Против течения

Бета: Aerdin 1-7 c 8 Jenny
Рейтинг: NC-17
Пейринг: СС
Жанр: drama
Отказ: Ничего тут моего нет, денег не дадут, да и не очень хотелось.
Аннотация: Противостояние в жизни многих непохожих друг на друга людей.
Статус: Не закончен
Выложен: 2008.05.02

 


Глава 30: «Вера и недоверие»

Двадцать одно.

- Не может быть! – она притворно застонала. – Рон, ты худший в мире игрок в карты. Ну как ты можешь все время выигрывать?

Он улыбнулся.

- Я передергиваю лучше, чем ты. Итак, Пэнси, какой там у нас вопрос был на кону?

- Что ты любишь больше всего на свете? – она снова застонала. – Уизли, ты кретин. Ну не мог спросить, сколько раз я сексом занималась, а?

- Это будет мой следующий вопрос. Отвечай.

Она кивнула и задумалась, смешно наморщив нос.

- Слушай, а сложный вопрос, да?

Рон не согласился.

- Вовсе нет.

- Сложный. Ну вот, сам попробуй ответить.

Он не задумался ни на минуту.

- Свою семью, своих друзей и как-то совершенно особенно Гермиону. Сейчас вообще больше всех Гермиону, потому что ее жизнь в опасности.

Пэнси нахмурилась.

- У вас, гриффиндорцев, все как-то слишком просто. Я не очень-то люблю свое семейство. Моя мать - истеричка, мой отец интересуется только своими деньгами и удовольствиями, но я все же к ним привязана. Нет, раздражают они порой невероятно, но я не желаю им зла.

Он кивнул.

- Хорошо, с семьей разобрались, идем дальше. Малфой?

- Это из категории друзей-любовников. Я очень хорошо к нему отношусь, но любовь... Нет, определенно, я не сумасшедшая.

Рон снова кивнул.

- Я знал.

Пэнси решила разыграть обиду.

- Да что ты знал! Я и принц Слизерина - все равно лучшая пара, чем мальчик-ласка и девочка-бобер.

Рон рассмеялся.

- Да вы вообще не пара.

- Пара! У нас нормальные рациональные отношения. Ну, почти рациональные. Иногда он тоже меня страшно раздражает, например, когда шляется по загробным мирам, а я его сижу и жду в компании придурка.

- Сама дура. Ладно, что с последним пунктом?

- Ты про друзей? Ну, Милли и парочка извращенцев, что сейчас трахаются в соседней комнате.

- Дай, угадаю. Они тебя тоже частенько бесят.

- Угу.

Он рассмеялся.

- Паркинсон, есть хоть кто-то, к кому ты хорошо относишься без всяких оговорок?

Она кивнула.

- Есть.

- Рассказывай.

- Обойдешься.

- У нас уговор.

- Ладно. Я очень уважаю профессора Снейпа. Доволен?

Рон покачал головой.

- Нет. Он убил Дамблдора.

- И что? Между прочим, во время войны с Гриндельвальдом Дамблдор убил маю бабушку Литхен. Я не спорю, она была темным магом, но при этом являлась моей бабушкой, которая, судя по семейным летописям, была не самым плохим человеком. Я бы с удовольствием с ней познакомилась, но не довелось. Так что, Уизли, давай перестанем считать, на чьей стороне больше покойников. Я не стану скорбеть о директоре.

Она расстроилась. Пэнси всегда расстраивалась, когда их разговор из дружеского трепа превращался в политическую дискуссию. Рон не хотел с ней ссориться.

- Ладно, прости. Ты вправе любить или не любить кого угодно.

- Хорошо. Хочешь, пойдем погуляем по городу? У нас полно оборотного зелья, так что...

- Давай.

Пэнси была неплохой девушкой, даже, наверное, хорошей. Лучшего тюремщика было сложно желать. После того обещания, что она дала, Рон в ответ дал слово, что не попытается сбежать, пока они не разберутся с проблемой Гермионы и Малфоя. Паркинсон, казалось, обрадовалась его обещанию. Наверное, потому, что сама очень переживала за судьбу своего Драко, а всецело поглощенные друг другом Крэбб и Гойл не казались такой уж хорошей компанией. Он обрел почти полную свободу, ограниченную отсутствием палочки. Написал родным письма с просьбой о нем не беспокоиться, и они вдвоем ходили на почту в Косой переулок их отправлять. Сменив внешность, конечно, но это не помешало бы ему при желании сбежать, и Пэнси сильно рисковала. Но она его слову поверила, и он не счел, что вправе ее подвести.

- Знаешь, - говорила она, – сначала я всерьез планировала отдать тебя Волдеморту в качестве приманки для Гарри Поттера, но теперь я не стану этого делать.

- Почему?

В ответ она только отшучивалась.

- Что если ты выиграешь у него в карты мировое господство? Повелителя мира Рональда Уизли моя психика не выдержит.

Девушки, что с них взять? Они всегда говорят загадками. Единственное, что тревожило Рона, - это то, что он не знал, как именно Пэнси собирается при необходимости вернуть Драко и Гермиону. В ответ на все его вопросы она отвечала только одно:

- Уизли, это крайняя мера, но я совершенно уверена в ее эффективности. Нет, я не скажу тебе, что именно предприму.

Что ж, он смирился. Она неплохо заботилась о Гермионе. Паркинсон вообще была деятельной, веселой и стервозной. Она чем-то напоминала ему маму, но это были хорошие ассоциации.

- Я сейчас переоденусь, и пойдем гулять, – она направилась к шкафу и выгребла из него кучу вещей. – Заодно купим тебе что-нибудь из одежды. Нельзя три дня ходить в одном и том же. – Пэнси наморщила нос. – От тебя дурно пахнет.

- Ничего не дурно. Ты сама накладывала очищающие заклинания на мои вещи.

