Против течения

Бета: Aerdin 1-7 c 8 Jenny
Рейтинг: NC-17
Пейринг: СС
Жанр: drama
Отказ: Ничего тут моего нет, денег не дадут, да и не очень хотелось.
Аннотация: Противостояние в жизни многих непохожих друг на друга людей.
Статус: Не закончен
Выложен: 2008.05.02



Глава 25: «Острые грани чувств»

Невилл вошел в банкетный зал в сопровождении Снейпа не растерянным и не жалким. Он не знал, были ли в этот день вещи, к которым он оказался бы не готов. Странное чувство. Вовсе не обреченность. И ровно дышать легко, потому что иное дыхание попросту невозможно, даже если собственные зубы терзают щеку, наполняя рот соленой кровью. При его появлении более ста человек без единой скрывающей лицо маски одновременно встали и поклонились, только Волдеморт продолжал сидеть во главе стола, по его правую и левую руку пустовало два места. Такая вот демонстрация доверия, навсегда захлопнувшая двери за спиной. Выхода не было.

Невилл не знал, как реагировать на все это, а потому не реагировал вовсе.

- Куда мне сесть?

Он обратился с вопросом напрямую к Волдеморту. Казалось, тот был доволен его поведением.

- Справа.

Снейп молча пошел к своему месту. Невилл мог бы сказать: «Левая сторона? Ближе к несуществующему сердцу?». Мог... Но это были бы правильные слова. Слова, в которых сквозила бы надежда на то, что и в этой тьме есть лучик чего-то светлого. И этот демон, возможно, не так далеко ушел от тех чувств, которыми сейчас терзается его внук. А он... Он сам сейчас не хотел видеть ничего общего меж ними. Не стремился уцепиться за очередную свою глупую иллюзию. А потому только коротко кивнул и занял свое место. Как только он сел, Волдеморт дал знак остальным. С шумом задвигались стулья, на столе появились блюда со всевозможной снедью, а кубки наполнились вином.

- Ешь, – сказал Лорд, и Невилл без аппетита стал покорно поглощать пищу в своей тарелке. Как ни странно, в процессе еды он понял, что действительно голоден. Темный Лорд спокойно взирал на него, едва прикоснувшись к вину.

- Твои родители... – Невилл замер, почувствовав ком в горле. – Я не хотел этого. Мне не было дела до Алисы, но она была частью меня, частью мира, что я строю. Ее и твоего отца никогда не атаковали по моему приказу. Это была всецело вина Беллатрикс, я мог убить ее за это раньше, но решил, что это должно быть твоим выбором и твоим решением, когда мы воссоединимся.

- Почему вы так решили? - Невилл задал вопрос, чтобы преодолеть горечь во рту.

Волдеморт просто смотрел на него.

- Я не чувствую, что это утрата. Ты чувствуешь - значит, тебе решать. Она может просто умереть или страдать так долго, что сойдет с ума от боли, как Алиса. Хочешь?

Да, он хотел чего-то подобного долгие годы, пока не понял, что одной болью не искупить другую.

- Это не изменит того, что с ними стало.

Волдеморт усмехнулся.

- Но я могу. Могу их тебе вернуть. Хочешь?

Невилл спросил вместо ответа:

- Прежними? Начиная с момента моего детства? Вы вернете мне память, а не пару колдографий? Жизнь, в которой я все время был с ними? Как они покупали мне учебники? Как дули на впервые разбитое колено? Или вы можете вернуть им разум и ребенка, которого они не знают, которого возненавидят, потому что вы хотите, чтобы я принадлежал вам, а не им. Да, вы можете многое, я знаю. Но это будет иллюзией для меня, для них, для всех нас вместе, но всегда будет что-то неправильное, не так ли? Не прожитое, не завершенное. Если вы можете помочь им так, что не пострадают другие люди... Если вернете им здоровье, не прибегая к тому, что навсегда уничтожит то, кем они были, сделайте это, и я скажу, что благодарен вам, но это не значит, что вы сможете изменить то, что уже случилось. Вам не возместить утраченных лет ни мне, ни им.

Волдеморт пригубил вино.

- Не значит. Но что заставляет тебя отказаться от мести?

Невилл сделал глоток воды.

- Кому? - наверное, нельзя было быть таким искренним, но иначе он все же не мог. – Беллатрикс Лестрейндж? Она сделала это по одной причине. Ради вас. Моя боль не в ней, а в вас, в вас моя горечь. И я здесь, потому что вы это пожелали изменить. Не так, как желал бы изменить я, так в чем предложенный выбор? В истинной мести? Ее вы не допустите, а все остальное - просто очередная ложь. Я не хочу ее.

Волдеморт кивнул.

- Но ты здесь. Ты сидишь рядом, покорный моей воле. Возможно, потому что твои желания не в прошлом. То, что заставляет тебя меня принять, существует в настоящем. Что это, мальчик?

Невилл не знал, в чьем взгляде искать поддержки. Все эти обращенные к нему лица с тысячей эмоций - от ненависти до страха и почтения... Было только одно, что притягивало его сейчас хоть тенью ответа. Нарцисса Малфой. Не хозяйка склепа, вовсе нет. Бледная, усталая, равнодушная ко всему женщина, которая еще помнила, что такое любить, просто ее чувств уже хватало только на одно существо в этом мире: собственного сына, а потому судьбу своего мужа она доверчиво вложила в его руки, ибо сама не могла, не смела или просто не хотела больше сражаться за него.

