Против течения

Бета: Aerdin 1-7 c 8 Jenny
Рейтинг: NC-17
Пейринг: СС
Жанр: drama
Отказ: Ничего тут моего нет, денег не дадут, да и не очень хотелось.
Аннотация: Противостояние в жизни многих непохожих друг на друга людей.
Статус: Не закончен
Выложен: 2008.05.02



Глава 9: «Всего лишь ветер»

Северус Снейп как-то пошутил, что у Лорда под рукой всегда три Непростительных… Империо – Люциус Малфой, Круцио – Беллатрикс Лестрейндж и Авада Кедавра – Антонин Долохов. Впрочем, Авады менялись время от времени, потому что это заклятье было не самым сложным в исполнении, оно, скорее, требовало определенного набора душевных качеств, но Круцио и Империо прочно удерживали позиции… Всегда. Эта шутка мало что говорила о чувстве юмора Снейпа, кроме того, что оно в принципе существует. И сейчас, сидя на узкой, накрытой лишь его собственной мантией койке, Люциус думал о том, кто же теперь новое «Империо»? Снейп? Вряд ли…

Эта шутка пришлась очень кстати, он перенял манеру подбирать под каждого встречного человека подходящее заклятье. Северус всегда был Окклюменцией: никто так не любил прятать собственные мысли и копаться в чужих... Наверняка он не утратил этих наклонностей. Его сын? Империо-младшее? Нет, Драко всегда принадлежал воздуху и его силам левитации, холоду, вакууму… Чем больше он думал, тем сильнее понимал, что незаменим, но ему это вовсе не льстило…

Все его чувства слились в одну реку, имя которой - скука. Наверное, многих поразил бы тот факт, что лорд Люциус Малфой, один из самых опасных заключенных Азкабана, сидел, глядя в маленькое зарешеченное окно, и искренне расстраивался, что дементоры переметнулись на сторону Волдеморта и теперь его охраняли авроры. Всего лишь люди… Люциус не любил людей, почти всех… Маги и сквибы, грязнокровки и магглы, они обладали общими чертами, болели одними болезнями, предавались одним и тем же порокам и пестовали или презирали в себе сходные добродетели. Люди были ему слишком понятны, их общество всегда несло в себе его главного врага, его глубокую реку с монотонным течением, его скуку.

Нет, право, даже общество дементоров благословенно по сравнению с людским окружением. Что они отнимают? Радость? Ну и что? Не многим же им удалось бы поживиться у милорда Малфоя, этой самой радости у него и было-то меньше чем на галлеон, а сдачу дементоры не давали. Поднимают в душе все самое страшное? Ха, паяцы в лохмотьях, что они знают о его страхах? У самого ужасного дня Люциуса всегда было лицо его обыденной жизни, можно сказать, он упивался своими кошмарами, они приносили хотя бы разнообразие.

***

- Люциус, - нежная, прохладная ладонь ласково скользит по щеке. – Мой самый главный, самый славный…

Он любил свою мать, не обожествлял и не преклонялся, как некоторые мужчины, он просто ею жил. Они были друг для друга спасеньем в мире импульсивной хаотичности его отца, всегда оставаясь двумя гранями порядка. Умели говорить правду, пусть только между собой, всегда горько и без лишних сантиментов, зато искренне.

Ему было девять, когда некоторое положение вещей обрело для него всю свою определенность.

- Зачем он делает это? – он отнял мамину руку от щеки, разглядывая покраснения от ожогов, оставленных каким-то зельем, следы, которые до конца не убрали даже исцеляющие чары.

- Просто потому, что он это может.

- Но ведь это глупо?

- Нет, дорогой, с его точки зрения - нет, он упивается самой возможностью…

- Но если все равно можешь, зачем непременно делать? Без пользы, просто так?

- Это сложный вопрос, мой дорогой, возможно, ты сумеешь мне на него ответить. Не сейчас, конечно. Со временем.

Он мог только кивнуть.

- Я сумею, мама, - обещал маленький Люциус и вглядывался в лица и судьбы, жадно силясь постичь…

***

- Дорогой, всего двадцать капель…

- Колдомедик сказал, хватит и пяти, неужели тебе так больно?

- Нет, мой ангел, мне так скучно.

Драконья кровь, сорок капель для бодрости, маковый сок, восемьдесят капель для снов наяву, и слезы русалок, две мерных золотых ложки, чтобы это длилось… Единственное зелье, рецепт которого он мог повторить даже во сне. Только оно изгоняло с лица матери то пустое выражение, которое ненавидел он и так обожал его отец, вот только Люциус знал об этом снадобье еще кое-что. Передозировка ведет к потере памяти и загоняет в могилу медленно, но зато верно. Ему было все равно, он точно знал, что именно оплачивает ее временем, - часы, когда он из невнятной тени превращался в ее ангела, ее умного мальчика. А память… Что ж, не важно, он прекрасно все помнил вместо нее. Каждую причиненную обиду, каждую поднесенную ей дозу смерти. Он по камешку возводил в себе фундамент хорошо продуманного гнева, осязаемого от того, что горячего, покрывавшего испариной лоб и заставляющего таять льды в глазах. Он не болел в детстве ни одной болезнью, только иногда у него случались редкие, наполненные бредом приступы неконтролируемого бешенства. После каждого из них он снова загонял себя в тиски разума, ненавидя страх, что появлялся в глазах его отца, которому домовые эльфы доносили, что выкрикивал терзаемый лихорадкой мальчик. Он презирал себя за эти приступы слабости. Люциус был вдвое больше обычного ласков с родителем после своих припадков, понимая, что только неведение отца даст ему возможность вырасти и однажды отомстить. И все же он пытался сохранить в себе эту удивительную способность чувствовать, пусть даже чувства граничили с безумием. Пусть это были всего лишь боль и гнев. Чтобы разогнать его скуку, хватало и этого. Он пытался научить мать, но она не умела ненавидеть… Эмоции были ее проклятьем, от них она угасала быстрее, чем от зелья. С ним в ее мире не было ни боли, ни страха… Но главное - Люциус не слышал ее тихих слез. Женские слезы… Единственное, что переносить он так и не научился, а потому всегда молча бежал от них, сжав губы. Но бежать от матери было святотатством, поэтому зелье было их единственным выходом, возможностью быть счастливыми… Пусть недолго, но они оба осознавали, на что шли.

