и, осветив лед, вгляделся, что там блестит в глубине. Потом рухнул на колени и от волнения тяжело задышал.

"Лучше тебе поверить, и как можно скорее".

Но мальчишка лишь снова испуганно огляделся по сторонам. Тихо пробормотал:

– Accio меч.

Снейп усмехнулся.

"Нет, не так просто".

– Помогите…

"Мне жаль, но нет".

Поттер еще какое-то время оглядывался по сторонам, даже обошел озеро, но потом, вздохнув, принялся раздеваться. Несмотря на странность ситуации, Снейпу стало даже весело. Среди его многочисленных грехов никогда не значилось подглядывание за купающимися студентами. Что ж, судьба решила это исправить: не мог же он уйти, не убедившись, что мальчишка получит меч? Стоило признать, что ничего особенно мужественного в поведении Поттера не было: кажется, его не слишком вдохновляла возможность проявить героизм, залезая в ледяную воду.

"Ни публики, Поттер, ни оваций. Максимум – отмороженная задница, но, думаю, больших жизненных неприятностей ты на самом деле и не заслуживаешь", – признание показалось ему таким чудовищным, что Снейп замолчал. Это ведь не жалость? Нет?

Мальчишка стучал зубами, раздевшись уже до трусов. Его тело украшали многочисленные синяки и ссадины, темнеющие на белой коже. Направив волшебную палочку на лед, он прохрипел:

– Diffindo.

"Поумнел", – констатировал Снейп. Его отчего-то не оставляла тревога. Мысли были самыми разными, он прикидывал глубину, размышлял о физическом состоянии Поттера и о том, есть ли у них перечное зелье. Нет, трудно было предположить, что судьба позволит простуде уничтожить своего мученика, но Снейп, как ни странно, волновался даже по этому поводу.

Поттер наконец прыгнул в воду и на миг застыл.

"Ну что ты возишься, теплее не станет".

Будто повинуясь его словам, мальчишка нырнул. Секунда… Две… Двадцать…

"Твою мать!" – профессор, увидев, как о лед недалеко от проруби спиной ударилось тело, которое дергалось в конвульсиях, будто чему-то сопротивляясь, принялся срывать с себя плащ.

– Гарри! – в этот момент мимо его укрытия промчался Рон Уизли и, как был, в одежде, бросился в воду.

Снейп с облегчением вздохнул, глядя, как мальчишка вытащил из воды и своего приятеля, и меч. Еще секунда – и он совершил бы самый необдуманный из своих поступков. Всего секунда – и, возможно, ему пришлось бы говорить с Поттером и объяснять ему все – и про то, что видимость не всегда правдива, и про то, как сложно умирать молодым. Возможно, не хватило бы сил сдержать слово, и он бы что-то врал, уговаривая мальчишку сбежать на край света. Это был бы самый тяжелый разговор в его жизни, и, наверное, хорошо, что он не состоялся… Или нет? Почему он на секунду пожалел об утраченном мгновении?

– Ты что… совсем… рехнулся?

Вопрос Уизли, казалось, был обращен к нему самому.

"Совсем, – усмехнулся Снейп и застегнул застежки плаща. – Боюсь, окончательно и бесповоротно".

Странно, что расстегнул он их в два раза быстрее, а сейчас от пережитого волнения пальцы совсем не слушались. Все закончилось. Он взмахнул палочкой, аппарируя к воротам школы.

– Как все прошло? – спросил Альбус, стоило ему переступить порог кабинета.

– Нормально, – Снейп снял верхнюю одежду и достал из нижнего ящика стола стакан и бутылку виски, его личные вещи. Оказывается, чем-то он все же разжился. Он налил себе почти до краев и залпом выпил.

– Гарри получил меч?

– Да.

– Что-то произошло?

– Ничего не произошло, и я не намерен это обсуждать.

Вторая порция алкоголя окончательно согрела, и он не без удовольствия сел в ставшее вдруг совершенно не раздражающим кресло и вытянул ноги к очагу.

– Поттер чуть не утонул, – третий стакан развязал язык, и захотелось посмеяться с кем-то, даже если это всего лишь портрет.

– С ним все в порядке?

– Максимум, подхватит насморк. Его спас Уизли, это был феерический бросок в озеро с последовавшей руганью. Он так орал, что я даже проникся уважением.

– Тогда зачем ты пьешь?

– Потому что я сам чуть было не бросился в воду, едва не погубив все дело.

– Но ведь обошлось?

Он грустно рассмеялся.

– Вы не понимаете, да? Я не смогу ему рассказать. Никогда не смогу, – Дамблдор молчал, и это его разозлило. – Что, никаких увещеваний? Никаких страстных речей, способных меня убедить, не будет?

Директор печально вздохнул.

– Северус, мы оба знаем, что ты должен это сделать, и ты сделаешь, но пока можешь сомневаться, убеждать себя, что не станешь… Я не отниму у тебя эту возможность.

Он гневно ударил стаканом по столу.

– Лучше бы вы сделали это давно, в тот день, когда я пришел к вам…

Директор кивнул.

– Ну, я тоже что-то не смог.

Снейп хмыкнул и отвернулся так, чтобы не видеть портрет директора. Налил еще порцию. Пальцы нащупали палочку.

– Expecto Patronum.

Он любовался плавными серебристыми линиями гибкого тела, а она смотрела в ответ укоризненно.

– Выпьем? Нет? Ну а я, пожалуй, сегодня напьюсь. Потому что не хочу ничего говорить, даже если не могу верить. Сегодня еще можно было промолчать, и это почти хорошо. Нет, это прекрасно, потому что день, когда я буду должен ему все рассказать, станет для меня последним.

– Северус…

Он не обратил внимания на портрет.

– Мы не переживем этот день, Лили, мы оба. Потому что, отправив твоего ребенка умирать, я отравлю себе любое право на счастливые воспоминания, и тебя не будет больше, а значит, и меня тоже. Ну так выпьем… За то, что сегодня – не тот день.

***

– Думаю, вы знаете, что означает его поспешный визит?

Дамблдор улыбнулся.

– Полагаю, что знаю, Северус, хотя, возможно, заблуждаюсь, и он просто соскучился по твоему обществу. Всякое в жизни бывает.