- Люциус Малфой.

Волдеморт довольно откинулся на спинку кресла, больше напоминавшего трон. Несколько минут его нечеловечески длинные пальцы медленно ласкали тонкую ножку бокала.

- Опрометчивый выбор. Но если это то, что немного разнообразит нашу трапезу... – Лорд приказал: – Приведите Малфоя.

Невилл застыл в оцепенении на несколько мучительных минут, пока двое Пожирателей Смерти, что дежурили у входа, не вернулись, втолкнув в зал Люциуса. Он увернулся от этого тычка в спину и сам сделал несколько шагов вперед, сохраняя царственную осанку. Не поклонился, просто учтиво кивнул, выглядя, несмотря ни на что, как истинный аристократ в своих изодранных маггловских одеждах, держась среди столь многолюдного собрания, как король. Низвергнутый, но все еще правитель и повелитель судеб. Невилл не любил его таким, таким он Малфоя даже не знал, но понимал, что должен отвоевать шанс на право это сделать. Понимал, что если он не примет этого Люциуса, то может просто о нем забыть. Бороться ему будет не за что. Должно станет просто умереть им обоим с еще сохраненными крупицами того, что они есть. Но сердце крикнуло: «Нет! Он твой!» - жестокое, злое сердце. Или оно всегда было таким, просто раньше он не давал ему такую волю?

- Люциус Малфой, - Темный Лорд словно смаковал это имя, пробуя его на вкус. – Ты предал меня, Люциус. Не один раз, и даже не дважды. Но ничего иного я и не ожидал с момента нашей первой встречи. Должен сказать спасибо за доставленное удовольствие, ты прекрасно сыграл свою роль. Каждому богу нужен предавший его пророк.

Малфой кивнул, приблизившись к столу, взял кем-то позабытый бокал и сделал глоток вина, словно оценивая его на вкус. Недовольно скривился. Невилл почувствовал боль. «Давали ли они ему пить? Голоден ли он? Что происходило все те часы, что я спал?»

- Тогда, я полагаю, сожаления излишни. Огласите способ казни? Или мне стоит самому сделать пару предположений?

Лорд кивнул.

- Не стоит. Я скажу тебе, что произойдет. Ты всегда считал себя недостижимой вершиной, Люциус, и дело ведь не столько в твоем богатстве или твоем уме, в нем ты всегда признавал наличие некой червоточины... Твое тело - вот твой истинный храм. Ты ненавидел его всю жизнь, ты презираешь собственные черты, но ты ими зачарован. Именно эта твоя неспособность устоять перед собственной красотой ставила пред ней на колени многих.

Малфой взял со стола серебряный столовый нож и поднес к щеке.

- Вы хотите меня изуродовать? – он усмехнулся. – Извольте. - Невилл думал, что закричит, глядя на первый рваный порез, но голос ему отказал. – Еще? – Люциус провел лезвием по другой щеке. – Что дальше - мне себя кастрировать? Может, это и накажет меня в какой-то мере, но не заставит мальчика, что сидит рядом с вами, перестать меня желать. - Он взглянул в глаза Невиллу. Впервые за то долгое время, что он так чего-то подобного хотел, этот взгляд - серебро, замешанное на крови, - был обращен к нему, он приказывал: «Скажи "да". Скажи, что перестанешь. Откажись от меня. Немедленно, пока я сам решаю свою судьбу, пока я единственный здесь ее хозяин».

- Нет, - он скомкал в руках салфетку. – Нет, мне будет важно... Пожалуйста.

Волдеморт казался довольным. Нож расплавился в руке Малфоя, обжигая металлом пальцы, но тот не вскрикнул. В его глазах застыла странная отрешенность от всего происходящего.

- Видишь, ему не все равно. Ты - то, чем он желает владеть. И он будет, раз этого хочет. Красивой, ничего не значащей куклой. И ты это примешь. Может, он и освободил тебя от моей Метки, но ради чего? Думаю, только затем, чтобы со временем поставить свою. Я научу его, как это сделать, но не сразу. Сначала я накажу тебя. Не будет пыточных проклятий и побоев, но ты, Люциус Малфой, навсегда станешь тем, кто ты есть. Шлюхой, которая так хороша, что привлекает почти каждого. Этой ночью ты узнаешь любого, кто пожелает тебя, а ведь ты так много сделал, чтобы тебя желали.

Невилл смотрел не на того, кто говорил все это. Он видел иное: взгляды, что облепили тело Люциуса, как мухи. Не искреннюю усмешку Малфоя, не его нарочито приглашающий жест... «Пусть так, но пусть он будет жив»... Невилл понял, что это не сработает. Не все жертвы он готов принести. Он не сможет с этим жить, потому что если позволит себе что-то подобное, то Люциус такой вот странной ценой, но победит. И, возможно, выиграет он сам, Невилл, но будет похоронена любая надежда. А он не хотел ее хоронить. Не мог, даже если это значило, что Волдеморт выиграл. И пусть он потеряет все. Люциус этого ему не простит, но он будет хотя бы достаточно целым, чтобы злиться. Будет собой. Гордой надменной сволочью, тайно ото всех хрустально хрупкой и особенно любимой именно потому, что это - только его, Невилла, тайна. Он не встал, а просто сорвался с места, и никто не осмелился его остановить. Бросился туда... К месту, где судьба снова его испытывала. Взял в ладони окровавленное лицо Малфоя и нежно поцеловал в губы. Люциус не противился, но Невилл знал, что он сейчас его презирал. Однако это было не важно, самым главным казалось то, что он все еще может это делать.