Наблюдательность и логика, логика и наблюдательность, и лицемерие, действительно много лицемерия… Ему было тринадцать, когда, садясь со своим отцом за шахматную доску, он просчитывал наперед все его ходы, но проигрывал. Всегда… Потому что проигрывать - значило выживать. Его мать подарила ему эту простую истину на прощание. Вернее, бессонные ночи, которыми он сидел у зеркала с единственной свечой и учился ненавидеть свое лицо, потому что это было лицо ее убийцы. Его или его отца - не важно. Малфоя. Вот только с ненавистью не сложилось: черты были слишком правильны, слишком идеальны и выверены, словно создавший их божественный скульптор размышлял часами над тем, как лучшее всего создать совершенство, пробовал на многих, но те образцы выходили грубее и небрежнее, и только в нем он достиг финала, состояния, когда у мастера опускаются руки и к созданному шедевру уже нечего добавить, потому что выйдет только хуже. И Люциус поступил разумнее, он полюбил, но та любовь не имела ничего общего с нарциссизмом, в коем его часто упрекали. Нет, он любил себя иначе, как любит владелец тайны шкатулку, в которой хранится его главный секрет.… У Люциуса такой был, но он о нем молчал.

Больше всего он ценил все, что не до конца понимал, по той простой причине, что эти вещи способны были хоть ненадолго его занять. Потому что все чаше он замечал в собственных глазах то же выражение, что было у его матери, – пустоту… Он знал, что скука убивает, как и известные ему способы ее изгнать, поэтому он искал новые.

***

Солнце слепило глаза, день выдался удивительно жарким. Он сидел, прислонившись спиной к большому прохладному валуну, и лениво смотрел на озеро. Вокруг суетилась толпа студентов, за его спиной резались в карты Крэбб и Гойл, надежно прикрывая тылы. Его отец не одобрял подобного выбора друзей, считая, что он не говорит ничего хорошего ни об уме самого Люциуса, ни о его вкусе… Естественно, он выбрал их осмысленно, едва перейдя на второй курс: заметил в толпе первогодок двух мальчишек, способных поспорить ростом и телосложением с большинством старшекурсников и, получив заранее ожидаемую реакцию родителя, только уверился, что, как обычно, не ошибся в расчетах.

Его кожа всегда оставалась равнодушной к загару, но слепящий свет, который готов был вот-вот заставить слезиться глаза, вывел его из оцепенения и Люциус прикрыл их ладонью. Невдалеке кто-то чертыхнулся. Он обернулся.

Девочка сидела у самой воды, опустив в нее ноги… Он не помнил, как ее звали, только то, что она была, кажется, на два года старше и училась на шестом курсе, галстук свидетельствовал о том, что в Гриффиндоре. Это делало ее бесперспективной в плане общения. Люциус поддерживал прохладные отношения с представителями враждебно настроенного факультета. Его не занимали присущие им качества, с такими выжить в этом мире было сложно.

- Ты не мог бы не двигаться еще пару минут? – спокойно попросила она, что-то рисуя в блокноте. – Я сейчас закончу.

Люциус не был озадачен, его часто разглядывали с восхищением, многие пытались запечатлеть, но никогда так бесцеремонно.

- Блокнот, – скомандовал он Крэббу и Гойлу.

Те, бросив игру, вскочили с мест, девочка ловко выхватила волшебную палочку:

- На место, если не хотите неделю передвигаться исключительно на четвереньках! – потом она улыбнулась: - Зачем так грубо? Я сама могу показать.

Она встала, отряхнула мантию от земли, подошла и протянула ему блокнот. Люциус сначала разглядел саму девушку и только потом - ее творенье. Она была не слишком красива, но ей идеально подходило определение "ведьма". В ней было море огня, в длинных вьющихся волосах, в ярких золотых искрах в карих глазах. Почему-то в голову лезли мысли об оргиях и тайных шабашах. Может, все дело было в ее фигуре, сочетавшей в себе уже зрелую прелесть форм с подростковой порывистостью жестов. Он беззастенчиво разглядывал ее округлые бедра, высокую грудь и тонкую талию… Для четырнадцатилетнего мальчика Малфой уже знал куда больше необходимого и о женских, и о мужских прелестях. Что-то подсказывало ему, что здесь он при желании может найти в ней бешеный темперамент.

Сделав все нужные выводы, он взглянул на рисунок и опешил. Если Люциус что-то и уважал в людях, то исключительно талант создавать или умение запечатлеть красоту. У этой девушки все это было, как и фантазия, позволяющая ее рисунку приобрести новые грани смысла. Он разглядывал самого себя - не просто мальчика у озера, нет… На высокой скале над обрывом сидел не человек, но демон, за спиной которого скорее угадывались, чем были явно различимы, два крыла, которые рисовала отброшенная им тень, вот только крылья были поникшие, а лицо… Несомненно, красивое, но то был весьма скорбный лик усталости и одновременно скуки. Так с огромной высоты должны смотреть на мир души давно умерших, которым уже нет дела до того, что творится там, внизу. Единственными оживленными деталями на картинке были тень, ветер и шум прибоя, и это создавало потрясающую атмосферу правдоподобия. Казалось, стоило нарисованному мальчику шелохнуться, и вся иллюзия мгновенно развеется. Каким-то образом эта девочка разглядела в нем куда больше, чем Малфой когда-либо кому-то позволял, и это сразу сделало ее особенной, почти гениальной, немного желанной - не для себя, для красоты, которую стоит бережно хранить. Возможно, он видел рождение великого художника. Быть может, встретил человека, способного видеть мир так же хорошо, как видит его он сам.

Люциус вырвал лист из блокнота, ему не хотелось, чтобы ее знание вышло за пределы немедленно очерченного им круга для нее и для него.

- Я оставлю это себе, - он вернул ей блокнот.

Как ни странно, она поняла его желание.

- Конечно.

Она развернулась и пошла в сторону замка. Он бросил Крэббу и Гойлу:

- Как ее зовут?

Ко всем своим недостаткам Гойл имел и неоспоримое достоинство: он помнил имена почти всех учащихся в школе.

- Молли, кажется. Молли Прюитт.

Люциус кивнул.

- Ее я запомню.

***

- Повернись немного, так неудачно падает свет.

- Лучше? – он смотрел на огонь в камине. Уже несколько недель они коротали вечера в Комнате Необходимости.

Молли отложила пергамент и карандаш в сторону.

- Нет, я не в настроении писать. Огонь тебя не красит.

Он улыбнулся, протянул руку, погрузив ее в пламя волос своей подруги, и притянул ее так, что они соприкоснулись лбами.

- А по-моему, мне идет все горячее…

- Я? – она улыбнулась.

- Немного… - он ее поцеловал.