- Ну, тогда мне просто надоела твоя дурацкая застиранная майка.

- Терпи, потому что денег на другую у меня нет.

- Уизли, мы, кажется, это уже обсуждали...

Он упрямо кивнул.

- Обсуждали, и я, по-моему, ясно выразился, что если кормить пленника - это твоя святая обязанность, то наряжать его нет никакой необходимости.

- Слушай, ну как можно быть таким бедным и таким гордым?

Его всегда задевало слово «бедность», но в ее устах оно звучало совсем не оскорбительно, она скорее восхищалась этой самой его гордостью.

- Паркинсон, уговори своих родителей разориться и сама попробуй, может, тебе понравится.

Пэнси рассмеялась, скрываясь в ванной.

- Ну, уж нет, я лучше буду богатой и практичной.

Он улыбнулся, зная, что тоже когда-нибудь будет богатым. Рон никогда не упрекал своих родителей в том, что вечно краснел из-за старых вещей и потрепанных учебников. Они жили так, как могли, и компенсировали своим детям недостаток чего-то материального любовью и заботой. У них была хорошая семья, и Рон знал, что у него будет такая же хорошая, вот только он сам лучше будет работать на нелюбимой, но высокооплачиваемой работе, зато у его жены и детей, помимо его любви, будет достойный быт. Он заработает на него сам. Его сыну никогда не придется носить поношенные вещи, потому что это тоже важно. Какой смысл жить, не стремясь к лучшему? Какой смысл благодарить своих родителей за заботу, не задумываясь при этом о том, в чем они просчитались, в чем в будущем ты сможешь их превзойти? Рон знал, что добьется всего, и для этого не нужно на манер Перси целовать кому-то задницу, нужно просто поставить цель и следовать ей, не наступая на горло своей гордости, потому что и она тоже - штука важная. Поэтому пока у него нет денег, он будет носить то, что есть, ни от кого не принимая милостыню. А все эстетические стремления Пэнси Паркинсон могут идти к черту.

Когда его ожидание затянулось на полчаса, он начал раздражаться. Она, конечно, любила торчать в ванной, как большинство знакомых ему девочек, но время приближалось к обеду, и он хотел есть.

- Пэнси? – он постучал по двери. – Ты скоро? - До него не доносился даже шум воды. - Пэнси? С тобой все в порядке? – Рон невольно начал волноваться. Она все не отвечала. – Паркинсон, немедленно выходи, или я вышибу дверь.

Она не вышла. Рон, сожалея об отсутствии палочки, с разбега ударил в дверь плечом. Больно было ужасно, но дверь не поддалась.

- Эй, какого черта ты творишь? – в комнату ворвались полуголые Крэбб и Гойл, в кое-как натянутых трусах.

- Там Пэнси. Я стучал, но она не отвечает.

Грегори достал палочку и одним взмахом открыл дверь. Пэнси сидела на краю ванной, прижимая к груди какой-то лоскут ткани. Ее глаза были красными от злых непролитых слез.

- Парни, - она как-то жалко улыбнулась. – Что за шум?

- Уизли беспокоился, - пояснил Гойл. – Он говорил, что стучал, а ты не отвечала.

Она пожала плечами.

- Очень может быть. Я задумалась. Ну что, мы идем гулять?

- Э-э-э, Пэнси, – заговорил молчаливый Крэбб. – Может, тебе сначала одеться?

- Да? – она рассеянно оглядела свое белье и грудой сваленные на пол вещи. - Похоже, надо. Если вы выйдете, то я...

Рону не было до всего этого никакого дела. Он был взволнован? Да, был. Она не походила на истеричку.

- Паркинсон, что происходит?

Пэнси как-то странно на него посмотрела. Очень устало.

- Рон, я... Сейчас я соберусь с мыслями и все тебе объясню. Ну, по крайней мере, попробую, потому что я сама не до конца все понимаю. Он не мог так со мной поступить. Не мог, слышишь... - она неожиданно вскочила и бросилась на него. – Это все твоя чертова грязнокровка! – Тяжелый кулачок Пэнси врезался ему в живот. – Вы - долбанные идиоты! Вы, гриффиндорцы, вечно все портите! Столько лет я... А она... Я убью ее, убью, слышишь!

Рон перехватил ее руки, вот теперь Пэнси плакала, по ее щекам катились слезы.

- Паркинсон, да что...

- Крэбб! Гойл! - она пыталась вырваться из его захвата. – Ну что вы стоите, твою мать!!! Убейте ее, перережьте этой дохлой сучке горло. – Она всхлипнула. – Ну, пожалуйста, вам что, сложно? Да? Я тогда сама... – Ее тело обмякло в руках Рона. – Все всегда сама...

Крэбб было шагнул в их сторону, но Гойл его остановил.

- Пойдем отсюда. Уизли, вы тут разберитесь, что к чему, но только попробуй сделать ей что-то плохое, я тебе лично шею сверну.

- Предатели! – вопила Пэнси. – Чертовы идиоты, вы что, не понимаете, что она с ним сделала? Она его уничтожила! Она меня уничтожила!

Паркинсон разрыдалась. Рон никогда не знал, что делать с плачущими девушками, а потому отпустил ее руки и неуклюже обнял, гладя по голове, как его самого, успокаивая, гладила в детстве мама.

- Пэнси, ну расскажи мне... – идти она отказывалась, и он, подняв ее на руки, отнес в кресло, решив, что лучше пока держать Паркинсон подальше от кровати, на которой лежала Гермиона.

Крэбб, повинуясь жесту Гойла, вышел за дверь.

- Зови, если что, - сказал Грегори. – Об обеде мы позаботимся.

Он подошел к кровати и перебросил через плечо тело Гермионы. Рон невольно вздрогнул.

- Ты...