– Не смешите меня. Ради скуки он бы вызвал меня к себе. Я вижу, что вы знаете правду, но мне, несомненно, не скажете.

– Ну почему же. Если тебе так интересно, существует вероятность, что Лорд Волдеморт решил нанести тебе вечерний визит, чтобы осквернить мою могилу.

Он усмехнулся.

– Полагаю, мешать ему я не должен ни в коем случае? Может, еще помочь? Какой способ поглумиться над вашим телом предпочитаете?

– Не язви, Северус. Все, что происходит, имеет смысл.

– Правда? Ну, тогда вас, должно быть, забавляет тот факт, что этот смысл никто, кроме вас, разглядеть не в состоянии.

– Меня уже давно мало что забавляет.

– Незаметно. – Метка вспыхнула болью. Он уже привык к этому ощущению, но оно вечно вызывало досаду. Он бы с готовностью отрубил себе руку, если бы этот след не был связан с частью его души. Есть вещи, избавиться от которых невозможно, и это одна из них. Билет на вход без права на выход. – Ладно, мне пора. Хотя вы могли бы быть и откровеннее. Я устал от ваших недомолвок.

– Не ты ли говорил, что некоторые вещи лучше не знать?

– Я передумал. В последние дни меня перестала пленять неопределенность.

Он хлопнул дверью. У него появилась эта скверная привычка, потому что ничем иным он не мог выразить свое негодование. Дамблдор просто уже не чувствует, а Северус Снейп… Ему казалось, что в последние дни он только начал жить. Что-то забытое вернулось в его жизнь. Тревога, скорбь, страх и огромная потребность раздаривать по кусочку остатки своей души. Всем и каждому, кто не отшатнется от такого подарка. Увы, он сам сделал все, чтобы смельчаков не нашлось.

***

Он медленно шел к воротам. Ему казалось, что каждый шаг ведет его к большему преступлению, чем то, которым являлся былой побег. Хотя, казалось бы, что такого – всего лишь впустить демона в дом, который когда-то поклялся защищать. Увы, в последнее время именно какие-то сентиментальные мелочи давались ему с особым трудом.

Солнце уже садилось, когда он взмахнул палочкой, открывая ворота. Волдеморт не сказал ни слова приветствия, только жадно втянул воздух через щели, заменявшие ему нос, улыбнулся и зашагал к озеру.

– Я вскоре присоединюсь к тебе в Хогвартсе, – произнес он высоким холодным голосом. – Сейчас оставь меня.

Снейп поклонился. «Иногда лучше не знать, не так ли, Альбус? Что ж, как хочешь». Шаги назад давались ему на удивление легко. В холле Снейп поймал занятого уборкой домового эльфа.

– Чаю в мой кабинет, лучших закусок и, пожалуй… Да, как можно больше лимонных долек.

Эльф не осмелился спросить, чем вызвано такое изменение вкусов директора, в привычки которого поздние трапезы не входили, и исчез, чтобы выполнить приказ. Снейп поднялся в кабинет и подбросил в камин пару поленьев.

– Что-то произошло? – поинтересовался портрет, глядя на появившегося следом взбудораженного эльфа с переполненным подносом.

– Нет, что вы, просто у меня будут гости.

***

Пальцы Волдеморта медленно скользили по столешнице, словно он пытался проследить каждый причудливый наплыв на полированном дереве. Своевольно занявший кресло директора Темный Лорд наслаждался атмосферой.

– Как забавно, Северус…

– Забавно, мой Лорд?

Он пригубил чай. Волдеморт взял с блюда одну из любимых конфет старого директора и некоторое время рассматривал ее на просвет, прежде чем швырнуть в огонь, и его лицо, если такое сравнение было уместно, стало мечтательным.

– Когда-то я стоял в этой комнате как проситель, в надежде, что мои цели и идеи придут в этот мир не путем насилия, но иным, что юные умы впитают их и претворят в жизнь, – улыбка змеилась на его бледном лице, а в голосе появился гнев. – Я, который по праву рождения мог бы стать хозяином этого замка. Последний из прямых потомков Основателей.

Снейп лишь кивнул. Понятные мечты. Его кровь была так же щедро разбавлена тем, что маг, сидящий напротив, привычно именовал грязью, но ведь и у него когда-то были фантазии о Принцах и их предназначении. Только цена тщеславия не нравилась, и он предпочел растоптать его… Ложь. Не предпочел – обстоятельства вынудили. Просто Волдеморт оказался сильнее и более беспринципным в своем безумии. Вот и вся правда. Неприглядная? Какая есть. Потому что все его окружение, все эти темные маги со своими планами и стремлениями, ограниченные лишь одним – слабостью, неспособные бросить вызов хозяину, а значит, усмиренные его дланью, во что бы превратили этот мир они? Империя Люциуса Малфоя? Царство Беллатрикс Лестранж? Или, не приведи Мерлин, вселенная Северуса Снейпа? А значит, остается лишь кивать, потому что с ними со всеми все понятно. Любой бы взял власть, если бы мог позволить себе до нее дотянуться.

– Но теперь я здесь хозяин, – Лорд взял чашку и выплеснул ее содержимое в лицо портрету. Дамблдор взирал на происходящее все так же молча, лишь напоказ задумчиво протер очки.

– Так и не говорит?

Снейп пожал плечами.

– Признаться, я в его компании как-то не особенно нуждаюсь.

Лорд усмехнулся.

– А было бы интересно, что бы старик сказал о своем спасителе теперь, когда я получил главный из его секретов.

Снейп не понимал, о чем речь, и позволил этому непониманию отразиться на своем лице. Волдеморта такая реакция удовлетворила.

– Ты отличный слуга, Северус, отличный, – он встал. – Признаться, еще многое нужно успеть. Я тебя оставляю.

– Не смею вас задерживать.

Волдеморт напоследок взглянул ему в глаза.

– Мы победим.

И все же была в этой фразе какая-то неуверенность, червоточина, и Снейп ее почувствовал.

– Конечно, мой Лорд, – и, поднеся холодную ладонь к губам, он задушил в себе мысль: «Мне только жаль, что ты сдохнешь не в одиночестве».