- Я люблю тебя.

Он ждал и он получил.

- Ну и дурак, – холод в голосе был приговором. Никогда больше... Но это было не главным. Он сохранит его, пусть даже не ради себя...

- Да, прости... - Невилл обернулся к Волдеморту. – Никто, кроме меня, не прикоснется к Люциусу Малфою, я не стану ставить на нем свое клеймо, и вы тоже не будете делать это, а взамен... Взамен вы можете поставить на мне свою Метку. Я приму ее, как вы хотите, я буду делать все, что вы хотите, пока он жив и свободен.

- Свободен? – Волдеморт усмехнулся. – Это то, чего ты хочешь? Он забудет о тебе, едва выйдя из этого замка, а ты будешь остаток жизни расплачиваться за свой выбор. – Я сохраню ему жизнь, но пусть он останется твоим.

Невилл отрицательно покачал головой.

- Мне не нужно тело раба, и я не хочу его лживой любви. Пусть он уходит. Дайте мне это, и я больше ничего не посмею просить.

Волдеморт кивнул.

- Пусть так. Твое посвящение состоится через три дня, мы отметим это событие прекрасной охотой на оборотня. Люциус, ты можешь уйти, тебя не тронут мои слуги. Ни сегодня, ни когда-либо. Не думаю, что разумно будет предложить тебе помнить, кому ты этим обязан. Ты забудешь. Но, вынужден признать, идея соблазнить мальчика была воплощена прекрасно. Это единственное, в чем ты можешь думать, что у меня выиграл. Я позволяю тебе так думать.

Невилл был готов к этому, но не находил в себе сил обернуться и бросить прощальный взгляд. Пусть все навсегда кончено... Но он будет помнить. Пусть все напрасно...

Тяжелая ладонь легла на его плечо, прохладная, способная унять жар его мыслей.

- Могу я остаться на эти три дня? - он обернулся. Люциус касался его плеча. Сейчас он был страшен, как древний идол бога войны, изуродованный следами от выпущенных в него стрел, пуль и ядер, едва битву проиграли поклоняющиеся ему народы. Люциус продолжал сжимать его плечо, глядя на Темного Лорда. – Это еще не поздно включить в сделку?

Тот пожал плечами.

- Если мой внук окажет тебе гостеприимство.

Малфой усмехнулся и взглянул, наконец, Невиллу в глаза по-настоящему. Ничего не требовал, просто смотрел, словно впервые за эту ночь по-настоящему его видел.

- Окажешь?

Черт! Он готов был кричать о том, какой он идиот, потому что понял, почему Люциус избегал все это время на него смотреть. Потому что в его глазах было отражение всего того, что Невилл чувствовал. Немного иное. С болью, с недоверием, страхом и пониманием того, как все безнадежно в этот раз. Должно быть, не только для него самого первый. Он почти любил его... Холодный надменный Люциус Малфой его, кажется, немного любил. Так сильно «немного», что готов был скорее убить себя, чем в это поверить, и пусть так же сильно, как это «немного», он не желал его чувства в ответ. Потому что его мучило то, что с ними происходит, потому что он готов был принять любые жертвы на свой алтарь, но не от него... Его подношения он ненавидел, потому что они ранили его. Вот только глупый прекрасный Люциус никак не мог понять, что не одинок в своих чувствах, что Невилл добровольно ранил себя о каждую их грань, потому что для него боль, причиненная Малфою, была куда хуже, чем та, на которую он сейчас себя обрекал. И пусть Люциус не верил в это, но он того стоил. Дважды стоил этого мира, первый раз отданного за его право на само существование, и второй раз - просто за то, что он есть.

Невилл обернулся к Волдеморту.

- Мы можем просто уйти сейчас?

Тот отрицательно покачал головой.

- Вечер только начался.

Снейп, все это время сидевший за столом с каменным лицом, прикоснулся к локтю Волдеморта.

- Мой Лорд, я прошу вас, пожалуйста. Думаю, будет разумным позволить мальчику насладиться первой из ваших милостей.

Тот взглянул на своего любовника и откинулся на спинку трона с безжизненной улыбкой.

- Думаешь? Пусть так, Северус, ты неплохо разбираешься в детских капризах. Пусть уходят. Никто не должен беспокоить их три дня. Утром четвертого Люциус Малфой навсегда покинет замок, а ты, Невилл, добровольно займешь то место, что я тебе определил.

Невилл решил, что его ответ сейчас никому не нужен, он просто бросился вон из зала, сжимая ладонь Люциуса в своей руке. Три дня... Пусть его жизнь продлится ровно столько. Никому не дано было прочесть его мысли и узнать единственную истину. Он не мог жить, зная, что Люциус в опасности, но он не смог бы жить и иначе, причиняя своим существованием боль кому-то. Малфой - единственный, кто это понял, и, наверное, поэтому остался.

***

Они почти бежали до его спальни по коридорам, тяжело дыша, не в силах остановиться, и только когда за ними закрылась дверь, Невилл позволил себе отпустить ладонь Малфоя и обернулся к нему.

- Ты с самого начала знал, – это не было вопросом. – Ты знал, и поэтому...

Люциус без стеснения кивнул.

- Одна из причин. А теперь, будь любезен, посмотри, нет ли в ванной флаконов с какими-нибудь заживляющими зельями. Сойдет даже от порезов при бритье.

Невилл опомнился, глядя на окровавленное лицо Малфоя.