Эта была приятная игра. Тайный роман двух представителей враждующих факультетов, она его старше… В этом тоже была своя прелесть. Он не ошибся в ней, Молли оказалась очень страстной и откровенной в своих желаниях. Люциус всегда был распутным ребенком, его моральные принципы еще не успели сложиться в логическую цепочку, когда в своем стремлении познать мир он к четырнадцати годам успел побывать в постели у трех любовниц своего отца и двух его же любовников, не считая нескольких сокурсниц. Женщины нравились ему больше, просто потому, что таили в себе загадку, не важно, в чем хранилась ее суть - ином наборе гормонов или психологии, - но чувствовали они совершенно иначе. Он по причинам биологического характера так не мог, и это подвигало к новым исследованиям. К тому же, этот выбор был логичен. Ему бы все равно пришлось иметь семью, поэтому излишний интерес к представителям собственного пола был бы скорее помехой, чем удовольствием. Но в Молли было больше, у нее был талант, у нее было очарование внутреннего пожара чувств и эмоций и совершенно потрясающий взгляд на жизнь. С ней он мог спорить, но главное - с ней легко было создавать красоту.

***

- Что для тебя главное в мире?..

Они сидели вдвоем на поваленном дереве в Запретном лесу, им нравилось сюда ходить. Молли не боялась ничего на свете, а Люциуса в силу разумности всегда больше страшили люди, чем разного рода твари.

- Семья.

От удивления он выпустил ее руку.

- Я думал, ты скажешь - творить…

Она пожала плечами.

- А это одно и тоже. Самая прекрасная в мире картина - твой уютный дом, красивые и здоровые дети, любящий муж.

- Это прославит твое имя? Это позволит окружающим преклоняться перед твоим искусством, творимой красотой?

Она покачала головой.

- Нет, это просто сделает меня счастливой. Мои дети будут моими величайшими шедеврами.

Он не понимал, но ему было, в общем-то, и не нужно ее понимать. Люциус уже многое за нее решил, он знал, что хочет оставить ее себе, не позволить похоронить под какими-то безумными мечтами об идеальном быте ее богатый внутренний мир. У него почти получилось… Если бы в жизни Молли не было так называемых «друзей» и родственников, если бы она была совершенно одна, он мог бы сделать из нее все, что пожелает, а желал он одного - видеть красоту, творимую ею, разжигать пламя ее таланта, быть вдохновителем, меценатом, привнести в этот мир маленькую толику совершенства, но… Молли была всего лишь человеком. Она не поняла и не приняла его стремлений.

***

Это произошло за час до начала ее выпускного бала. Естественно, она не могла ожидать, что он пойдет с ней, но Люциус приготовил подарок и пожелал лично его вручить.

- Париж? – Молли смотрела на пергамент. – Академия магических искусств? – он ожидал ликования, но она только протянула ему свиток. – Я не могу это принять.

Он пренебрежительно махнул рукой.

- Только не начинай этих мещанских разговоров, что ты не можешь взять у меня деньги. Можешь и должна. Считай это вкладом в твой будущий триумф.

Она положила свиток рядом с ним на диван и отошла к окну в Комнате Необходимости.

- Ты не понял, Люциус. Я вряд ли смогу поехать, у меня будет ребенок.

Он рассмеялся, обратив внимание, что она не сказала: «у нас». Молли всегда была умной девочкой, одно между ними было определено всегда: это были не те отношения, когда речь может идти о любви или совместных планах на будущее… Он изменял ей, она… Нет, не изменяла, просто иногда ей хотелось каких-то простых и приземленных отношений, пойти с кем-то в Хогсмид, подержаться за ручку… Люциуса это никогда не волновало, нельзя всю жизнь есть только устриц. Как бы ты ни любил это блюдо, иногда хочется и элементарный бифштекс с кровью… Ее право.

- Тебе семнадцать лет. Скажи, ты хочешь сломать себе жизнь? Избавься от ребенка и поезжай в Париж, а когда вернешься, уверен, скажешь мне спасибо.

Молли прижалась лбом к прохладному стеклу.

- Не скажу. Я не буду убивать мое дитя, никогда. Неужели ты не понимаешь?

- Нет, не понимаю.

- Ну и ладно. У меня есть родители, есть друзья, они не отвернутся от меня, будут помогать первое время. Уверена, все наладится, к тому же, у меня срок уже больше четырех месяцев.

- И ты молчала?

Она кивнула. Он не был зол. Разочарован? Да. Он предлагал ей целый мир, может, она этого просто не понимала?

- Поезжай. Когда ты вернешься, я куплю тебе квартиру, организую студию, твои работы примут лучшие галереи. Я уже сейчас не беден, а когда мой отец умрет, стану еще богаче, ты ни в чем не будешь знать нужды, будешь жить своим искусством.

Она обернулась, пересекла комнату, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы.

- Ты был моим искусством, Люциус, моим вдохновением. Но мы оба понимаем, что это был только десяток портретов. Я не смогу всю жизнь прожить окруженной только твоими лицами. Мне этого мало. Ты не поймешь. Мы сотворили настоящее чудо, истинный шедевр, а теперь ты просишь меня уничтожить самое бесценное из моих полотен. Я никогда на это не пойду. От тебя мне ничего не надо.

Он сделал шаг назад.

- А ничего и не будет. Я разочарован.

Она кивнула:

- Я знаю, - улыбнулась и пошла к двери. На пороге она остановилась. – Мне жаль.

Знала ли она, как было жаль ему?

- Уходи.

Он долго сидел один, думая, что никогда больше не совершит подобной ошибки, не будет ни от кого ничего ожидать. Потому что обмануться в своих надеждах - это всегда непросто, и к тому же чертовски скучно… Потому что в таком обмане нет ничего неожиданного: закономерный, до отвращения однообразный набор чувств, ощущений и эмоций.

***

Нелепо взрослое платье на маленькой девочке, тугие косы, усмирявшие прекрасные локоны, которые могли бы струиться по плечам. Эстет в нем протестовал против такого чинного вандализма, циник только пожимал плечами: «Смотри, и тебе с этим жить». И он смотрел, растягивая слова и время до того момента, как эта малышка подпишет своим «да» приговор его планам, и дальше он должен будет жить, всегда оглядываясь, следует ли она за ним, понимает ли она, что значит быть им? Умеет ли с этим жить? Скука сжимала виски своим пленом, но…

Она не удержалась и хихикнула… Хотя нет, скорее, даже фыркнула, и получился какой-то совершенно непристойный хрюкающий звук. В комнате повисла напряженная тишина, он замолчал, потому что все пафосные слова растеряли значение, не могли они, подобранные со вкусом, осмысленные, выверенные обрушиться потоком на это живое и совершенно равнодушное к ним создание. Скука растерянно ретировалась, он почувствовал на себе пристальный взгляд отца и поспешил скрыть свое легкое удивление за предназначенным именно для таких случаев брезгливым выражением лица. Как будто еще что-то в мире способно было его задеть?