- Да ничего с твоей Грейнджер не случится. В гостиной пока полежит, от греха подальше.

- Спасибо.

- Да ладно. Пэнси успокой, а то она в гневе неприятна.

- Охренительно неприятна, – Паркинсон, кажется, немного пришла в себя. – Вот что, Уизли, – она посмотрела ему в глаза. – Забирай свою спящую красавицу и проваливай отсюда. Уходите, мешать не буду.

Он отрицательно покачал головой, слушая, как за Гойлом закрылась дверь.

- С места не сойду.

- Дурак, да? Я же сказала – свободны.

Он кивнул.

- Может, и дурак. Объяснить мне ничего не хочешь?

Она упрямо покачала головой.

- Тебе лучше не знать. Мне бы тоже лучше, но так уж вышло.

Он присел на подлокотник ее кресла.

- Знаешь, Паркинсон, давай каждый будет сам выбирать.

Она посмотрела на него с пониманием.

- Рон, не надо, не спрашивай меня.

Она о нем заботилась. Именно о нем, и он это понял, а потому сжал ее руку.

- Пэнси, если это что-то важное, что касается Гермионы... Я люблю ее, Пэнси, я должен знать. Нет таких вещей, что касаются ее, но безразличны мне.

Она встала с кресла и пошла в ванную комнату.

- Ты сам выбрал. Помни, я предупреждала, – она вернулась с той странной тряпкой, что прижимала к груди, когда они открыли дверь. Ее голос звучал монотонно. – У Малфоев есть традиция. Женщина в их роду - всегда хранительница семьи. У нее находится фамильное древо, кровь предков, надежда на потомков. Люциус Малфой подарил мне этот холст, когда мне исполнилось тринадцать лет и стало ясно, что наша помолвка с Драко будет неразрывной. Он вообще хорошо ко мне относился, симпатизировал мне, в отличие от леди Малфой, та никогда меня особенно не любила. Считала вульгарной, не подходящей для ее драгоценного сыночка. Люциус был другим, понимающим, уважительным. Всегда говорил со мной как с равной. Рассказывал об истории своего рода, дарил подарки, что могли служить символом моей к нему будущей принадлежности. Я нравилась Люциусу, да, думаю, нравилась, он считал, что из меня выйдет прекрасная леди Малфой. Хороший человек Люциус. Я знаю, ты сейчас захочешь поспорить.

Он покачал головой.

- Нет, Пэнси, мы же, кажется, уже договорились, что каждый имеет право на собственное мнение.

Она кивнула.

- Договорились. Так вот, об этой вещи. Таких всего две. Это зачарованное семейное древо. Не то, что висит в каждом холле его замков, что перешивается и редактируется, если кто-то из Малфоев сочтет кого-то из членов своей семьи недостойным. На этом отражается истина во всех порою весьма неприглядных ее лицах. Незаконные отпрыски, случайные браки... Оно написано кровью Малфоев и ее же хранит. Мать Люциуса умерла еще до того, как он женился, и передала ему оба холста. Один он должен был передать своей жене, другой - невестке. Он не отдал Нарциссе ее холст... Не отдал, потому что своими тайнами никогда лишний раз не делился, а мне мой отдал. Мне было тринадцать, и я плакала. Мой день рожденья тогда отмечали у Малфоев. Было весело, прием для детей и их родителей, много подарков. Мы смеялись и играли в прятки. Разбежались по всему замку. Я спряталась в красивой спальне в старинном гардеробе. Водила Милли, она всегда долго искала, и я уснула там, на батистовых рубашках. Меня разбудили голоса лорда и леди Малфой. Они искали меня. Как выяснилось, все меня искали, я проспала почти три часа, как раз подали торт, а задувать свечи некому. Нарцисса негодовала, что Люциус отправил на мои поиски всех гостей, говорила, что можно было поручить это домовым эльфам. Она много чего плохого говорила про меня. Про то, что для Драко ей хотелось всего самого лучшего, а я... Я всего лишь маленькая лгунья в нелепых нарядах. Что Люциус ошибся в выборе невесты сыну, как однажды ошибся его отец. Что Драко вправе сам выбирать. Потом они ссорились, но я не слушала. Мне было так обидно. Очень. Когда она ушла... Люциус подошел, открыл гардероб, в котором я плакала, и протянул мне платок. Он сказал: «Вот уж реветь вам точно не пристало».

Пэнси замолчала. Рон мог ее понять: люди, злые по отношению к одним, вполне могли были быть добры к кому-то другому.

- Что дальше?

Пэнси пожала плечами.

- Я уже говорила, что он был хорошим? Люциус Малфой умел вызывать к себе уважение. Он не просил преданности, но всегда ее добивался. Знаешь, подарив мне это, он сказал, что я более чем достойна. Он считал, что я смогу хранить все тайны рода Малфоев, потому что в душе я уже Малфой и всегда им буду. Я поверила, я ему поверила. И я хранила тайны даже от Драко, и знала, что однажды, подобно самому Люциусу, я вручу этот холст преемнице - достойнейшей. А Нарцисса... Меня больше не задевало ее пренебрежение, она могла думать обо мне что угодно, пока у меня, а не у нее хранилась тайна тайн. Жаль, да?

- Чего?

- Что я обещала. Что я на самом деле больше Малфой, чем даже Драко. Я ведь не предавала свое предназначение. Я здесь ради него, а он... - она аккуратно сложила холст так, чтобы была видна лишь последняя строчка. - Вот, смотри. Розовые линии - незаконное рождение, алые - брачные узы.

Рон смотрел, но не верил тому, что видел. Это просто было невозможно. Какая-то нелепая шутка. Толстая огненно-красная нить связывала имя «Драко Малфой» с другим именем - «Гермиона Грейнджер». Он рассмеялся, зычно, весело, схватил лицо Пэнси в руки и расцеловал ее в щеки.