- Тебе нужен колдомедик.

Тот покачал головой, шагнув к кровати и скинув обувь, присел на ее край.

- У меня повышенная регенерация. Нужно только остановить кровь и через пару дней не останется и следа. Ты что, правда, поверил, что я намерен был изуродовать себя? Полноте, тупым столовым ножом? Это только выглядит страшно, но всего лишь царапины. Хотя сработало, разве что бедняга Северус с трудом удержался от смеха. Думаю, от него я получу ужасную оценку за актерское мастерство.

Невилл замер.

- Но он... Он тебе поверил.

Пояснять, кто именно, Лонгботтом не стал. Люциус пожал плечами.

- Не мне, а тому, что прочел в моих мыслях. Самовнушение - могущественная вещь: я действительно верил, что наношу себе ущерб и чувствую боль. Знаешь, каждый изобретает свой способ выживать рядом с ним, если стремится сохранить остатки собственной воли. Я открыл тебе один из секретов. Скверная привычка - верить всему, что читаешь в чужих мыслях. Иногда люди в состоянии сами решать, о чем думать и что чувствовать. Запомни это. Если однажды сам решишь стать Темным Лордом, тебе это знание пригодится.

Невилл почувствовал странное облегчение. Напряжение, что сковывало его последние часы, куда-то ушло, растворилось в том, что Малфой был рядом с ним, живой и насмешливый. Живой и такой лживый, что даже не то что своим - его глазам не стоило верить, и все же...

- Я тебя люблю...

Люциус как-то странно на него посмотрел.

- Это я понял. Своевременно.

- То есть выгодно тебе?

- В какой-то мере, - вот теперь в его голосе звучала настороженность. – К чему этот разговор?

Но Невилл не намерен был так просто сдаться.

- Значит, в своих, не известных мне целях ты станешь потакать этой моей любви и, возможно, даже притворяться, что ее разделяешь?

- Что, если так?

Невилл пожал плечами.

- Ничего. Я иду искать нужное зелье.

Малфой посмотрел на него, как на безумца.

- Ну, иди.

Невилл пошел в ванну, переполняемый огромным нелепым счастьем и смутной верой в то, что не все потеряно хотя бы на три ближайших дня. Он возьмет от них все, что может: столько радости, сколько еще в состоянии предложить этот мир, когда ему приходит в голову нелепая мысль корчить из себя рай. Он будет счастлив так, как никогда никому до него не удавалось, а потом... Он просто плюнет на это самое «потом», потому что умереть - это всегда легко, но жить и пытаться не просто сохранить, но и наполнить эту жизнь смыслом - намного сложнее. А смысл был: уже не слишком ледяной, немного потрепанный и, кажется, очень в нем самом нуждающийся. И пусть всего три дня...

***

- Черт подери! Ты точно его внук.

- Это так больно?

- Не будет, если ты проявишь должную осторожность и перестанешь пытаться лить водку мне в глаза. Я думал, они тебе нравятся.

Невилл кивнул.

- Очень. Вот только в ванной не было никаких зелий, а носовой платок - не лучший помощник при обработке ран.

Люциус пригубил коньяк прямо из горлышка.

- Зато бар тебе предоставили отменный. Жаль, не позаботились о бокалах.

- Угу, должно быть, Темный Лорд пытался меня споить, чтобы подчинить своей воле. Я слышал, Империо нынче не в моде.

Люциус рассмеялся и тут же раздраженно фыркнул, так как пропитанный алкоголем платок случайно коснулся его слишком длинных ресниц, но не вспылил.

- Что это было, Лонгботтом? Шутка? Мир на грани апокалипсиса, а ты шутишь? Я дурно на тебя влияю.

- Угу... – Невилл не мог этого не признать. – Особенно примером. Ты чертовски пьян.

Малфой задумчиво сделал глоток.

- Да, должно быть. Меня оставили без завтрака и обеда, пока кто-то наслаждался всевозможными яствами.

- И что мне теперь делать? Попросить моих «верных друзей» - Пожирателей Смерти - принести мне добавки? Или, знаешь, некоторые птицы кормят своих птенцов, срыгивая полупереваренную пищу им в рот. Могу попробовать.

- Не надо... – Малфой улыбнулся, проведя пальцами по его щеке. – Меня от тебя тошнит.

Невилл улыбнулся в ответ.

- Может, это все же от коньяка или от предложенных способов кормления?

Но Люциус неожиданно сделался серьезным. Это было странно. Человек в его постели просто шагнул от улыбки к чему-то не поддающемуся прочтению. Быть может, пустоте? Или ему стало скучно? Как-то по-детски и совершенно неправильно. Словно мальчик, всегда игравший в одиночестве, обнаружил в своей песочнице кого-то иного - такого же мальчика, и, не понимая, злиться ему или радоваться, предпочел просто первым ударить. Пусть всего лишь совочком, зачарованным так, чтобы самому строить прекрасные замки. В итоге и замки рухнули, и бить другого мальчика оказалось чертовски утомительным занятием, но как-то быстро вошло в привычку.

- Нет, именно от тебя.

Невилл испытал что-то похожее на огорчение.

- Я так ужасен?

Неправильный вопрос. Ответ можно было предугадать. Пальцы Люциуса скользнули по его шее.

- О, да, совершенно отвратителен.

Лонгботтом не мог понять этого сочетания жестоких слов и нежных рук. Сам не знал, почему так упрямо продолжал искать ответа.