- Что именно в моих словах показалось вам смешным?

Она смотрела на него со смесью растерянности и дерзости, в ее голубых глазах был вызов, наверное, сама она этого не осознавала, но он был…

- Ничего, я просто подумала, что вы такой красивый, прямо как принц, только лошади нет. Потом представила в комнате лошадь, ну и… - она беспомощно развела руками.

Люциусу Малфою стало со всей определенностью ясно, почему он не принц. Вот только не в отсутствии коня было дело. Принцы улыбаются, когда им хочется, а он - только когда нужно.

Естественно, отец поспешил вмешаться, считая, что его вздорный сын сейчас вспылит. Как будто он не делал этого исключительно по обстоятельствам.

- Какое милое, непосредственное дитя, – заметил он таким тоном, словно призывал всех немедленно это оспорить. – Заканчивай, Люциус.

Он смиренно кивнул и ограничился одной фразой, спеша покончить скорее с этим фарсом и избавить если не себя, то хотя бы этого голубоглазого ребенка от необходимости терпеть это весьма сомнительное представление.

- Нарцисса, будьте моей женой.

- Сочту за честь, Люциус, – она смотрела на его сапоги и, с облегчением вздохнув, словно наконец-то нашла выход, подмигнула своему отражению на начищенной до блеска драконьей коже.

Он открыл коробочку, достал массивный перстень, украшенный огромным изумрудом, и надел ей на палец. Кольцо оказалось велико, пришлось уменьшить его заклинанием. Она немного покраснела, когда он коснулся ее руки, но не от смущения, а от усилий, которые прикладывала, чтобы снова не рассмеяться.

Все заговорили разом, зазвенели бокалы, послышались тосты и поздравления. Пока он благосклонно слушал восторги ее отца, девочка исчезла, словно и не было ее вовсе.

Абраксас Малфой ждал от сына должного пренебрежения к своей невесте и, конечно, он его озвучил… Но Нарцисса Блэк запомнилась как что-то редкое, способное разогнать скуку. В тот же вечер в Косом переулке он увидел дорогую волшебную куклу с глупым фарфоровым личиком, тугими косами и в нелепом платье с воланами и бантами. Подвластная заклятью, она делала реверанс и жеманно надувала губки. Он купил ее немедленно и, повинуясь какому-то давно забытому чувству, лучшим определением которому было слово "азарт", решил: «Если ей не понравится, действительно женюсь!»

Письмо от Блэков, которые благодарили его за подарок, было красноречивым, но он прочел между строк свой приговор и рассмеялся. Слово, данное себе, Люциус Малфой держал всегда.

***

Он никогда не получал от своей роли столько удовольствия, как когда играл ее для этой вздорной маленькой девочки, и в то же время она ему претила. Ему хотелось ее одновременно вразумлять, баловать и заставлять улыбаться. А еще ему хотелось с ней жить, всегда, потому что в присутствии Нарси Блэк серая скука забивалась в угол и угрюмо из него огрызалась, не решаясь выползти на свет божий. Как-то совершенно незаметно это голубоглазое несдержанное чудовище с нелепой логикой заняло в его жизни совершенно особенную нишу, где-то между раем и борделем. Он захотел что-то изменить, причем как можно скорее. Раньше он никогда никуда не торопился, но теперь чувствовал, что если не поторопится с обретением собственной свободы, потеряет куда больше, чем годы, утратит лекарство от скуки.

***

- Простите, - молодой мужчина с кучей свертков в руках случайно толкнул его в книжном магазине. Люциус немного посторонился, с брезгливым ощущением разглядывая этого нелепого человека в дешевой мантии. Из свертков что-то капало на пол, издавая кисловатый запах. – Вот черт, - проследив за его взглядом, этот тип смутился: – Жена меня убьет, надо мне было разгрохать банку с ее любимыми маринованными кабачками?

Люциус отвернулся. И чего этот тип вообще с ним говорит, как будто лорда Малфоя могут заинтересовать чьи-то там кабачки? У него были дела куда важнее, он аппарировал из Франции исключительно потому, что ему сообщили, что поступил единственный экземпляр редчайшего сборника заклинаний, и он, разумеется, должен был купить его, иначе тот достанется Нотту, который так же дорожил своей библиотекой, как Люциус.

Совершив покупку и выходя на улицу, он немного притормозил, чтобы не столкнуться в дверях с нелепым рыжим человеком, к покупкам которого прибавилось несколько детских книжек.

На залитой солнцем улице было людно. Он невольно прикрыл рукой глаза, пряча их от слепящего солнца, и услышал совсем рядом:

- Молли, я все купил, правда, ухитрился разбить банку.

- Артур, ну откуда у тебя руки растут… - говорившая женщина осеклась, Люциус убрал ладонь от глаз, обернулся и холодно кивнул:

- Здравствуй, Молли.

- Здравствуй, Люциус.

Как она подурнела. Располневшая, с растрепанными волосами и натруженными руками. Рядом с ней, держась за материнскую мантию, стоял крохотный огненно-рыжий мальчик. Он смотрел по сторонам льдисто-серыми глазами, на руках она держала сверток с еще одним младенцем… И этой женщине он предлагал целый мир? Славу, богатство, свое восхищение ее талантом? «Ты жалеешь?» - спросили его глаза. «Нет, - ответили ее. – Ни о чем». Во рту появился отвратительный вкус горечи… Он перевел взгляд на ребенка, о котором он никогда не вспоминал как о своем. Уже сейчас было понятно, что мальчик вырастет потрясающе красивым: ее огонь, его совершенство черт, и все же он не был похож ни на кого из них, словно существовал сам по себе, не просто повторение черт - что-то новое. Он невольно залюбовался, а потом холодно кивнул:

- Ты была права: это шедевр.

Но для нее его слова уже ничего не значили, она мыслила другими критериями, более прозаичными, менее абстрактными. Молли так и не вспомнила о приличиях, а он, взглянув на ее мужа и прочитав в его глазах раздражение, понял, что этот человек знает, кто он… Люциус испытал что-то вроде злорадного торжества и учтиво кивнул:

- Люциус Малфой.