***

– Черт! – он без сил упал в кресло. – К концу года я убью кого-то из этих юных придурков в назидание остальным. – Хотя нет, зачем это мне? Прекрасно справится и Амикус.

– Северус, успокойся.

– Успокоиться? Вы бы видели, что стало с Майклом Корнером после наказания. Я боялся, что мадам Помфри его вообще не спасет.

– Но все обошлось?

Он вскочил, меряя шагами комнату.

– Вы называете это «обошлось»? У меня на уроках защиты практикуют Круциатус на провинившихся студентах, а я не могу это запретить. Слизеринцы блещут своим умением, а остальные… Как мне заставить их проявлять благоразумие, как? Я восстановил старый декрет Амбридж о запрете собраний из трех или более студентов и создания неофициальных студенческих обществ. Я ввел запрет на нахождение в коридоре после ужина. Что мне еще сделать – сковать их попарно кандалами и лично водить на уроки? Что?

Дамблдор покачал головой.

– Боюсь, ты не сможешь их остановить. К тому же…

– Что "к тому же"?

Директор вздохнул.

– Гарри понадобится армия, когда он вернется. Хоть какая-то армия.

Снейп впервые так ненавидел человека на портрете.

– Армия кого? Детей? Призраков? – он упал в кресло. – Вы безумец. Злой, жестокий, беспринципный…

– Нет, Северус, – голос прозвучал почти ласково. – Нам с тобой просто не из чего выбирать.

– Я не хочу, чтобы они умирали, – признал он почти шепотом. – Никто из них.

– Я тоже не хочу. Скажи, что произошло?

Он выдохнул.

– Лонгботтом практически приговорен. Видели бы вы, что он устроил сегодня на уроках. Сначала отказался использовать непростительные проклятья, а потом поинтересовался у Алекто количеством ее магглорожденных родственников, – он невольно усмехнулся. – Она орала еще полчаса после того, как мальчишку увели в больничное крыло.

Директор рассмеялся.

– Я слишком давно тебя знаю, Северус. Звучит так, словно ты гордишься этим молодым человеком.

Он язвительно усмехнулся, подперев руками подбородок.

– Разумеется. Сначала я мечтал быть чьим-то кошмаром, потом – носить перья и шляпы, а после, – он выдохнул. – После – хоронить человека, у которого вызвал столько разноплановых эмоций.

– Но, Северус…

– Вы не понимаете. Алекто не отступится.

Директор нахмурился.

– Не ты один обязан обо всем волноваться. Положись на смекалку этих детей. Уверен, мистер Лонгботтом что-нибудь придумает.

– О да, фантазия у него богатая…

– Не смейся, Северус, так оно и есть.

***

– Ты что-то отмечаешь?

Он, сидя на подоконнике, чокнулся бокалом со своим коленом.

– Массовый исход моих студентов в Комнату Необходимости. Я пью за неформальные организации всех мастей.

– Я говорил тебе…

– Что этот замок станет приютом для подполья? Нет, не упоминали. Вы думаете, их сложно вычислить? Я вчера чуть не проник в их убежище вслед за Финниганом.

– Следил?

– Дойдет ли он до тех, кто окажет ему помощь? Несомненно.

– Северус, это потому, что замок тебе доверяет…

– Эта груда камней? Не смешите меня, дайте понадеяться на собственную прозорливость. – Один глоток опустошил стакан. – Заметили, что я слишком много в последние дни пью? Это признак старения, должно быть…

– Северус…

Он прижал лоб к прохладному стеклу. Виски и правда было выпито уже слишком много.

– Не надо.

– Что случилось? – Дамблдор протянул руку так, словно надеялся коснуться его плеча.

– Он связался со мной через Метку. Сказал, чтобы я был особенно бдительным, потому что мальчишка может со дня на день попытаться проникнуть в Хогвартс. Я велел Кэрроу закрыть все известные мне тайные ходы…

Дамблдор нахмурился.

– Зачем? Это может помешать…

Он соскочил с подоконника и поставил стакан на стол, грустно на него взглянув.

– Ну, простите, у меня два работодателя. Чьи-то приказы все время приходится выполнять, так почему всегда ваши? Знаете, чего я на самом деле хочу? Чтобы он не пришел.

Дамблдор отвернулся, вздохнув.

– У Гарри рано или поздно получится пробраться в замок, этого не изменить. К тому же, вы должны встретиться. Мне, правда, жаль, Северус.

Он покачал головой.

– К черту жалость, это такое изношенное слово. Может, поговорим о любви?

Дамблдор резко повернулся.

– Ты хочешь обсудить со мной любовь?

– Да. Мою любовь к хорошему скотчу, – он провел ногтем по краю стакана, тот тихо «запел» унылую мелодию, похожую на стон.

– Я не думаю, что сейчас своевременно…

– Более чем. У меня закончился виски, а хорошего Огденского в Хогсмиде в последние дни не достать. Все приличные заведения закрыты, а та бурда, что продается в притонах вроде "Кабаньей головы", должна претить любому уважающему себя человеку. Еда там еще хуже, чем выпивка, но, похоже, мои студенты совсем себя не уважают.

Директор нахмурился.

– О чем ты говоришь?

Снейп усмехнулся.

– Видите ли, вчера, пока мы с многоуважаемой мисс Кэрроу преследовали Парвати Патил, я немного отстал от погони. Такой прискорбный случай: подвернул лодыжку. Они у меня, знаете ли, чертовски хрупкие, а в коридорах так темно…

– Мне тебе посочувствовать?

– Не стоит, уже прошло, – Снейп выдержал паузу. – Так о чем это я?

– О лодыжках.

– Да? А что с лодыжками?

– Северус!

Похоже, он все же довел директора. С живым у него такие номера никогда не проходили. Минуту он позволил себе насладиться мстительным удовольствием. Потом его голос стал сухим.

– Я остановился, так как заметил, что девчонка кое-что обронила. Нагнулся подобрать. Это была салфетка.

– Салфетка?