- Нет, Паркинсон, ну ты не дура, а? Да мало ли, сколько раз магические предметы давали сбой? Малфой и Гермиона! Ну, сама подумай, это нелепо.

Пэнси упрямо покачала головой.

- Этот предмет не ошибается.

Он кивнул. Иногда ему чертовски хорошо удавалось искать объяснения.

- Пусть так. И что? Ты же сама говорила, что они пытаются оттуда выбраться. Может, это ритуал какой-нибудь? Ты многое слышала об этом твоем Преддверии? Я - почти ничего. Но вдруг так надо? Даже мне кажется, что две души в одном теле - это ненормально. Может, это было нужно, чтобы завладеть телом Сириуса? Паркинсон, ну что вы, слизеринцы, за люди такие? Ты что, совсем не доверяешь своему Малфою? Ну так успокойся, я полностью верю в Гермиону и Гермионе. Мы любим друг друга. Она никогда не стала бы делать ничего подобного без крайней на то необходимости. Ты успокойся, ладно? Вот увидишь, они нам все объяснят, и если уж эта тряпка не врет, и они правда поженились, - значит, так было нужно, а они просто разведутся. Ну же, Пэнси... Все хорошо. Я знаю, что все хорошо. Гермиона со мной, с нами никогда бы так не поступила. Твои переживания - бред.

- Ты не понимаешь. Он больше не Малфой, он женился на магглорожденной и он...

Рон снова улыбнулся. На любое правило существует сто три способа его нарушить. Живя с Фредом и Джорджем, он это хорошо уяснил.

- Да кто об этом знает? Ты да беглый Люциус? Если он такой человек, как ты думаешь, то что ему важнее - старая тряпка или то, как ты и его сын все это воспримете? Если для вас это не важно, то для кого важно? Как думаешь, почему, если это такая тайна, он тебе ее доверил?

Пэнси серьезно на него посмотрела.

- Потому что я заслужила?

- Потому что ты поняла: Малфои, как любая семья, - это не просто фамилия. Это то, как люди относятся друг к другу, как уважают и поддерживают, несмотря ни на что, – он скривился. – И да, Пэнси, мне противно говорить такое о Малфоях, но они такие же, как мы, как Паркинсон или Уизли. Он дал тебе эту вещь, чтобы ты поняла: он тебя поддерживает. Он видит в тебе члена своей семьи. Это был хороший поступок? Ну да, хороший, и ты не ищи в нем скрытых мотивов или способов тебя связать. Мне все больше кажется, что вы, слизеринцы, тем только от нас, гриффиндорцев, и отличаетесь, что называете другими словами те же вещи. Для вас преданность – сделка, а добро - расчетливый ход. Шаг вправо, шаг влево – долг. Вы вообще спасибо говорите? Ну как можно во всем видеть корысть? Ты была маленькой девочкой, и ты плакала. Люциус Малфой... Я не испытываю теплых чувств к этому господину но он просто не повел себя с тобой как сволочь. Знаешь, мой брат Билл... Он всегда был в нашей семье каким-то особенным. Мне казалось несправедливым то, как родители к нему относятся. Мне было стыдно за такие мысли. Словно из-за этой ревности я его меньше любил. Я понимаю, что Билл - первенец. Но мама с папой всегда носились с ним как с какой-то хрустальной вазой. Нет, мы все понимали, он красавец, умница, удачлив во всем, за что берется, но я...

- Рон...

Он сжал ее ладонь.

- Нет, Пэнси, я объясню, чтобы ты поняла. Чарли, мой брат, никогда не переживал из-за этого, и близнецы, и Джинни, только я и Перси. Мы оба чувствовали зависть, нам обоим хотелось быть лидерами, и он... То, как Перси поступил... Я не смогу его ненавидеть. Очень хочу за те слезы, что мама по нему пролила, но не могу. Это было мне уроком. Я увидел, как далеко может завести зависть. И потом... Если у Билла самая красивая невеста из всех девушек, что я встречал, и лучшая работа - это потому, что он достоин этого. Он заслужил. То, что ему сейчас плохо и больно... То, что мама любит его сильнее, чем любого из нас... Это потому, что он самый достойный. Никто не мешает мне таким стать. И ты, Пэнси, ты тоже самая достойная для Малфоев... Никто тебя не предавал. Мы дождемся их. Мы дождемся, и мы будем верить, потому что это наши близкие люди. Это твоя и моя половины, и они не предадут нас, как не предадим их мы. Мне ты можешь поверить?

Он этого хотел, желал, чтобы она успокоилась. Он взял ее мягкие ладони и положил себе на плечи. У Пэнси были красивые глаза - голубой оттенок чистого летнего неба, смягченный слезами... И ресницы, золотистые, как колосья на полях под ярким солнцем, чуть влажные, будто после грибного дождя.

- Ну какой же ты дурак... Уизли, ты ужасный кретин, чувствуешь многое, а не знаешь ничего. Я сволочь, но я хочу, чтобы ты меня понял. В жизни много правды и она очень разная, – Пэнси сдвинула полотно так, чтобы немного приоткрыть верхнюю строчку над именами Гермионы и Драко. – Как тебе это? Я достаточно предала Малфоев? Тебя достаточно обманывали?

Он отшатнулся от нее.

- Нет...

- Больно, правда, Рон? – она наступала, тряся перед его лицом этой ужасной тряпкой. – Очень больно, да? И дело даже не в том, что у нас разное понимание вещей. Это гребаный мир. В нем дофига грязи, и ты все еще думаешь, что не можешь быть преданным?

Что он мог сказать? Слабость в коленях. Извечные пауки. Нет, они, наверное, живут в душе каждого... Злые черные твари с волосатыми лапами. От их яда не спастись.

- Мама... Билл, он... – слова сухие, но они рвутся с языка.