- Артур Уизли, - он неожиданно его вспомнил, нелепый парень, на пару лет старше Молли. Люциус не знал, проявлял ли тот к ней интерес до того, как она стала встречаться с ним, его тогда не интересовали ни ее бывшие, ни будущие поклонники. - Дорогая, пойдем домой, время кормить Чарли, - Артур взял жену под локоть.

Молли стояла и чего-то ждала. Он решил, что будет вежливым поинтересоваться:

- Его зовут Чарли?

Она покачала головой.

- Это младшего. Он Билл.

Он подумал, что не знает, какое имя хуже. Разве шедевр, сочетание красоты и страсти назовут «Биллом»? Нет, определенно Молли стала сосредоточием скуки. Ему больше не хотелось ее видеть, а впрочем… Были еще деньги, то, что могло превратить ее во что-то достойное если не восхищения, то хотя бы вежливого кивка.

- Если тебе что-то нужно…

Ее муж нахмурился и встал между ним и женой, его праведный гнев был настолько комичен, что Люциус не смог сдержать улыбки.

- Моей жене и моему сыну ничего от вас не нужно.

Он хмыкнул.

- «Вашему» - быть может.

- А ничего «вашего» тут вообще нет.

Молли смотрела на своего нелепого Артура с таким восхищением и обожанием, что его затошнило. Они были такими идиотами, гордые нищие, считавшие себя вправе презирать его…

- Мы пойдем, - Молли тянула мужа за руку. – Прощай, Люциус.

- Держитесь от нас подальше, - крикнул ее муж, неловко взмахнув нагруженными покупками руками.

Люциус отступил в сторону, избегая брызг маринада из капающего свертка.

- Ну, разумеется, мне абсолютно не хочется испачкаться.

Этот Уизли хотел что-то сказать, но Молли его почти волоком утащила. Когда они почти исчезли за углом, мальчик с нелепым именем Билл неожиданно обернулся и улыбнулся ему.

Он хочет семью, - неожиданно понял Люциус. Нормальную, благополучную, любящую. Хочет красивого и умного ребенка, жену, которая будет смотреть на него с обожанием… Не так уж нелепы оказались мечты Молли Прюитт, просто она не умела их с толком осуществлять. Он справится лучше, в его жизни все будет эстетичнее. Что до этого мальчика… Он подумает о нем позже, если тут вообще будет о чем думать.

***

- С грязнокровкой? – Абраксас Малфой презрительно скривился. Отец Нарциссы сделал большой глоток бренди и кивнул. Люциус смотрел в окно, подсчитывая в уме те средства, что еще не вывел из-под контроля отца. Хватит ли их на полномасштабный скандал в прессе? Должно было хватить, а значит… Сейчас или никогда. У него должна быть масса иных поводов для раздумий, кроме желания испортить последнее начинание сына. Его маленькую идеальную модель мира.

- Я думаю, тут все можно уладить достаточно просто. Макнейр не богат, небольшая взятка заставит его не поднимать шума и пойти на расторжение помолвки. Но, полагаю, разумнее будет обсудить этот вопрос в присутствии Нарциссы, ее ведь все это тоже касается?

Он вызвал домового эльфа и велел позвать свою невесту. Его отец и Сигнус Блэк были озадачены подобным решением. Глупцы, недооценивающие своих жен, их интеллект, их полезность. Как много проблем породили они в собственных домах… Он не собирался позволять подобному случиться с собой.

Когда пришла Нарцисса, он уже распределил все роли в грядущей пьесе. У Люциуса была одна особенность: он редко прислушивался к тому, что сам говорил. Слова, выверенные, взвешенные, легко срывающиеся с языка, его никогда не подводили, и он мог все свое внимание сосредоточить на оппоненте, его ответных репликах, его чувствах. На лице Нарциссы удивление сменилось надеждой, а потом…

- …В сложившихся обстоятельствах все зависит от доброй воли Макнейра. Если он не станет поднимать скандал и согласится без лишнего шума расторгнуть помолвку, то этот позорный факт не выйдет за пределы семьи. После Блэки отрекутся от Андромеды и то, как она будет в дальнейшем устраивать свою жизнь, уже не бросит тень на вашу фамилию. Если же скандал грянет, мы вынуждены будем расстаться, но, как я уже говорил твоему отцу, этого не произойдет. Я сам все улажу с Макнейром и думаю, в такой ситуации будет разумным, если все приданое Андромеды целиком перейдет к Нарциссе, а не будет разделено между нею и Беллатрикс.

Обреченность. Она смотрела так, словно он ее ударил… Люциус невольно улыбнулся, ведь чем сложнее задача, тем менее она скучна? Он справится, непременно, потому что ее голубым глазам, как никаким другим, идет выражение радости и восхищения.

***

Небо натужно краснеет, в напряжении пытаясь удержать на себе солнце еще хотя бы немного времени. Но заплывает набухшими, рваными тучами, и алый зрачок закатывается в забытье.

Люциус считал, сколько лопат земли сбросили на гроб угрюмые могильщики… На сто восемнадцатой он сбился со счета и стал считать красные блики заката, окрасившие волосы стоящей рядом Нарциссы в пурпур и золото. Она плакала, он знал - и зачем, и почему, вот только объясняться с нею сейчас не было никакого желания. Разве она могла понять, что эта игра велась давно, и у нее мог быть только один победитель… Впрочем, проигравший был побежден вдвойне, потому что был поражен умело сотканной иллюзией своего безвластия.

Вовремя брошенный вызов может выиграть войну. Люциус был по натуре азартен, у него не хватало на руках двух-трех основных козырей, но…

- Ты мне дерзишь?

Они смотрели друг на друга, не на лица, глубже, куда-то в окованное латами, закаленное на медленном тлеющем огне взаимной ненависти нутро, где собралось все самое интригующее и опасное. Люциус почти видел, как медленно, повинуясь его воле, идут трещинами стены, что его отец строил с артистизмом прирожденного воина, как прогибаются они перед его брошенными в бой хорошо обученными, годами накопленными армиями, и если в его обороне и были бреши, он компенсировал ее неожиданностью атаки.

- Король низвергнут, трепещите, мещане, грядет новая власть.

Он восхитился: Нарцисса озвучила саму суть долгой, напряженной борьбы, в пожаре которой давно истлела ненависть и высохли слезы той первой истинно любимой им женщины. Не осталась иного смысла, кроме трона, и … Он почувствовал сокрушительный удар по своей броне - не от соперника, это было бы даже занятно, - его нанесла скука… Все стало вдруг совершенно бессмысленным, но на щите? Нет, этого он себе позволить уже не мог и вцепился в единственное рациональное объяснение, Нарциссу. Она заменила источник силы, она сулила долгое вдохновение, красоту и лекарство. Его собственное средство от тоски.