– Да, простая бумажная салфетка. За что люблю английские пабы – так это за гордыню их владельцев. Хозяева даже самых дешевых забегаловок пытаются оставить память о себе у клиентов. На той, что обронила Патил, был простенький чернильный оттиск головы того чудовища, которое ваш брат ошибочно принимает за кабана. И от нее пахло пирогом, причем, судя по аромату и маслянистым пятнам, съеден он был совсем недавно. Интересно, как эта салфетка попала в школу, если из-за присутствия в деревне дементоров я уже полтора месяца как запретил выпускать студентов на прогулки?

– Ты думаешь?

– Я уверен. Лонгботтом в бегах уже столько времени, что если бы он ничего не ел, то его местонахождение мы бы уже обнаружили по трупному зловонию. Кухня под строгим надзором Алекто, оттуда никто лишней крошки не вынесет, чтобы кормить бунтовщиков, так откуда они все это время брали еду? Похоже, я нашел ответ: у них есть тайный ход в Хогсмид.

– Но там такая охрана, что Гарри будет очень сложно…

– Со мной советовались на предмет патрулей, и я помог распределить силы Упивающихся. Так что, если Поттер не дурак, то он попытается спрятаться в тех кварталах, где у него будет шанс получить помощь.

– Спасибо. Я знаю, как трудно для тебя…

– Не нужно.

– Хорошо.

Ничего больше к сказанному директор не добавил. Снейп снова посмотрел на опустевший стакан. Он же обещал, и как бы сложно ни давалось ему держать данное слово… Что ж, этот день рано или поздно наступит, и, похоже, он встретит его трезвым. Пальцы резко сжали стекло, и стакан полетел в камин. Вспыхнули голубым пламенем последние капли виски. Он не верил в приметы, но отчего-то вспомнил одну из них: «посуда бьется на счастье». Что ж, этот стакан он уничтожил не ради себя. Противоречие целей и желаний – он не хотел этого часа больше всего на свете, но прошептал, глядя на осколки: «Ну а теперь, Поттер, просто дойди».

***

– Снейп?

Он поднимает голову от стопок пергаментов с ощущением жуткого дежавю. Пальцы снова проводят по щеке. Чернила, которыми исписаны отчеты, ничем не отличаются от своих собратьев со школьных сочинений.

– Какого черта ты спишь? – возмущается Амикус.

Спит? Разве? Просто еще одна прогулка в темноте к цели, которая так и останется иллюзорной. Он не жаловался. В последние пару дней его уже ничто не способно было задеть. А сон… Ну, пусть будет сон. Всего лишь что-то привычное. Даже приятно, что хоть тут ничто не предвещало перемен.

– Что-то случилось?

Под его холодным взглядом Амикус тушуется, он испытывает страх перед ним, в отличие от своей более решительной сестры.

– Ничего. Я просто подумал, почему ты послал в башню Равенкло одну Алекто, и вот решил спросить...

– Ночью? Нельзя было уточнить сразу, когда я поведал вам об указаниях Лорда, где стоит ждать Поттера? Напоминаю, что она сама вызвалась дежурить. Если сегодня ничего не произойдет, завтра ее сменишь ты.

Амикус понизил голос до шепота.

– А как ты думаешь, откуда Лорд знает…

Снейп с равнодушием посмотрел на его бледное рыхлое лицо, взглянул в крошечные глазки и таинственно улыбнулся. В конце концов, теперь ограниченность этих людей была ему на руку.

– Он знает все.

Амикус от такого предположения впал в ступор. На его лице отразилось смятение, свидетельствовавшее о том, что он вспоминал все собственные грехи, о которых, по уверению Северуса, Волдеморт просто обязан был догадываться. Снейп с радостью насладился бы представлением, но Метка в этот момент вспыхнула болью. «Гарри Поттер в Хогвартсе, – прозвучал в его голове визгливый голос Алекто. – Он захвачен мною». Похоже, Кэрроу услышал то же самое, потому что немедленно бросился из кабинета.

– Северус, что случилось? – взволнованно спросил Дамблдор. – Гарри в школе, да?

Снейп медленно расправил чуть примятую после сна мантию и отодвинул портрет.

– Что произошло? – продолжал вопрошать бывший директор, но он его не слушал.

Этот тайник не особенно ему нравился. Слишком просторным он был для его личных секретов. Северус посмотрел на слова «С любовью» на клочке пергамента. Провел пальцами по фотографии. Женщина на ней выглядела встревоженной, и он улыбнулся в попытке вызвать ее ответную улыбку, но она лишь закрыла лицо руками и тяжело вздохнула. Правильно… Разве он заслужил? Рука нырнула в чрево тайника и извлекла флакон, Снейп положил его в карман и снова взглянул на свои немногочисленные сокровища. Как много и одновременно мало эти вещи могли сказать об их обладателе.

Северус аккуратно вернул портрет на место. Ну, вот и все: этот день настал.

– Гарри Поттер в Хогвартсе, он захвачен Алекто Кэрроу. Предупрежденный ею Темный Лорд скоро будет здесь, – голос был чистым и глубоким, ничего в нем, к его удивлению, больше не свидетельствовало о волнении.

– Северус, ты должен все рассказать Гарри, – а вот Альбус нервничал, и даже не старался это скрыть.

Он кивнул.

– Я помню.

Прав на сомнения уже не осталось, он подошел к камину. Разворошил кочергой едва тлеющие угли. И снова, как тогда, год назад, в ночь того побега, рука была занесена над огнем и в ней было зажато то, что еще имело хоть толику смысла. Все его прошлое. Такое незначительное. Отвратительно тяжелое.

– Мальчик мой, не надо… – он с удивлением обернулся. Дамблдор смотрел на него побелевшими от боли глазами. – Положи назад. Никто не знает об этом тайнике. Клянусь, что сумею все сохранить до твоего возвращения.

Он усмехнулся. Вышло как-то удивительно невесело. Зачем хранить? Для кого или для чего? Единственный человек, кому он мог бы завещать эти маленькие реликвии, последние частички души Северуса Снейпа, сегодня ночью умрет. Он сам в силу данных клятв отведет сына Лили, ребенка, о счастье которого она так мечтала, благополучие которого, как она надеялась, оплатила своей жизнью, на казнь… А значит, будет утрачено всякое право на воспоминания.