- Да. Твой умненький и смазливый брат - незаконнорожденный ребенок Люциуса Малфоя. Что дальше, Уизли? Часами будешь недоумевать о том, как так вышло? Как твоя хорошая мамочка легла под этого высокомерного ублюдка? Ну, не в моем присутствии. Ты же еще должен помнить, что я считаю его хорошим человеком.

Она бьет его, потому что может. Потому что ей надо, чтобы кто-то еще был битым. Потому что она сама ничему не верит.

Он встал, не оборачиваясь, ему больше не нужно на нее смотреть, потому что насчет ее глаз он ошибся. Это острые голубоватые стекляшки.

- В одном ты права: нам с Гермионой лучше уйти.

- Нет, - она достала палочку. – Теперь нет. Я, знаешь ли, передумала, Уизли. Хватит играть черт знает во что. Ты остаешься. Ты и твоя грязнокровка - потому что я должна выиграть. Я буду леди Малфой, даже если мне придется выйти за вдовца.

- Ты дала слово.

Пэнси кивнула.

- А я его сдержу, просто убью ее потом. А ты, Уизли, ты со своей дурацкой верой отправишься прямиком к Темному Лорду. Ему и поведаешь свою теорию предательства. Мне не надо, я и так знаю, что все люди лгут.

Гермиона не могла даже притвориться, что спит. Она сидела на покосившемся подоконнике и смотрела на жалкое подобие неба. Странно: если отключить воображение, то оно ничем не отличалось от земного. Та же серая дымчатая мгла. Ни звездочки, ни крошечного просвета, ни надежды. Не существовало вообще ничего - ни этого подоконника, ни трактира. Не было Сириуса и родителей Гарри, даже ее, Гермионы Грейнджер, больше не было, только странная неосязаемая материя, что зовется душой, маленькая и ничтожная, потерянная в незнакомом мире. Она аккуратно прикоснулась к губам кончиками пальцев, зная, что не ощутит ровным счетом ничего. А ведь пару часов назад ей казалось, что они горели не тем стыдливым закатом, что порою рождается на щеках, когда все просто, мило, но волнует и тревожит, хотя эти тревоги приятные, - нет, ее губы пылали так, словно могли осыпаться пеплом или сухим острым перцем, горячим и душистым, привезенным из тех далеких стран, где кожа людей сухая, как пергамент, а чувства вспыхивают яркими фениксами. Где ненависть подобна опасной ядовитой мандрагоре, а фантазия горяча, как ветры, что рисуют на барханах неповторимые в своем многообразии узоры. И все это было неправильно...

Гермиона провела пальцами по прохладному несуществующему стеклу. Они предсказуемо провалились сквозь него, наверное, потому что ей как никогда хотелось уничтожать. Развенчивать иллюзии, свои и чужие, прощаться со странными экзотическими сказками. Потому что это была не ее жизнь и смерть... Если это все же смерть, то и она казалась чужой, не принадлежащей девочке по имени Гермиона, которая рационализировала для себя даже магию, которая такое чувство, как любовь, загнала в рамки теплой необходимости, и все в ее мире было прекрасно, не всегда прогнозируемо, но потом обязательно всему находились объяснения. А вот сейчас... Из-под ее ног выбили почву и поместили вместо нее странное серое «ничто». Но ей, черт возьми, это нравилось! Она еще никогда не была такой живой, такой... Слабой. Все дело было в одуряющем и смущающем ощущении собственной слабости. Там, на арене, еще до этого дурацкого Древа, она впервые почувствовала себя не рыцарем, закованным в броню собственной логики, не борцом, вечно сражающимся за что-то, будь то Рон, не понимающий, что они идеально друг другу подходят, или вечная опасность, преследующая Гарри... Там она была женщиной. Хрупкой, нуждающейся в защите и поддержке. И ее защитили и поддержали, и можно было сколько угодно искать в этом корысть, но, обнимая Малфоя, который норовил ускользнуть куда-то между пальцев, вталкивая в него свои воспоминания, она жила... Так жадно, как никогда ранее. Восхищалась кем-то безоговорочно. Гермиона приняла власть над собой, дала эту власть. Повязала на копье платок, расшила знамена и ждала своего рыцаря с победой, а если нет... В ту минуту длиною в два вздоха она, казалось, поняла саму суть поражения, поняла, почему жены в древности с улыбкой восходили вместе с мужем на погребальный костер. Если общность такая сильная, то и победа, и поражение неделимы. Они тоже на двоих, кто бы ни сражался. Потому что одному уже просто невозможно дальше существовать.

Гермиона ударила кулаком по стеклу, которого не было. Она не хотела, чтобы оно разлетелось осколками, достаточно было бы и того, чтобы она ощутила боль. Стекло пошло трещинами. Она смотрела на красивую стеклянную паутину и верила, что рука саднит и кровоточит на сбитых костяшках пальцев. Она ненавидела себя. Впервые в жизни она себя ненавидела. До конца, до самого дна, до последней еще существующей эмоции.

***

Она чувствовала на своем лице горячие пальцы, чуть влажные от волнения. Казалось, действительно ощущала. То, как много воли он в это вложил, то, как ему важно, чтобы она чувствовала именно это - дисгармонию - было более чем очевидно. Бред... Откроешь глаза - лед, утонченное порочное бесчувствие и звуки рояля. Мелодия, выверенная и прекрасная, ни печали, ни смеха, одно сплошное идеальное построение нот. А если глаза закрыть... Мир сходил с ума. В него проникало невозможное - нечто яркое, безумное, дикое. С песней кочевников, тихой заунывной мелодией на одной ноте, что режет ночь, как нож масло. С людьми, чья кожа сухая, как пергамент, а чувства ярки, как фениксы, и чья ненависть более ядовита, чем самая опасная из змей. Она была частью этого мира, кривым ятаганом у бедра, что и жизни-то не знал, пока хозяин, не прижавшись напоследок губами к рукояти, не обагрил его кровью своих врагов. То, как пела она в его руках, то, какое дикое безумное единение с ним ощущала...