- Из-за того, кто я есть?

- Конечно, – пальцы Люциуса добрались до пуговиц его сюртука. – Именно из-за того, кто ты есть.

Невилл отвернулся.

- Его внук?

Он очень хотел, чтобы Малфой его опроверг, но тот только принялся ласкать освобожденный от оков из ткани кусочек горла.

- И это тоже, – Невилл вздрогнул, словно обжегшись об лед, но Люциус не позволил ему отстраниться, его лицо оставалось прекрасным, несмотря на свежие шрамы. У него все еще были эти невероятно серые глаза, тонкие крылья носа и чувственный рот. Он все еще был способен проклясть собой, не в силах благословить. – Себя не выбирают. Каждому от рождения дано то, что дано. И ты будешь глупцом, отрицая, что наравне с великим разочарованием ты получил огромный шанс. Такая удача могла выпасть только кому-то вроде тебя. Кому-то глупому, но чистому, пусть уже и не безгрешному.

- Шанс?

Люциус слегка смежил веки.

- Он не в состоянии до конца прочитать тебя, но ты можешь прочесть его. Метка - не значит смерть. Это всего лишь тюрьма.

Еще три пуговицы - и вот уже ладонь скользит под рубашку, лаская левый сосок, ловя каждый стук его сердца.

- Но...

- Тебе не нужно умирать. Нужно жить, прислушиваясь не столько к себе, сколько к нему. Я помогу тебе. С моими знаниями и твоей возможностью приблизиться к Темному Лорду мы, может, и не станем теми, кто нанесет удар, но будем способны вовремя вложить оружие в нужную руку.

Невилл понял две очень важные вещи. Люциус Малфой всегда будет оправдывать то, что находится рядом с ним, попыткой его использовать. Иначе он, должно быть, просто не будет рядом. И еще Невилл понял другое. Он так не сможет. Сколько бы тяжелой испепеляющей жажды обладать этим человеком ни жило в его сердце, он не станет потворствовать ей. Не сумеет.

- Нельзя проклинать, не будучи самому проклятым, – он нашел в себе силы избавиться от этой нежной, но властной руки. Встал с постели и застегнул пуговицы, каждым движением пальцев возвращая того прежнего идиота Невилла, что позволял ему смотреть в глаза людей. Помогал дышать. – Скольких человек я должен буду убить, повинуясь ему? Скольких предам, прежде чем достаточно, по-твоему, приближусь?

Малфой сел, его голос был холоден.

- Я никогда не считал и, признаться, не хотел. Важен результат.

Невилл чувствовал, что вот сейчас он убьет. Себя или что-то в себе, но никогда Люциуса... Это была такая странная и правильная боль, о существовании которой он почти забыл. Честность, что клеймила сердце сильнее, чем любая метка. По его щеке текла одинокая слеза, наверное, последняя в жизни, но он был не в силах ее стереть.

- Я никогда больше никого не убью. Ни ради себя, ни даже ради тебя. Я не стану причинять боль, даже если это значит, что меня самого не станет. Думаю, в свете этих решений я тебе бесполезен. Надеюсь, никто из его слуг не тронет тебя, Люциус, если ты сейчас уйдешь.

Он не находил в себе сил оглянуться, но и не искал их. Так должно было быть. На что обрекает себя влюбленная в свечу бабочка? На сомнения - вплоть до последнего ожога неминуемого Рока. Черт, как мало в нем самом нашлось порока.

- Ты действительно бесполезен, - судя по звуку шагов, Малфой встал с постели. - Но твоя идиотская потребность приносить себя в жертву купила тебе мое общество на три дня. Не хочешь воспользоваться приобретенным? Это будет не столь сложно, и я обещаю, что приятно.

Невилл покачал головой. Пусть он лгал себе до этой секунды, но лучше сейчас вот так и навсегда, потому что им никогда не понять и тени надежд друг друга. Им просто не понять... И нет у них "завтра", потому что для каждого оно разное. Для Люциуса - в вечном притворстве и побеге от себя, для него - в единственной необходимой возможности хотя бы умереть собой.

- Нет, Люциус... Я не хочу тобою пользоваться.

- Все, что я сказал, уже не позволяет тебе меня любить? – усмешка, царапающая, как острые когти голодной кошки. – Ты предложил Волдеморту за меня такую цену... Думаешь, это много? Думаешь, ты первый? Первый, кто готов был целовать его ноги за одну мою улыбку? Я не могу сосчитать овец, что привел к нему на закланье. Каждый из них твердил о том, что это не из-за него... Ими движимо желание обладать мною. Рассказать, сколько именно надежд я не оправдал? И значит ли твоя так много? Значит ли она для меня хоть что-то? Дурак...

Но почему он все еще был здесь? Почему, убивая его, Люциус не хлопнул дверью, дабы не осквернить свой взор очередным «всего лишь трупом». Что нужного или полезного будет в зловонии мертвой плоти?

- Нет, Люциус, не значит. Я ведь обещал, что не стану ничего требовать от тебя взамен.

- Это было, по-твоему, первым подобным обещанием?

Невилл затряс головой в отрицании.