Пальцы разжались. Прошлое все же горит. Пламя лизало клочки бумаги очень медленно, словно позволяя проститься. Глаза Снейпа впитывали этот разрушительный огонь, который окончательно выжигал его изнутри. Волнение, страхи, многочисленные «увы» – все смешалось с пеплом, и было уже никого, а главное – самого себя совсем не жаль.

Снейп медленно пошел к двери.

– Северус… – Он обернулся на пороге. – Вернись. Пожалуйста, друг мой…

Второй раз в жизни Дамблдора его умолял. Это было немного странно, потому что эта мольба противоречила той, первой. Друг? Пусть так. У него теперь даже в приятелях только покойники. Куда уж тут строить далеко идущие планы на будущее.

– Я все сделаю.

– Се…

Он в последний раз нарочито громко хлопнул дверью, на секунду привалился к ней спиной и закрыл глаза. Последний приступ паники длиною в полвдоха, а потом он поспешил навстречу судьбе. Хотел было решительно, но из масок эта ночь сохранила лишь ту, что называлась отрешенностью.

***

Снейп замер, когда мимо пронеслась сверкающая кошка-патронус. Что ж, планы имели свойство меняться. Стоило выяснить, что так взволновало Макгонагалл. Он осмотрел коридор и, услышав тихий шорох шагов, скрылся за старинными доспехами.

Минерва шагала навстречу молча и сосредоточенно, на ее лице была написана тревога. Судя по всему, она шла как раз со стороны башни Равенкло. Судьба снова давала ему шанс сбежать от собственных обязательств? Вот только не хотелось: пути назад больше нет, он сжег все мосты.

Остановившись в трех шагах от его убежища, декан Гриффиндора замерла, словно почувствовав чье-то присутствие, и направила палочку на обманчиво пустующий коридор.

– Кто здесь?

Снейп отдавал себе отчет в том, что имеет дело с опасным противником. Он хорошо изучил способности своих коллег. Один на один он имел все шансы справиться с нею, но эти так некстати разбежавшиеся кошки… Медлить было нельзя. Он должен найти Поттера до прибытия Волдеморта.

– Это я.

Снейп сделал шаг из-за доспехов. Спокойствие поработило его окончательно, когда в мозг впилась игла чужой ненависти. Значит, Поттер совсем близко и по-прежнему не умеет скрывать свои мысли. Но где?.. Он попытался отрешиться от холодной ярости, что ощущалась в Минерве, и потянуть за другую, обжигающе горячую нить. Где? Вряд ли она ему скажет, а чтобы найти самому – нужно время. Немного информации тут не помешает.

– Где Кэрроу? – тихо спросил он.

– Полагаю, там, куда ты их послал, Северус, – отозвалась профессор Макгонагалл.

Еще шаг к сближению с истинной целью, он медленно осматривал коридор. Взгляд скользил с пола на стены и обратно. Он остро чувствовал кинжал презрения, который медленно проворачивали, вонзив ему в бок. Будь прокляты все мантии-невидимки вместе взятые, а одна из них – в особенности.

– У меня сложилось впечатление, – сказал он, – что Алекто заметила вторжение.

– В самом деле? – притворно удивилась старая кошка. – С чего ты взял?

Не время для игр, его и так преступно мало. Он слегка дернул левым запястьем, на коже которого темнела Метка.

– Ну, разумеется. Как я могла забыть – вы, Упивающиеся, владеете своими средствами связи.

Он бы тоже язвил, если бы ему совершенно нечего было бы делать. Но последний камень, который тяготил душу, должен был быть сброшен. Хотел он этого? Нет. Но раз его лишили выбора, почему выбор должен быть у кого-то еще? Да, он ненавидит то, что собирается сделать, но Поттер узнает правду. Он обречен на это. Так к чему давать боли очередную отсрочку? «Ну где ты? Я же чувствую тебя. Не сдерживайся, и я дам сдачи, дам так, что к этому нельзя будет подготовиться. От такой истины не защититься, и ты, наверное, не поймешь, зачем мне все это, но я должен. Мы оба что-то должны…»

– Я не знал, что сегодня твоя очередь патрулировать коридоры, Минерва.

Ждать почти невыносимо. Время тянется… Это он когда-то так радел за неопределенность?

– А ты что, против?

– Интересно, что подняло тебя с постели в сей поздний час?

– Мне показалось, что я слышала шум, – ответила профессор Макгонагалл.

Нет, ложь – определенно не из числа того, чем гриффиндорцы блещут.

– В самом деле? Но, кажется, все спокойно.

Снейп смотрел ей в глаза. Может, будет подсказка, она же учитель, она должна волноваться, если рядом – самое важное из доверенных ей чад. Пусть выдаст себя хоть вздохом. Ударить вправо или, может, немного левее? Увы, неуязвима. Если бы можно было удвоить время, отпущенное на эту ночь... Но нет – так нет.

– Видела ли ты Гарри Поттера, Минерва? Потому что в этом случае я настаиваю...

Реакция у Макгонагалл отличная, но этот молниеносный выпад выдает ее с головой. Однако все стареют, и он оказался быстрее: выставленный Снейпом щит едва не сбил Минерву с ног. Жаль, что он вынужден сражаться еще и с невидимкой. «Ну же, Поттер, выдай себя!»

Его противница трансформировала пламя факела в огненное кольцо и направила его в сторону Северуса, он преобразовал пламя в черную змею, Минерва рассеяла ее и ударила роем летящих кинжалов. Отличная дуэль, вот только насладиться поединком мешал тот факт, что ее злость натыкалась на отсутствие его заинтересованности. Были, черт возьми, дела поважнее!

Снейп едва успел увернуться, так как был сосредоточен на почудившемся ему грязном ботинке. Он показался из-под мантии-невидимки лишь на миг, когда этот проклятый Поттер бросился в сторону, спасаясь от огня. Спрятавшись за рыцарскими доспехами, пока по коридорам катилось эхо от звона клинков, вонзающихся в сталь, Северус пытался определить направление, в котором скрылась главная жертва этой ночи.

– Минерва!