- Драко...

- Ты...

Ей нравилось это «ты», собственное имя вдруг стало сухим и длинным, его нельзя было произнести на одном выдохе. А поцелуй все длился... Он горел, становясь злым, с соленым привкусом крови из обманчиво прокушенной губы, с безумием рук, стремившихся, казалось, забраться под кожу. Словно это было не простое слияние губ, но тайный ритуал. Творимая для двоих загадочная мистерия.

- Драко...

- Я тебя люблю...

На нее словно вылили океаны холодной воды. Откуда в этом мире звезды? Разве это любовь? Разве она такая? Нет, любовь - это что-то совсем иное. Веснушчатые ладони на плечах и слова: «До свадьбы Билла еще столько дней, я с ума сойду, скучая по тебе». Вот что такое любовь. Любовь - это тепло и безопасность, любовь - это много правильных ответов на ограниченное количество вопросов. Любовь - это Рон Уизли с его улыбкой и заливистым смехом, а вовсе не на выдохе в чужие губы: «Драко»...

- Малфой, – не так уж много сил ей понадобилось, чтобы отстраниться. Она посмотрела в его глаза, сосредоточенные, рассудочные. Не затуманенные страстью и совсем не слепые. Он понимал все, что она чувствовала, он ощущал то же самое, вот только во всех своих действиях он отдавал себе отчет.

Драко накрыл ее руку своей.

- Я сказал глупость, забудь.

Она поспешно кивнула.

- Да, Малфой, конечно, глупость. Я... Мне жаль, что я все это начала первая, там, у Древа. Я не хотела, честно, но я...

Его пальцы легкой лаской скользнули вверх по руке.

- Мне нравится то, что ты начала. Может, ты забудешь, что я сказал, и мы продолжим?

Ее кожа пылала, но Гермиона теперь понимала, что это злое пламя. Оно уничтожало ее мир.

- Нет, ты не понял. Я люблю Рона, и то, что мы с тобой... Это всего лишь магия. С любой магией можно бороться.

Он откинулся на подушки и как-то странно на нее посмотрел.

- А нужно?

Гермиона не понимала, она никогда особенно не разбиралась в причинно-следственной связи поведения Драко, а сейчас ее мозг просто пасовал перед его словами.

- Малфой, ну что ты хочешь этим сказать? Предлагаешь мне порвать с Роном и встречаться с тобой? Ты не можешь этого желать.

Он вспылил, приподнимаясь и хватая ее за плечо.

- Да что ты знаешь о моих желаниях?!

Гермиона тоже разозлилась. Он все усложнял, он зачем-то все усложнял.

- Вот именно, Малфой! Я «НИЧЕГО» о них не знаю! Тебе не кажется, что «НИЧЕГО» - отвратительное слово для начала любых отношений?

- Прежде всего, у меня есть имя. По-моему, «Драко» - не так сложно выговорить.

Она кивнула.

- Мне не сложно, мне не нужно.

Малфой усмехнулся.

- Правда? Тебе было так хорошо с кем-то, кроме меня? Тебе так нравилось с кем-то быть? Было так будоражаще чудесно от понимания того, что с тобой происходят пусть удивительные, но очень правильные вещи?

Она покачала головой.

- Это магия! – Гермиона почти кричала. Горло саднило, несмотря на то, что у нее вообще ничего не могло болеть. Вот совсем...

Он кивнул.

- Ну конечно. Во всем виноват Драко и его чертова глупость. Ты со своими поцелуями и объятиями тут совсем ни при чем. Только знаешь что, Грейнджер, я тебе не верю. Древо жизни, как ты правильно заметила, - всего лишь магия, пусть и очень древняя, но ведь есть другое, то, что было до того, как мы к нему подошли.

- Вражда?

- Нет, Гермиона, понимание. Тебе было со мной хорошо и весело.

Она хотела отрицательно покачать головой, но что-то мешало. Наверное, то, что он был прав. И проблема заключалась даже не в веселье. Она на него полагалась. Не хотела, но здесь, в Преддверии, рядом с Драко ей пришлось ощутить собственную слабость, и он... Он сделал это осознание нестрашным. Но было кое-что другое, важное. Важнее, чем компромиссы.

- Я люблю Рона. Ты понимаешь это, Малфой? Что бы там ни происходило, что бы мне или тебе ни мерещилось, я очень сильно люблю Рона. И никогда, слышишь, никогда его не предам.

Драко снова опустился на постель.

- А чем ты минуту назад занималась? Мне казалось, что это только у слизеринцев аллергия на честность.

- Малфой, это...

- Если ты сейчас еще раз скажешь, что «это магия», - можешь проваливать к чертовой матери и сама разбираться со своими проблемами. Тебе напомнить кое-что? Я не виноват в том, что мы здесь. Я не просил другую душу вселяться в мое тело. А ты? Почему здесь ты? Даже кретин Лонгботтом был более благороден. Он не мнил себя вершителем чужих судеб. А ты... Ты отчего-то решила, что имеешь право судить - жить мне или умереть.

Она почувствовала вину. Да, она ее чувствовала. За свою самонадеянность, за то, что никогда по-настоящему не умела быть доброй. Ее отец когда-то давно был прав, «честь» - чертовски сложное понятие.

- Драко, но я...

- Что, раскаялась? Грейнджер, просто заткнись, я от тебя устал. Не думал, что я скажу такое, но и от всей этой лжи я тоже порядком утомился. Хочешь благодарности за то, что в последний момент передумала? Ее не будет. Это ведь уже ничего не изменило, не так ли? – он усмехнулся и, словно от холода, укрылся тонким одеялом, отвернувшись к стене. Гермиона знала, что это неправда. Он отгораживался от нее. – Впрочем, не мне тебя судить. Я тоже сделал свой выбор. Я выбрал твою жизнь, спасение твоей жалкой душонки.