- Твоя невеста так неудачно шутит?

Люциус покачал головой. Ему показалось, что существеннее того, чтобы отстоять свое право распоряжаться этой девочкой, нет ничего в мире.

- Нет, так удачно она озвучивает мои мысли.

- Что ж, – Малфой-старший шагнул к камину. – Развлекайтесь, дети, жаль только, что я, скорее всего, не увижу, куда вас заведут ваши игры.

Победа. Полная… Он понял это по глазам своего отца, тот не понимал, как бороться с тем, чему не нашел даже имени. Чему противостоять? Ненависти? Жажде власти? Он впервые был озадачен… Люциус Малфой не убивал своего отца, того прикончила собственная растерянность. Он не смог бороться с неведомым, искать в нем места, по которым еще можно было бить… И он ушел как трус, приняв смерть из собственных рук. Считал, что отравит Люциусу вкус победы, не позволив добить споткнувшегося врага? Бред. Именно у той победы Люциуса как раз отсутствовал этот самый вкус, как и конечная цель, так что он просто принял упрощенную задачу с той мерой предвиденья, основанной на детальном изучении любого соперника, которая была ему присуща.

А потому он просто наслаждался тихим вечером и теплыми лучами заходящего, настроенного поиграть в дурного предвестника своим буйством красноватых оттенков солнца. Начиналась новая эра, игра, в которой он наконец-то получил на руки банк и собирался распорядиться им, выстраивая собственную гармонию.

***
Начало всегда было одно и то же: «Дорогая Нарцисса…». Он возводил мост, и это ему удавалось, письма становились все длиннее и откровеннее. Люциус хранил их все. Иногда перечитывал на досуге, искал в них неувязки, писал новые, получал ответы, снова писал. Это было на самом деле почти единственным развлечением. Потому что Люциус делал деньги… Никто не должен был об этом знать. Его отец еще смел упрекать его в том, что он решил оставить Нарциссу своей невестой из-за лишнего миллиона? Ха, он был бы более чем кстати. Абраксас Малфой слишком любил богемную жизнь, он ничего не прибавил к богатствам, накопленным предками. Скорее, промотал все, что не принадлежало к майорату, наследству, закон о котором магические семейства чтили больше, чем магглы. Подведя баланс, Люциус понял, что если идти по миру ему в любом случае не грозит, то ради поддержания привычного образа жизни придется очень постараться. Замки ветшают, винные погреба истощаются, лошади стареют, купленные чиновники требуют новых средств. Как аристократ может быстро заработать? Разумеется, самые большие деньги крутятся в тех сферах бизнеса, которые наиболее плотно граничат с криминалом. Взвесив все за и против, Малфой решил, что контрабанда - это то, что ему подходит.

Он преуспел. Люциус, казалось, вообще был рожден преуспевать во всем, за год он заработал столько, сколько два поколения Малфоев до него заработали за жизнь. Но к успеху на подобном поприще прилагался один большой минус: «нужные знакомства». Без них, увы, не обойтись. Принимая услуги от людей, которым при иных обстоятельствах ты не сказал бы и слова, ты невольно ставишь себя на одну с ними ступень и однажды будешь вынужден вернуть долг. Антонин Долохов был, что называется у них, русских, «мужик мужиком». Хотя чистота его крови была безупречна, род Антонина едва ли насчитывал две сотни лет, причем среди методов, которыми Долоховы разбогатели, не было ни одного законного.

- Дорогой мой Малфой, надеюсь, те румынские друзья, с которыми я вас свел, исправно вам служат?

Люциус кивнул.

- Более чем, - ему не нравилась та атмосфера, в которой Антонин привык вести дела. Водка и не самого высокого качества шлюхи, которыми тот отмечал каждую сделку, вызывали мигрень. Люциус как никто проводил грань между делами и развлечением. Его любовницы были из разряда тех женщин, которых вряд ли можно назвать продажными - уже потому, что простому смертному они не по карману, да и не принимают они в своих изысканных будуарах простых смертных, каждый их любовник по-своему уникален.

- Тогда, возможно, вы не откажете мне в ответной любезности? – осведомился Долохов, тиская какую-то грудастую девку.

Сказать "нет" он не мог, слишком многое зависело от людей вроде Антонина в его успешной коммерции.

- Что вам нужно?

- О, сущий пустяк. Один мой знакомый хотел позаимствовать несколько книг из вашего богатого собрания. Временно, разумеется.

Это была настолько нетипичная просьба, что Люциус мгновенно почувствовал подвох. Когда человек, который хорошо тобой изучен, неожиданно начинает вести себя в полном несоответствии со своим образом, это заставляет насторожиться. Всегда. И, тем не менее, отказать он не мог.

- Конечно. Вы предоставите список нужной литературы?

Долохов покачал головой.

- Я не совсем уверен, что ему нужно. Вот если бы вы согласились его принять и обсудить детали...

Принять в своем доме? Приятеля Долохова? Дурной тон, большие деньги… Что ж, он всегда был рационален в выборе.

- Ну, разумеется, дорогой Антонин. Сообщите мне о его визите.

- Непременно. А теперь, когда с делами покончено, может быть… - Долохов многозначительно ущипнул сидящую рядом девушку за выделяющийся под тонкой тканью сосок.

- Не может, - Люциус поднялся. – Простите, еще куча дел.

Были вещи, которыми он действительно брезговал, и дешевый секс был как раз из их числа.

***
«Мерлин и Моргана», - он улыбался, расслабленно изучая своего гостя. Не то чтобы Малфой совсем его не ждал, он знал, что этот волшебник уже проявил внимание к большинству богатых и чистокровных семейств и их встреча была лишь вопросом времени. К чему Люциус был не готов - это к тому, что она произойдет при подобных обстоятельствах… Что ж, загадочные люди всегда несли в себе большую прелесть, чем все иные.

- Вы немного изумлены, но радует, что действительно немного, - его гость опустился в кресло у камина, разглядывая хозяина дома с легкой иронией. Малфой ее простил, все было слишком занятно.

- Вас привел сюда исключительно интерес к моим книгам?

- Ну отчего же только к книгам. Было любопытно взглянуть на человека, которого мнят идеальным в слишком многих вещах. Красота и ум - это действительно много. Одно из самых опасных сочетаний, если человек сознает им цену, а вы, лорд Малфой, сознаете. Но, признаться, я несколько разочарован.

Люциус усмехнулся.

- Красотой или умом?