Только этого не хватало. На подмогу Макгонагалл спешили Флитвик и Спраут, за которыми без особого энтузиазма плелся запыхавшийся Слагхорн.

– Нет, – закричал Филиус, подняв палочку. – Ты больше никого не убьешь в Хогвартсе!

Какая ирония… Он бы расхохотался, если бы на это было время. Хорошему актеру всегда льстит то, как зритель верит в созданный на сцене образ. Льстит, пока этот образ не начинает мешать жить. «Видишь, мой покойный друг, ты слишком старательно выбирал исполнителя роли злодея. Поттер одержим праведным гневом и мешает мне сменить этот образ на амплуа поводыря к жертвенному алтарю. Ты перемудрил, а я, должно быть, заигрался…»

И что теперь? Очередной побег? На этот раз не во имя долга, а от него?

Флитвик поразил заклинанием доспехи, за которыми он прятался, и те со звоном ожили. Снейп с трудом вырвался из захвата металлических рук и оттолкнул ожившую груду железа в сторону нападающих. Доспехи врезались в стену и рассыпались на части, сквозь шум ему послышался испуганный девичий крик. Неужели ошибся? А время ли сейчас об этом размышлять?

Здравомыслие пытается править этим миром, но у него ничего не выходит. Снейпу не справиться с ними, а он так хочет! Может быть, перестать сопротивляться? Сделать всего шаг вперед – и положить всему этому конец? Но долг… Да, он все еще, черт возьми, должен! А потому, может быть, день тот самый – проклятый, но час пока не подходящий, и ему приходится бежать.

Да, черт возьми, снова побег! Но на этот раз нет ни толики облегчения, потому что все стерто, кроме необходимости наконец расплатиться. Не с собственной совестью, и даже не с честью… У него счеты с самой судьбой, с тем, как долго он ею пренебрегал. Не слышал, как она звала его к чему-то хорошему, пока, обидевшись, не оставила ему лишь одну из дорог. Ту, которая в ад, и все, что он может сделать, – это постараться, чтобы смертей на ней было как можно меньше. Да, утраченного не вернуть! Да, на будущее не стоит и загадывать! Гарри Поттер и Лорд Волдеморт. Святотатство – объединять их даже в одно предложение, но ведь судьба не погнушалась это сделать. Что ж, пусть это будут все жертвы. Последние жертвы. Ну, разве что… Хорошо, он согласен, чтобы до утра не дожил еще кто-то третий – тот, кто сегодня сжег в камине свою душу. Но это все. На этом хватит. Дайте ему шанс! Один-единственный шанс свести все к благословенному минимуму.

Но его не слушают, никто и никогда. Это кара за то, что он сам когда-то не расслышал самого главного. А значит, единственное, что остается, – бежать, плодя новые жертвы. А они будут. Понимание этого преследует уже сейчас. Он пытается скрыться от этого понимания, от своего очередного «не смог», а не от летящих в спину проклятий. Трусость? Нет. Жертва – последняя и, должно быть, самая кровавая. Будь проклят Альбус, который в обмен на все не дал даже надежды. Хотя он, кажется, уже проклят. Все они уже прокляты…

Распахнув дверь, Снейп влетел в класс, бросился к витражному окну и не замедлил бега, даже когда осколки, жаля, впились в кожу, а под ногами маняще раскинулась тьма. Но нет… Он отнял у себя право на столь простой выход, а значит – взмах рукой с зажатой в ней волшебной палочкой, и ветер в лицо, сдувающий со щек рубиновые капли, которым не имитировать слез.

– Трус! Трус! – крик, ударивший в спину, не меняет ничего, даже траекторию полета. Не тот обвинитель? Или просто обвиняемый слишком устал, сжег в камине последнюю попытку оправдаться и уже не видит необходимости до кого-то донести, что, будучи Северусом Снейпом, самое смелое – это все еще жить?

Он не обернулся. Этот побег был без права даже на прощальный взмах рукой. Слишком много крови предполагал он на той дороге, пройти которую все же придется до конца. Снейп снова бросил взгляд на темноту под ногами. Всего лишь убрать чары... Одна маленькая слабость, но он не может себе ее позволить. И почему, черт возьми, он столь малого в этой жизни боялся, а страх нести до самого конца ответственность за все свои поступки никогда не входил в число его многочисленных недостатков.

***

Когда пускаешь камешек по воде, только первое «плюум» – короткое и жизнерадостное, потом «у» все протяжнее, а когда булыжник опускается на дно, кажется, он вообще обходится без «м». Глупое времяпрепровождение? Непривычное? Какое есть. Он запустил по воде еще один плоский снаряд, который к моменту погружения на дно потерял… Ну, пусть всего лишь звук. Пусть.

Ждать сложно? Вопрос в том, чем ожидание наполнено. Он был деятелен. Кажется, был. Руки заняты, разум поглощен болью, что щедро дарила переполненная гневом Метка. Недостаточной, правда, чтобы возвестить о вызове. Пока недостаточной, но это, опять-таки, всего лишь вопрос времени.

- Раз… Два… Три… Четыре… Ну же! Черт! - Снейп даже выругался. Ну, не умеет он этого делать, подумаешь! Вот Джеймс Поттер пускал камешки мастерски. Они летели по воде как заколдованные, на радость наблюдавшим за его лихачеством первогодкам. Кажется, его рекорд насчитывал целых семнадцать «плюум»… Ровно столько, сколько лет сейчас его сыну-смертнику. Ну так зачем он тогда тратил время на глупости, и где сейчас, когда так нужен…


– А, Северус! – старичок-аптекарь всегда был ему искренне рад. – Что нужно тебе сегодня? Драконья кровь? Волосы из хвоста тестралов?

Он сжал в руке номер "Пророка", который в это утро сорвал его с постели и привел в полулегальную лавочку на Дрянн-аллее, и выдохнул:

– Феликс Фелицис.