- Тебе было нужно тело Сириуса.

- Да, было, но знаешь, Грейнджер... Я ведь лжец, я и без тебя как-нибудь обошелся бы. Дело в другом. Я не убийца, – он усмехнулся. - Как проще было бы, будь я им, но не вышло... У меня ничего не вышло.

- Послушай, Драко...

- Нет, теперь не нужно. Делай что хочешь. Люби этого своего Уизли. Сходи к Древу в нашем мире, как только я нас отсюда вытащу. Оно в Запретном лесу, подробный план узнаешь у Гриффиндора. Знаешь, он говорит, что с одним человеком это тоже срабатывает.

- А ты, Малфой?

- Меня все устраивает.

- Драко...

- Отвали. Пошла на хрен.

Она и пошла, правда, всего лишь на подоконник. Он закрылся, и это было странное болезненное отторжение, словно Малфой разом возвел стену, сквозь щели которой и песку не просочиться. Он ее изгнал, как злого духа, в мир ее собственных сомнений. И все они были иными... Не практичными и рациональными, незнакомыми.

***

Он был прав, в одном Драко был прав. Во всем, что произошло, виновата только она сама - Гермиона Грейнджер. Выбрала меру ответственности, но не по себе. Кто бы понял то ее решение? Рон? Гарри? Джинни? Нет, они бы осудили, а вот Малфой... Нет, он не осуждал. Он просто сожалел, что сам не мог принимать решения с такой категоричностью. Чертов Малфой. Чертов жаркий до ожога Малфой. И если он поспешит с решением, чтобы спасти ее тело, она не простит себе этого. Если эта дурацкая магия заставит его из-за нее рисковать собой... Она переживет, возможно, она очень многое переживет, но уже никогда не избавится от привкуса странной горечи во рту. И эта паутина из стекла, на которую она смотрит, и боль, что воображает, - это ее оковы. Никто не должен жить в неоплатном долгу. Она никогда больше не сможет открыто взглянуть в глаза Рону, если ее вина оставит в этом мире Драко. Она ведь хотела ему помочь, она взяла с Сириуса слово, которое он не слишком хотел давать, и если бы не миссис Поттер... Решение появилось мгновенно. Она должна все изучить и проанализировать. Должна обезопасить его. Если уж кому-то погибать, то у него шансов на жизнь куда больше, а она... Чем рискует она? Без него ей в принципе не справиться.

Гермиона спрыгнула с подоконника.

- Малфой, я схожу в зал, поговорю с Годриком.

Он промолчал. В его молчании было столько обиды... Он не съязвил на тему поисков ею возможностей от него избавиться, и сердце засаднило незнакомой болью. Неужели для Малфоя все действительно так серьезно? Неужели она настолько для него важна? Но был Рон, а потому Гермиона не искала ответы на эти вопросы, она просто решила для себя, что никогда больше не рискнет ничьей жизнью, кроме своей, а жизнью Драко она не станет рисковать тем более. Даже если речь идет всего лишь о душе... Особенно если о ней.

***

- Здравствуйте.

В голове пронеслась восторженная мысль: «Я смотрю на одного из отцов-основателей», - но Гермиона загнала ее пинками куда подальше. Ей сейчас было не до этого. Совсем.

- Здравствуй, красавица.

Гриффиндор протирал полотенцем огромные кружки. Она не спросила, зачем этот бессмысленный труд. Тут каждый искал свои способы оставаться человеком. У Годрика было красивое лицо, мужественное, скуластое и обветренное. Он был «надежен». Ему до странности подходило такое определение, наравне со словом «верность». Веселые черти в его глазах, щетина и закатанные до локтей рукава на больших энергичных и красивых руках, порывистых в движениях, делали его легкомысленным, похожим на строптивого веселого дебошира, но что-то в мимике, в улыбке, что казалась грустной, говорило, что это не так. Что в этой душе есть еще дно, такое глубокое, что его так просто и не сыщешь.

- Мне нужно кое-что у вас спросить.

- Спрашивай, за спрос я ничего не беру.

Гермиона кивнула.

- Как мне найти Салазара Слизерина?

Годрик кивнул каким-то своим мыслям.

- Зачем он тебе, спрашивать не буду. Ты, душа живая, на волю хочешь. За супруга волнуешься? - Гермиона кивнула. Она не спросила, откуда он знает. Ей все больше казалось, что тот круг в обход Древа жизни поставил на ней какое-то клеймо. – Не скажу, – холодно отрезал Годрик. - В другом месте поспрашивай, я чужие души губить не буду. А ты ведь погибнешь, девочка. Не по тебе игра.

Она кивнула.

- Лучше уж я. Неужели у еще живой души ему нечего взять, если его собственная сейчас едва жива?

Гриффиндор нахмурился, отворачиваясь.

- Скажи ей, Годрик. Сделай, ради Мерлина, хоть что-нибудь. Хотя бы раз.

Гермиона обернулась. В пустом сейчас зале на скамье у самого входа сидела удивительно прекрасная женщина. У нее были такие дивные глаза, мутные, но сияющие, как лунный камень. Даже в этом мире потухших красок она удивляла своей редкостной прелестью. Словно серый был всегда ее цветом, но то был иной серый, сизый и переливчатый, как крыло горлицы. В этом мире праха она казалась живой.

- Ровена, - Годрик попытался как-то сменить тему беседы. – Вот уж не ждал, что ты так скоро вернешься.

Женщина встала, коса толщиной в руку взрослого мужчины коснулась пола. Гермиона даже не знала, что сказать. Такую красоту она никогда раньше не видела. Это было чудное существо, идеальное, лишенное недостатков... Основательница факультета умников, устремленных к постижению истины, сохранила главное - собственную женственность, редкую стать.