- Нет. Просто уходи. Я ведь ничего не прошу? Мне как-то еще гарантировать твою безопасность? Проводить до ворот? Принять эту чертову Метку и только потом вскрыть себе вены? – его плечи тряслись в беззвучных рыданиях. – Я бесполезен, Малфой, и я не хочу быть полезным больше, чем могу. Больше, чем мне позволяют ошметки собственной совести. Я люблю тебя. Я готов умереть ради тебя, но я никогда не стану убивать и предавать. Никогда больше. Мне хотелось бы быть иным полчаса назад, мне казалось, что я на подобное способен. Но я не смогу! Я просто буду тебя любить... Не воевать за тебя, не лгать ради тебя. Я не стану ради тебя даже жить. Не смогу. Я просто люблю, и с этим ты ничего не сможешь сделать.

- Не смогу? Не стану... Нет, наверное, нет.

Его с силой развернули. Щека Невилла была прижата к грязной кофте и жесткой металлической застежке, но для нее это было самое идеальное место в мире. Теперь... Всегда... Насколько хватит сил и времени.

- Уходи... – это последнее, о чем он мог умолять, пока не предал себя окончательно.

- Нет.

- Почему?

- Я сам этого хочу, – честнее признания он не мог бы услышать. Пальцы, с непреодолимой жестокостью вцепившиеся в волосы. Резкий рывок - и вот он уже смотрел в совершенно бешеные, безумные глаза Люциуса Малфоя. Нет, это не должно было быть радостью в свете озвученных решений. Это и не было. Странно... Невилл не мог понять, кого из них он мучил все это время больше. – Хочу, черт возьми. Не потому, что мне это нужно... Ты - покорное жалкое ничтожество, но я... Это только ради меня.

Глаза Малфоя были злыми, но чудовищно честными. Невилл знал, что ему будет больно, что эта странная безумная искренность Люциуса разорвет его в клочья. Потому что тот заставит его заплатить за тот взгляд в столовой, в который Невилл почти поверил. За собственную поверженную волю, что все это время пыталась свести все к осмысленности в рамках этого самого «почти». И наконец за «это»... И он платил.

- Я люблю тебя! – крикнул Невилл в эти безумные глаза, зная, что такая правда их не насытит.

- Нет. Ты меня не знаешь, – жадный укус в шею. Побег. Попытка спрятаться.

- Ты любишь меня.

- Люблю? – злая насмешка в ключицу. – Нет, я просто хочу тебя трахнуть, и отнюдь не нежно. Я не желаю упиваться ничьими сомнениями, кроме собственных, не хочу думать ни о чьем удовольствии. Знаешь, сколько лет я отрицал в себе это? Желание причинять боль просто потому, что я это могу. Без смысла. Без цели.

Невилл понял, что нет путей назад, для него их не найдется, и это все, во что он верит. Этот человек - все, чего он хочет, тот самый главный приз, что судьба уже подарила ему, что он выпросил у нее сам и что он вряд ли сможет сохранить. И так больно не от его злых пальцев, срывающих с него одежду, а именно от этого. От того, что эта боль не может стать вечной.

- Любишь... Ты можешь убить меня, отрицая это. Если тебе повезет, то все это умрет вместе со мной, с нелепым, глупым, не способным оправдать твоих надежд мной. Все, кроме того, что я говорю, того, во что я верю. Я люблю тебя, Люциус, и, боже, пусть не надолго, но я счастлив, что в эту секунду мое чувство взаимно.

- Нет.

- Да...

***

- Это было глупо. Глупо пытаться меня спасти. Глупо верить мне.

Сырость... Что-то серое, тусклое и влажное. В этом голосе ее было больше, чем в стенах, что стали его тюрьмой.

- Нет, - сказал Ремус, с трудом поднимаясь с холодного каменного пола темницы, на который его бросили несколько часов назад, не позаботившись снять заклятье. Оно спало только теперь, повинуясь взмаху палочки человека в черном, который говорил одно, делал другое, а думал... Люпин разминал затекшие суставы и мышцы, что свело судорогой, и вынужден был признать, что никогда не знал, о чем Северус думал. Иногда ему казалось, что он мог понять, но... Это всегда оказывалось или болью, или ложью, по крайней мере, то немногое, что он помнил. И все же, где-то внутри него существовал иной ответ, и он его повторил. – Нет.

- Нет? – Снейп шагнул к маленькому зарешеченному окошку. Ремус не знал, что за ним, но Северус, казалось, смог разглядеть там все тайны мира. Его лицо стало удивительно умиротворенным, а голос сохранил ровные и безжизненные, даже напевные интонации. – Знаешь, что с тобой будет, Люпин? Скоро полнолуние, тебя выпустят в лес, а мы все устроим славную охоту. И именно я буду тем, кто тебя убьет.

Ремус нахмурился... Та сцена в доме Филча, эти неуловимые жесты, эти нарочито правдивые взгляды. Фальшь, ложь. Он помнил еще, как выглядел зачарованный Северус Снейп. Тот взгляд на маленьком балконе, безумный и жадный. Ту руку, что обнимала его плечо, уберегая от холода перил. Волдеморт мог многое. Но тот взгляд навсегда остался принадлежащим только Ремусу Люпину. Неважно, сколько любовников у Снейпа было с тех пор, но Ремус знал, что он помнил его. Нет, не любовника... Они всегда были чем-то меньшим и одновременно много большим. Это была магия. Волшебство, что хранилось в его памяти, что вернет ее когда-нибудь. Жемчуг не спрячешь в водах. Если ныряющий будет достаточно упорен, однажды он достигнет заветной раковины.

- Он ждет от тебя этого? Ждет, что ты убьешь меня?

Губы Снейпа искривила усмешка.