Лицо старика тут же стало сухим, а глаза настороженно посмотрели по сторонам, но других посетителей в лавочке не было, и он деловито заметил:

– Молодой человек, это очень дорого и не слишком законно. Министерство магии строго контролирует распространение этого зелья, так как мало того, что привыкание к нему вызывает самые неприятные последствия, но и его использование чревато непредсказуемыми событиями... – но, глядя на его расстроенное лицо, старик смягчился, накрыв его ладонь своей морщинистой рукой. – Я могу продать тебе все нужные ингредиенты. Это легально, контроль за ними не столь тщательный, а ты достаточно хороший мастер, чтобы…

Он отдернул руку. Его до боли жгло это чужое участие.

– Вы не понимаете, у меня нет времени, совсем нет… – пальцы терзали латунную застежку потрепанного кошелька. – Деньги есть, вот…

Его будущее зазвенело, рассыпаясь по прилавку. Разнообразие монет: кнаты, сикли, галлеоны, измятые бумажные фунты и даже блестящие пенсы. Он старался не думать, сколько лет ушло на эту коллекцию. Он не позволял себе ничего, кроме собирательства, потому что любая мысль о тратах могла разрушить даже тень надежды вырваться из того ада, что ему долгие годы приходилось называть домом. Но в то утро было не жаль ничего. Неизведанные лакомства, мантии, которым не дано было стать приобретенными, бесценные, но так и не потершиеся своим переплетом о ладонь книги… Разве имели все эти предметы хоть толику той ценности, которой обладала Лили?

– Северус… – старик растерянно смотрел на все то, что он сумел сохранить. – Ты уверен?

– Да! Только продайте…

Аптекарь указал на сундук у окна.

– Ты присядь. Много времени это не займет, я только сосчитаю…

Он отошел к засиженному мухами стеклу. Положил на колени газету с объявлением о дате предстоящей свадьбы. С измятой страницы, которую он осторожно разгладил, на него смотрела, улыбаясь, самая чудесная в мире девушка, со счастливой улыбкой махавшая фотографу, а рядом с ней гордо сиял тот, кого он не хотел узнавать. Тот самый, другой.

– Значит, девушка? – старик подошел слишком быстро, и Снейп поспешно смял газету, понимая, что ничего толком уже не скрыть.

– Нет, я просто… – даже на сколько-нибудь жалкую ложь ему не хватило сил.

- Все мы просто, - старый аптекарь сел рядом. - Знаешь, когда-то с помощью вот этого, - он показал флакон, - я тоже искал любви, и девушка со мной сбежала. Не из-под венца, конечно, обошлись без таких крайностей, но ведь моя Глэдис согласилась. Удача была на моей стороне. - Старик вздохнул. - Только вот разбежались мы через три месяца. Насильно ведь мил не будешь… Я все думал, она ошибалась, когда выбрала не меня, а вышло, что сам ошибся: вовсе не такой человек, как я, был ей нужен. - Он протянул склянку с зельем. - Покупаешь? Я верну деньги, если передумаешь.

Он жадно сжал флакон.

– Беру, – холод, исходящий от зелья, обжег пальцы – не этого ощущения он ждал. – Это не подделка?

Аптекарь встал.

– Не оскорбляй меня, я никогда не занимался надувательством. Двенадцать часов абсолютного везения, и ни секундой больше. Удачи тебе не желаю, ты ее только что купил.


Снейп достал флакон. Тот же самый, из прошлого. Сколько раз он менял его пришедшее в негодность содержимое? Один раз? Два? Пять? Десять… Неважно, он многое мог себе позволить, даже сварить толику удачи. А вот узнал ли он ее вкус? Нет. Зелье по-прежнему блестело неприветливым стальным блеском, словно спрашивая: «Ты на самом деле меня хочешь?» Нет, он не хотел. Много лет назад хотел, но принял другое решение, и сейчас, наверное, не стоит. Мы в силах изменить судьбу? Безумцы, которые так говорят, никогда не пробовали ее менять. А он… Он знал, как бессмысленны споры с Творцом.


Снейп стоял у незнакомого дома, прячась за кустами дикого шиповника. Ему не нравился этот особняк: добротный кирпичный дом был очень основательным, но унылым и скучным. Не то чтобы его собственный в тупике Прядильщиков был лучше или маленькая съемная квартира над вечно шумным заведением мороженщика Фортескью больше подходила для молодой пары… Неважно, главное – что дом Поттеров ему совсем не понравился.

– Какого черта, Джеймс!

Лили прижала ладонь ко рту, чтобы подавить возглас, и, сдернув со стула пышное платье, попыталась за ним спрятаться.

Он отвернулся от приоткрытого окна, сжимая в руке флакон. Его раздражало собственное смущение, вдруг появившееся при виде ее стройной фигурки, едва прикрытой полупрозрачным бельем. Вуаль прозрачной золотистой занавески, с которой забавлялся утренний ветерок, делала Лили совершенно прекрасной, сияющей и волшебной. Он сжал флакон сильнее.

– Прости, я не хотел тебя пугать, – Поттер подошел к ней и виновато поцеловал в плечо. – Просто у меня есть к тебе одно очень важное дело, и я хотел сделать его до того, как начнутся все эти официальные церемонии.

– Мы договорились, что ты не будешь устраивать никаких дурацких шуточек. Жениху нельзя видеть невесту в подвенечном платье до церемонии. Говорят, это самая дурная из примет…

– Я о такой не слышал, – Поттер улыбался. – Нас, милая, уже не ждет ничего плохого, и то, что я хочу сделать, – это не дурацкая шутка. Это подарок.

– Какой?

Джеймс протянул коробочку.

- Там снитч. Первый из тех, что я поймал. Все эти годы я хранил его, потому что он напоминал о беззаботных школьных днях, но сегодня вдруг понял, что он мне дорог по другим причинам. Он напоминает мне о знакомстве с тобой. Я люблю тебя, и мне грустно думать о днях, когда ты еще не была моей. И в то же время я радуюсь при мысли, что, несмотря ни на что, мы однажды нашли друг друга, изменились друг ради друга и вот теперь, наконец, решили идти по жизни вместе

– Джейми, – она улыбнулась и открыла коробочку. Золотой снитч выпорхнул. – Вот ведь… Я не хотела!

Все еще прижимая к груди платье, Лили подпрыгнула, чтобы его поймать, но Поттер обнял ее за плечи.

– Пусть летит. Для нас теперь самое главное – то, что у нас есть, то, что всегда будет.