Гость покачал головой.

- Вовсе нет, исключительно тем, как вы пользуетесь своими достоинствами. Так что давайте говорить все же о книгах, – он оглядел библиотеку. – Тут я в восхищении. Действительно, лучшее собрание в магической Британии.

- Не стану с вами спорить. Не одно поколение моей семьи приложило усилия для достижения подобного результата. Что конкретно вас интересует… - Люциус задумался, как обратиться к гостю, и ограничился вежливым: - милорд?

- Я знаю, что у вас есть действительно бесценные манускрипты. Меня интересует абсолютно все, что способно наделить могуществом.

- Без исключения?

- Без, - гость, скромно предпочитавший, чтобы его именовали просто Темным Лордом, покачал головой. – Магия, Люциус, - это не просто стандартный набор ограниченных министерством заклинаний, она либо есть, либо ее нет. «Тьма не есть Тьма, а Свет не есть Свет, пока мы их так не наречем». Затасканная истина, но это не делает ее неправильной. Есть, конечно, нюансы… Любое могущество должно быть оплачено. Что отличает хорошего волшебника от посредственности - это умение выбирать действительно стоящие вещи по приемлемой для себя цене. В вас это есть, Люциус, но почему-то вы предпочитаете пользоваться своими качествами исключительно в целях обогащения.

- Милорд, вы отрицаете важность денег?

Волдеморт улыбнулся.

- Нет, просто считаю их зарабатывание очень утомительным процессом. Предпочитаю просто брать.

- Чтобы взять откуда-то средства, они должны там появиться.

-Я не стану с вами спорить, однако взгляните на историю, пусть даже маггловскую. Издавна делать деньги было уделом тех, кто не мог держать в руках оружие. Вынужденная мера - чтобы платить за расположение тех, кто мог. Вы можете возразить, что мир не стоит на месте и блеск галлеона давно правит судьбами, я с вами даже, наверное, соглашусь, но чего будет стоить этот мир, если появится один человек с мечом, купить которого нельзя?

- На его уничтожение пошлют тысячи с такими же мечами, которые возьмут за это не слишком дорого.

- А если он сильнее той тысячи?

- Придет новое войско.

- Он разобьет и его?

- Тогда, милорд, он будет править, пока его враги не соберут новую армию, и так до бесконечности, пока удача от него не отвернется.

Лорд рассмеялся.

- А если допустить, что к его мечу прилагается некоторое количество мозгов и, отказываясь продаваться, он просто намерен брать то, что принадлежит ему по праву сильного, и увеличивать за счет этого свою Силу. Покупать уже себе людей с мечами, брать еще больше и покупать дальше - в каком положении тогда окажутся его враги?

Люциус улыбнулся. Игра была более чем легкой, правила - четко прописаны.

- Я полагаю, в незавидном.

Лорд кивнул.

- В данном случае должен последовать вопрос: на чьей стороне хотели бы оказаться вы? Подумайте об этом, мистер Малфой.

Люциус кивнул.

- Я подумаю.

- Есть над чем. Вас смутило что-то в моих рассуждениях?

- Время. Воплощение идей, которые вы озвучили, - вопрос отнюдь не десятилетия. Сколько лет будет длиться война человека с мечом и сложившихся реалий мира?

- Вот мы и подошли к моменту, когда волей-неволей начинаешь задумываться о необходимости бессмертия. Да, нехватка времени - враг любой хорошей идеи.

Люциус улыбнулся.

- Я знаю, что есть способы бессмертия, но они сами по себе - ограничение.

- Я понимаю, о чем вы, мой жизненный путь немногим дольше вашего, я искал бессмертия, и для его достижения мне не пришлось ни подставлять шею под укус вампира, ни пить кровь единорога или прибегать к помощи некромантов. Есть вариант почти приемлемый, риск которого не слишком велик, но и он несет в себе это ваше ограничение.

- Какое?

Лорд улыбнулся.

- А вот у этого ответа, как и у множества других, есть цена. Полагаю, вы слышали о ней?

Люциус кивнул. Разговор строился так, что он не был уверен, что тут есть место для лжи. Она была куда опаснее и неуместнее, чем правда.

- Слышал, но я пока не уверен, что готов платить.

- Что ж, тогда книги, мистер Малфой. Вернемся к книгам.

***

Идея его увлекла. Люциус начал подробнее изучать историю, много читал и в итоге решил, что Волдеморт - мечтатель…

Это был настолько поразительный вывод, что он долго не мог прийти в себя, отмечая свой успех хорошим коньяком. Осуществить его планы было невозможно уже потому, что требовалось стать действительно исключительным магом, чтобы просто навязать миру свою модель существования. Такие маги были в прошлом и наверняка появятся в будущем, но что Люциуса действительно озадачивало - так это то, что выживали в бойнях магических талантов исключительно те, кто выбирал магию, ограниченную тем, что они именовали светлой стороной силы. Стоило появиться более-менее деятельному и одаренному темному магу - и вуаля… Откуда ни возьмись, появлялся очередной спаситель и вел за собой легионы тех, что до его прихода сидели по своим норам, изображая покорное ко всему стадо. Взять того же Дамблдора - был себе скромным учителем, потом скромным директором, талантливым волшебником, но стоило Гриндельвальду развернуть свою кампанию по уничтожению магглов, как тут же выяснилось, что Дамблдор, оказывается, - величайший светлый колдун современности. И все, и хоть вешайся, тут же начался ажиотаж. Маги, до того растерянные и разобщенные, нашли, под чьи знамена встать, и с воинственным воплем: «Кто тут последний убивать Гриндельвальда?» - кинулись в атаку. Логично, в общем-то, последним быть всегда легко, когда есть первый, тот, кто действительно попробует. А если у него не выйдет?.. Что ж, очередь рассосется так же стихийно, как сформировалась, и будет ждать нового спасителя. Значит, идея Волдеморта - нонсенс, если ты не собираешься играть очень осторожно и у тебя нет в запасе тысячелетия. Неужели у Лорда оно было? Если да, то стоило быть очень осмотрительным. Бессмертие Люциуса настораживало, он слишком хорошо себе представлял, что можно натворить за вечность… И еще бессмертие, по его мнению, было чертовски скучной штукой. Чтобы желать его, надо было быть не слишком уверенным в своих стремленьях существом, иначе как предполагать, что твоих планов хватит на «такой» промежуток времени? Бред. Нелогичные существа Люциуса забавляли, но они же были для него самыми опасными, потому что он не мог их постичь. Малфой всерьез опасался Темного Лорда. Фантазия, наделенная властью? Что может быть хуже?