- Нет. Он как раз наоборот жаждет, чтобы я проявил слабость. Ему нравятся чужие слабости, особенно мои, потому что я сам их ненавижу. Тебе так трудно поверить, что это мое решение? Что я всегда этого хотел? Ты ведь даже не человек, это все равно, что уничтожить бродячую собаку.

Ремус прислонился к стене, чтобы устоять на ногах. Как ни странно, его совершенно не страшил этот разговор. Тело мучила слабость, а мысли... Он так устал от попыток ото всех скрывать свои мысли, улыбаться, когда грустно, говорить что-то милое, чтобы никого ни расстроить, когда от боли хочется выть. Им сейчас правил мальчик, которого он хорошо помнил, и пусть ему было толком не известно, в какого мужчину он сам вырос... Должно же остаться что-то? Что-то общее, что стало сильней и больше, что толкало на необдуманные поступки? Новое чувство, рожденное из прошлого, давно забытого всеми, кроме его искореженной памяти, для которой не существовало неважных вещей.

- Не человек? Ты первый, кто дал мне понять, что это не так уж важно. Я помню, Северус... То, как ты забыл об этом тогда. Это одна из самых замечательных вещей, что произошли со мной.

Серый мир, серые камни. Замкнутая в этих стенах его прекрасная правда звучала как-то жалко. Ответом ей был сдержанный кивок.

- И мне же первому ты напомнил, с кем приходится иметь дело, не так ли?

- Нет, не так. Это был не я, ты знаешь... Я тоже виновен, но не в этом.

Усмешка, злая от того, что не он один, должно быть, годами перекатывал это воспоминание в пальцах, как жемчужину. Пусть даже черную. Пусть так.

- Мы снова говорим о бродячих собаках? Что ж, давай поговорим...

- Северус... – слова давались Люпину с трудом, даже сейчас в горло набивались раскаленные гвозди, когда он пытался это произнести. – Я никогда потом не был ему настоящим другом. Я лгал Сириусу, лгал себе, лгал нашим друзьям, черт, я обманывал весь мир, но, думаю, он все же знал...

Снейп рассмеялся. Его невероятные ресницы опустились, он выглядел расслабленным, морщины немного разгладились, но это было ложью. Что-то все еще трепещущее в тонких крыльях носа, горбатого, как древняя скала. Гневное. И это лицо-маска имело одно выражение – гнев, такой кристально чистый, а оттого спокойный, как не потревоженная даже ветром гладь воды.

- О, да, он это чертовски хорошо знал, но, как думаешь, кого он винил в подобном положении вещей? Тебя? Едва ли.

- Он винил себя.

Снейп снова рассмеялся. Это был такой чистый, почти хрустальный смех, что Ремус замер, парализованный им, завороженный, пока этот странный перезвон не оборвался на самой высокой ноте, словно два бокала, что его издавали, треснули, столкнувшись друг с другом, и с тихим шорохом осколками просыпались Северусу под ноги.

- Винил себя? Ты как был, так и остался доверчивым идиотом, Люпин, и наложенное на тебя заклятье не изменило этого, только еще больше подчеркнуло. Тебе рассказать кое-что, чего ты не отыщешь в своей чертовой памяти, даже если проживешь достаточно долго, чтобы ее вернуть? Кое-что о твоем звездном друге? О том, насколько он был одержим идеей заполучить тебя?

Северус был не прав, это он помнил.

- Я знал.

- Неужели? – кончики пальцев Снейпа легко погладили решетку, словно лаская. - Только не пытайся убедить меня, что он сам тебе это сказал. Для подобных признаний у него было слишком мало смелости.

Ремус всегда старался защитить своих друзей.

- Сириус не был трусом.

- Нет, конечно. У него просто был огромный член и не уступавшее ему по размерам эго. Знаешь, что всегда было самым большим страхом Блэка? Быть отвергнутым теми, кто ему по-настоящему дорог. Это мешало ему озвучить истинную ценность некоторых вещей, ведь сказанного назад не вернешь. Спросишь, откуда я все это знаю? Может, это потому, что весь тот год, что он жалобно поскуливал в четырех стенах своего родового гнезда, мы регулярно трахались? Ему очень нравилось кончать мне в задницу, выкрикивая твое имя. Я же находил такую подробность пикантной.

Ремус отвернулся к стене, прижавшись к камням горячим лбом. Он искал в них утешения, спасения от своих таких пагубных, но все еще нужных иллюзий.

- Зачем ты это делал?

- Делал что? Спал с Блэком? Почему ты не спросил, зачем это было нужно ему?

- Мне не важно.

- Разве? Мой ответ у тебя есть. Я же сказал: было забавно.

- Что именно? Что тебя так во всем этом развлекало?

- Смотреть, как он сходит с ума. Как пытается вернуть хоть тень твоего доверия, корча из себя этакого хорошего парня. Как он пытается делать вид, что ты ему не нужен иначе как друг, устраивая тебе свидания со своей кузиной. Как по-мальчишески пьяно рыдает в подушку, когда ты на них ходишь. Разве я мог пропустить это? Мог позволить себе не напиться его горечи? Нет. Коктейль был с чудесным вкусом. Хочешь отпросить, кого он все время винил? Меня, разумеется. Ах, если бы не я... Если бы... Это были его любимые слова, и все же он хотел меня больше, чем кого-либо. Он бы и Дамблдора захотел, если бы его губ касались твои.

- Нет!

- Ты мне не веришь, Люпин? – голос приблизился.

- Нет! Я не знаю, я не помню!