– Джейми…

Она его поцеловала. Снейп отвернулся, его трясло, но не от гнева, а от отчаянья.

– Молодой человек! – окрик миссис Эванс, зашедшей в комнату, заставил его снова заглянуть в окно.

Поттер с порозовевшими щеками отступал к двери.

– Я…

– Немедленно покиньте комнату, это против всех правил!

Джеймс вышел под строгим взглядом будущей тещи, а Лили, рассмеявшись, упала в кресло и, прижав к груди свой подвенечный наряд, зажмурилась.

– Мамочка, не кричи на него.

– Но, Лили, нужно же хоть немного думать о приличиях.

Она открыла глаза, в них было столько счастья, сколько ни с каким Феликсом Фелицисом не испытать.

– А я не могу ни о чем думать, не могу. Только о том, как сильно я люблю его.

Северус Снейп отвернулся и зашагал по дороге от проклятого дома, что лишил его последней из надежд. Хоть толика грусти, хоть тень сомнений на ее лице – и он решился бы, изменил судьбу, даже если бы потом она узнала об этом… Но он хотел, чтобы существовала вероятность, что Лили поймет и простит, а не возненавидит. Нет, с ее ненавистью он не смог бы жить.

Рядом с ним летел, шелестя золотыми крылышками, выпорхнувший из окна снитч. Снейп взглянул на него, и шарик завис в воздухе, словно изучая его в ответ. Северус усмехнулся и зашагал дальше. Из жизни Лили Эванс тоже уходило ее прошлое, и даже если, в отличие от прошлого Джеймса Поттера, оно не было золотым, это не значило, что в нем не было ничего от доблести или чести.


Тогда он поступил честно… Пальцы крутили флакон. Его грани отражали лунный свет, заставляя зелье искриться. Судьба…Но чем вознаградила его судьба за единственный честный поступок? Он отказался от Лили, чтобы стать ее убийцей? Отличная награда. Для него ведь больше не существовало ничего ценного, кроме нее. Кого угодно другого он уничтожил бы без тени сомнений… это признание не делало его хорошим человеком, но такова горькая правда.

– Expecto…

Рука повисла в воздухе. Нет, он не заслуживал права еще раз увидеть своего Патронуса. Никогда на самом деле не заслуживал. Нужно было признать это раньше, а не цепляться за иллюзию, что в этом мире существует прощение. Взгляд снова вернулся к флакону.

– Так в чем мне сегодня нужна удача?

Ответ на этот вопрос нашелся как-то удивительно просто, наверное, потому, что решение сложилось уже очень давно. Он должен исполнить данное обещание, он поклялся. Отдал все, что имел, за надежду, а если Дамблдор не сдержал слово – это не повод самому становиться подлецом и отрекаться от взятых на себя обязательств. Этот мир нуждался в будущем, а значит, он дойдет до конца, какой бы ни была цена…

Пальцы на флаконе сжались сильнее от охватившего Снейпа невыносимого отчаянья. Он знал, что хотел для себя слишком многого – возможности выполнить свою миссию, не извиняясь, не оправдываясь и не выслушивая новых обвинений. Раскрывать свою душу сложно перед любым человеком, что уж говорить о том, кто ненавидит тебя со всей силой детских обид и юношеских разочарований. Заслуженно ненавидит? Да, заслуженно. Просто какая-никакая, а это его жизнь. Снейп прожил ее так, как сумел. Он выживал для того, чтобы донести до Поттера знание о том, что тот – всего лишь необходимая жертва. Сберечь его жизнь было бы более справедливо, но судьба была не очень щедра и не предоставила такого выбора. Мальчишка был символом главного разочарования в его жизни, но все же он хотел ему иной доли, чем та, на которую вынужден обрекать. Так пусть же Поттер все узнает, но так, чтобы Северусу Снейпу ничего не пришлось пояснять. Он не хочет оправдываться ни перед ее сыном, ни даже перед самой судьбой. Вот и все, пожелания довольно скромные… Хотя нет, не все.

Он вдохнул прохладный ночной воздух и перевел взгляд на обманчиво мирный ночной пейзаж. Все вокруг пока еще было удивительно спокойно и умиротворенно. В этой застывшей прохладе так хорошо мечталось, что он позволил себе еще одну фантазию.

– Я не хочу видеть, как он умрет. Не хочу дожить до той минуты, когда это случится. Не хочу знать, кто и как победит. Я проиграл в любом случае – проиграл так давно, что могу позволить себе маленькую слабость. Не мне радоваться новому миру. Покоя для меня не найдется – ни в победе, ни в поражении.

Он открутил крышку флакона. Дамблдор, его так называемый друг, всегда полагался на судьбу и собственный тонкий расчет, а Северус Снейп этого не умел: слишком часто они его подводили. Зелье в пузырьке было гарантией того, что он выполнит свои обязательства, но оно имело и иную сторону: гарантировало, что удача проведет его через эту ночь целым и невредимым, и он увидит, как погибнет Гарри. Северус ухмыльнулся, так и быть, позволив себе назвать мальчишку по имени. Выпить зелье – значило пройти сценарий до конца, не оставив ни себе, ни кому другому ни единого шанса на побег от судьбы.

Да, Северус Снейп любил гарантии, любил предсказуемость и порядок. Но впервые за много лет он желал что-то и для себя самого: он не хотел видеть, как жизнь замирает в еще одних изумрудно-зеленых глазах.

Метка вспыхнула болью вызова, он поднялся на ноги. Последний взгляд на флакон. Последнее мгновение сомнений… Обречь себя на боль или довериться такой незнакомой ему удаче? Северус горько усмехнулся. Увы, побег невозможен. Он должен исполнить свой долг.

– Пора.

Когда Северус Снейп шагнул к воротам школы чародейства и волшебства Хогвартс, под каблуком его ботинка хрустнул хрустальный флакон. Судьба вступила в свою битву с теми, кто осмелился посягнуть на ее право безраздельно владеть этим миром. Безумцу, что доверил ей себя, оставалось только надеяться, что она найдет минутку, чтобы вспомнить о последней из оставшихся у него надежд.


Конец.