« Дорогая Беллатрикс,

Зная о твоем интересе к деятельности одного волшебника, о котором сейчас много говорят в обществе, спешу тебя обрадовать. Недавно мне выпала честь познакомиться с ним. Он именно то, что ты полагала: много истинного могущества, выверенная позиция, в общем, есть о чем подумать. Тебе. Меня смутила пара моментов и я, пожалуй, отложу рассмотрение этого вопроса на потом.

Люциус».

«Дорогой Люциус,

Как жаль, что в твоих письмах ко мне всегда дела и так мало личного. Ты занят? Искренне сочувствую. Не утомляйся сверх меры, молодость слишком коротка, чтобы проводить ее в делах и заботах. Но это все лирика. Теперь о главном… Тебя что-то смутило? Побойся Мерлина, мой дорогой. Смущенный Малфой - это нонсенс. Уверена, у тебя есть реальная причина для беспокойства. То, что ты не желаешь мне ее открыть, не ставит под сомнения нашу нежную дружбу, но знай, мне бы хотелось, чтобы ты разделил со мной свои сомнения. Как бы то ни было, я пока остерегусь принимать решения.

Всегда твоя,

Беллатрикс».

«Дорогая Белла,

Многие жалуются на степень моей откровенности, но ты знаешь, что я не имею привычки говорить те слова, которые впоследствии не смогу подтвердить делом. Господин, о котором шла речь, взял у меня взаймы несколько книг и обещал вернуть их к Пасхе. На весенних каникулах Нарцисса планировала вместе с родителями поездку в Бельгию к вашим родственникам. Если ты найдешь достойный повод их не сопровождать и вместо этого составишь мне компанию, мы сможем все обдумать.

Люциус».


«Ты сомневаешься в моем согласии? Твое общество всегда доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Я приеду.

Беллатрикс».

Белла Блэк была умна в меру, чувствительна без всякой меры, но у нее был талант, феноменальная интуиция, которая редко ее подводила. Он решил сравнить свои выводы с ее, а потом, если потребуется, еще с чьими-то, вот только… Люциус с сожалением понял, что в его окружении совершенно нет людей, чье мнение могло бы строиться на несколько иных предпосылках, чем власть и деньги. Он искренне сомневался, что, приди ему в голову идея завести подобные знакомства, они будут полезными в дальнейшем, но иногда возникали ситуации, когда он был отнюдь не прочь обсудить свои проблемы с кем-то вроде Молли Уизли, а потом стереть ей память для верности.

«Навести меня в понедельник.

Л. М.»

«Нет. Нам нечего обсуждать.

М.У.»

«Это мне решать, ты не находишь? В понедельник.
Л.М.»

***
Разумеется, она пришла, не могла не прийти. Он принял ее в кабинете, подчеркивая, что разговор будет носить сугубо деловой характер. Никакие сантименты насчет этой женщины его не тревожили.

- У меня есть час, потом дела, – она села в кресло, пытаясь держаться независимо, но хозяином положения был он. Красивому мальчику с серыми глазами могло стать слишком рано известно, какой замечательный у него на самом деле папа. Люциусу это было не интересно, но пока Молли думала иначе, у него оставался способ ею управлять. Чтобы напомнить об этом, он поинтересовался:

- Как поживает Билл?

- Твой интерес к нему кажется мне несвоевременным, - нахмурилась Молли.

Люциус улыбнулся.

- И, тем не менее, он есть. И заранее отвечу, предотвращая твои комментарии, это мое дело, так как я счел нужным сделать его своим.

- Чего ты на самом деле хочешь? Только не говори мне, что познать радость отцовства, - я не поверю.

- Я из тех людей, кого отцовство должно огорчать?

Она покачала головой.

- Нет, Люциус, ты из тех, кто нашел бы способ использовать даже его в своих интересах. Я пришла потому, что ты думаешь, что можешь меня шантажировать. Это не так. Я скорее скажу своему сыну правду, чем позволю тебе использовать это знание, чтобы навредить ему или еще кому-то из тех, кого я зову семьей или друзьями.

- Навредить? Вы того не стоите. Месть? Тебе? – он рассмеялся. – Мстить можно человеку, который имеет для тебя значение. – Все, что мне нужно, - довольно мирная беседа о политике.

- Кто сказал, что я хочу с тобою что-то обсуждать?

Он усмехнулся и ответил ей в тон.

- Кто сказал, что ты не купишь беззаботный сон своего малыша по такой цене?

Она сдалась.

- Что тебя интересует?

- Волдеморт.

Молли пожала плечами.

- Тебе не хватает информации в газетах?

- И все же, что думаешь ты?

- Хотя у многих в министерстве при звуке его имени трясутся руки и его угрозу магическому миру трудно недооценивать, я уверена, что директор Дамблдор не допустит…

Люциус ее перебил.

- Тогда почему он сейчас допускает? Вряд ли надеется, что Темный Лорд одумается и они с Пожирателями Смерти переквалифицируются в клуб любителей магглов. По-моему, на его счету уже достаточно жертв, чтобы начать серьезное противостояние.

- Значит, есть причины, - Молли пожала плечами. – Возможно, Дамблдор пока не нашел способ его остановить.

Люциус задумался. Он узнал все, что хотел. Место спасителя мира, судя по всему, пока было вакантно. Дамблдор уже пережил своего Гриндельвальда и на лавры победителя нового самопровозглашенного Повелителя тьмы не претендовал. Или просто его сил было недостаточно?

- Я тебя больше не задерживаю.

Молли поднялась и направилась к двери.

- Прощай.

Палочка скользнула в руку, он небрежно взмахнул кистью:

- Обливиэйт, - это заклинание всегда давалось Люциусу легко. У него было несколько особенностей, например, немного видоизменив порядок движений руки, можно было не просто стереть воспоминания за последние полчаса, но и поместить на их место новые, не очень четкие, но все же… О, и, разумеется, это было совершенно незаконно. - Мы ссорились, ты меня умоляла, говорила, что готова на что угодно, лишь бы твой сын не узнал правду о своем рождении. Я согласился, но ты будешь часто вспоминать об этом разговоре, зная, что мне есть чем заставить тебя согласиться на многое.

Он прекратил воздействие заклинания, наслаждаясь растерянностью, написанной на ее лице.

- Люциус...

- Прощай. Я буду молчать, - он многозначительно добавил: – Пока.

Как только за Молли Уизли закрылась дверь, он и думать забыл о ней и ее ребенке. Был куда более занятный объект для размышлений. Темный Лорд Волдеморт.