- Я всегда здесь. Пусть лишь частью своею, но... – она улыбнулась Гермионе. - Сейчас я тебе, Годрик, нужнее, чем обычно. Возьми эту девушку за руку и сам ее проводи.

- Нет! – Гриффиндор выглядел почти разгневанным. – Он погубит ее.

Ровена улыбнулась.

- Быть может. Как многих, как всех, кто не ты... Тебя же он не губил? Разве я не права? Ты же сам говоришь, что смерти дано право прощать все и останавливать любую вражду. Разве не она должна побеждать все предрассудки, Годрик?

- Ровена...

Голос женщины звенел, но не от гнева, а от странной силы в нем.

- Довольно, Годрик. Не ты ли говорил, что жаждешь примирения? Не ты ли веками ждешь возможности вернуться, лишь бы с ним?

Гриффиндор кивнул.

- С ним. Но мне нужен Салазар, которого я звал братом. С которым делил радость и горе, с которым мы сражались плечом к плечу, а не ненавидели друг друга. Я не желаю ему зла, а он... – Гриффиндор вздрогнул, глядя на свои руки с той же обреченностью, с которой она сама минуту назад смотрела в окно.

Гермиона чувствовала себя до странности лишней, потому что Ровена прошла через зал и, шагнув за стойку, налила себе пива. Потом наполнила еще две кружки и, поставив одну перед Годриком, как-то виновато улыбнулась Гермионе, протягивая ей третью.

- Он любил тебя несколько иначе, – Ровена ухмыльнулась. – Он боролся, Годрик, и в том, что против тебя, - есть доля и твоей вины. – Она пригубила пиво. – Нет, сегодня определенно не тот вкус.

Годрик Гриффиндор был явно не из тех, кто сдается без боя.

- Эта девочка, - он кивнул в сторону Гермионы. – Не ей быть монетой в наших извечных торгах.

Ровена кивнула.

- Пусть сама выбирает. От того, что ты в сотый раз устранишься, ничего не изменится. Выбирай, Годрик, а мне пора.

Гриффиндор, казалось, позабыл о Гермионе.

- Куда ты теперь?

Взгляд Ровены сделался до странности пустым.

- Я пойду на границу миров. Туда, где сплетаются вместе свет, тьма и их порождение - извечное серое. Я сяду на камень основания и стану ждать. Безликие возвращаются... Я чувствую.

- Безликие?

Ровена вздрогнула, словно от холода.

- Зло, девочка. Возвращается зло, о котором все успели забыть, очень опасное, потому что бескрайне щедрое. Оно весь мир тебе посулит, и отдаст. Ему не жалко, потому что его мир - это пустота. А его адептам большее и не требуется... В том, что для других - смерть, они видят покой. Они жаждут странной свободы, а привязанностей боятся. Все жгут в себе и в других...

Гермиона нахмурилась. Жажда знаний всегда была ее достоинством и роком.

- Почему они возвращаются?

Ровена покачала головой.

- Точно я ничего не знаю, но могу предполагать. Там, в мире живых, очень давно, до того как они были изгнаны и позабыты, Безликие оставили пять предметов. Единственное материальное из своих творений. Силы, что боролись с ними, выбрали достойнейшую жрицу, что должна была хранить эти предметы и передать их своей дочери, и так далее в роду по женской линии. Но шли годы, и воспоминания о Безликих меркли, а жаль, потому что они были очень хитры. Их порождение, пять игл, было наделено огромным могуществом. Жрицы все больше забывали, что оно проклято, их искушали сила и власть. И однажды одна из них, наколов палец, от злости сломала одну иглу. Говорят, в ту минуту ее заветное желание исполнилось, и женщина решила, что игла - не бремя, а дар. Она была несдержанна в желаниях, а когда сломала пятую иглу... Ее дочь утром нашла растерзанное тело матери, а рядом на полу лежали пять новеньких игл. Эта девушка была осмотрительна, она хранила проклятье, как и ее дочь, и внучка, но правнучка снова не справилась с его силой. Это длилось веками, и однажды, не желая своей дочери искушения, одна из рода хранителей отдала иглы другой женщине. Так стали они странствовать из дома в дом, из века в век, и крови на них множество.

- И что?

Ровена пожала плечами.

- То, что желания этих хранительниц сами по себе редко несли добро, я умолчу. Сломав хоть одну иглу, ни одна из них не смогла уже остановиться. Безликие вернутся, если хоть одну из этих игл сломает мужчина.

Гермиона удивилась.

- Неужели за века не нашлось ни одного желающего?

Ровена кивнула.

- Были, но никому это не удавалось. Это должен быть избранный. Его могли избрать сами Безликие, а они не торопились. У них будет лишь одна попытка. Если избранный, держа в руках последнюю из игл, обагрив ее своей кровью, не сломает, но отшвырнет в сторону, возвращая проклявшим проклятое, Безликие никогда не найдут дороги обратно из Хаоса.

Гриффиндор кивнул, слушая ее рассказ.

- Так с чего ты решила, Ровена, что они выбрали?

Женщина замерла, ее взгляд словно был направлен внутрь.

- Я так чувствую. Хоть раз державшая иглы в руках слышит их торжествующую песнь сквозь миры.

- Вы были жрицей?

Ровена покачала головой.

- Нет, я не была, но я знала одну из них и видела, что сталось с ней, когда была сломана последняя игла. Поверьте, это не то впечатление, что я желала бы повторить.

Ровена подошла к двери.

- Ну, мне пора, – она улыбнулась. – Годрик, сделай милость, помоги девочке.

Гермиона с надеждой посмотрела на Гриффиндора.

Он кивнул.

- Ну что с вами поделаешь? Ладно.