Губы Снейпа были совсем близко, дыхание почти касалось виска Ремуса, и оно было новым, обжигающе горячим, не таким, как он помнил, неправильно теплым.

- И этим ты, быть может, благословлен. Но, знаешь... Я тоже кое-чего хочу. Разрушить тебя. Просто стереть с лица земли. Красивая получится точка - совершенно завершенная и достаточно жирная. Этого он, должно быть, не понимал.

- Кто он? – Люпин уже не осознавал, о чем спрашивает и зачем.

- Альбус, конечно, – теперь голос Снейпа почти ласкал. – Он оставил все тебе, потому что надеялся, что ты единственный, кто не позволит мне просто сбежать после того, как я выполню все данные обещания. Старый дурак, он действительно верил, что ты - то, ради чего я еще могу жить. Не знаю, что заставляло его так думать. Никогда до конца не понимал его методов, но это говорит лишь об одном: я всегда мыслил с намеком на рационализм. Зачем он притащил тебя в школу, когда Блэк бежал? Надеялся таким образом заставить меня его пощадить? Почему они в этом так похожи? И Темный Лорд, и мертвый директор. Почему они оба считают, что когда речь заходит обо мне, тебя можно вынуть из рукава, как долбанный джокер? Может, объяснишь?

- Я не помню... – Ремус чувствовал, что готов извиниться сейчас за что угодно, хоть за весь действительно, как выяснилось, гребаный мир, просто потому, что не до конца понимал, но ведь чувствовал... Как же чертовски много он чувствовал! Может, в его жизни и было что-то ярче, но он мог знать только то, что происходит с ним сейчас. Губы Снейпа, почти касающиеся его мочки, левая ладонь на холодном камне рядом с шеей. Эти длинные пальцы с ровными прозрачными пластинами ногтей, белесый след от ожога на первой фаланге указательного, крохотная родинка рядом с третьей костяшкой. Это было до абсурда важнее любых слов.

- Но мы - не они... – Снейп как будто его не слышал. - Мы знаем другую правду. Однажды я очень сильно желал лишь одного: чтобы тебя никогда не было. Чтобы ты не рождался вовсе, потому что до встречи с тобой я был иным, я, кажется, еще во что-то верил...

- Я виноват, – он ведь никогда не отрицал этого. – Я виноват. – Вот оно, то, что не было высказано, и у него самого все еще таилось где-то внутри. Боль и гнев. Снейп все это не заслужил, но, наверное, он был причиной самого мерзкого в его жизни чувства. И за это Ремус просто ненавидел себя. За ту странную детскую обиду. – Но я признал. Я сказал тебе тогда... Я сказал, что люблю. Никому и никогда больше не говорил. Только тогда... Тебе... или нет? Я не помню, но все иное не могло быть ничем, кроме лжи. Я только сейчас понял, мне так кажется, хотя, может, я уже говорил тебе об этом раньше, но... Нет, наверное, не говорил. - Слова давались с трудом. – Сейчас скажу, и, наверное, за это ты точно убьешь меня сам. Может, даже здесь и сейчас, но... Это очень важно. Наверное, я еще хуже, чем Сириус. Я так боялся быть отвергнутым, всегда боялся... Когда ты сказал, что тебя больше не интересуют мои чувства... Я не поверил тебе до конца. Но мне было так страшно услышать это снова, что я сдался.

- Люпин, ты бы услышал. Меня это больше не интересовало.

Он осмелился... Накрыл эту бледную руку своей ладонью, казавшейся на ее фоне грубой и смуглой. Но сильной... Он впервые удивился тому, насколько сильнее он, должно быть, был. Не внутри, вовсе нет, только если сравнивать оболочки их странных чувств, которым было никогда не доукомплектовать друг друга в целый механизм. Он взял эту руку в свою. Она почти обманула его ожидания: она не была прозрачной на просвет, как фарфор, но так завершенно легло в захват большого и указательного пальцев тонкое запястье... Он прижал эту ладонь к губам, почувствовал языком шрам, погладил губами родинку. Перевернул, всматриваясь в хитросплетение линий, а потом по-детски уткнулся в них носом. Казалось, это было все, чего он сейчас действительно хотел. Просто греть свой чертов нос об эту теплую сухую ладонь.

- Нет, – Снейп даже не отнял у него руку, и в этом признании было подобие разочарования. – Определенно, нет. Даже по отношению к Блэку я чувствовал нечто большее. Извини, Люпин, прошлому самое время просто быть забытым, а значит, лучшее, что ты можешь сделать для меня, - это просто умереть. «Нет человека - нет проблемы» - это не о тебе, Люпин. Тебя вообще не должно было быть.

***

Хлопнула дверь. Он все еще стоял у стены, ощущая еле уловимый запах вина с пряностями и спермы, чужой, вязкой, густой, но мертвой. Запах нежизнеспособного семени, что недавно пролилось в эту руку, смытое, не нужное человеку. Этот запах будил волка. За три дня до полнолуния его пробуждало все - люди, ароматы и даже камни. Волку было плохо от камней, в тюрьме он страдал. Люпин повалился на сухую солому, позволяя волку проснуться, впитывая тончайшие оттенки индивидуальности того, кем пахла рука. Ее было мало, но он находил. Люпин впервые пытался не отринуть своего зверя, но приручить его. «Безо лжи... Не живи во лжи», - сказал однажды старик отец, и только боги знали, как он был прав.

- Я Ремус Люпин, оборотень, меня не должно было быть, - хорошая фраза. Правильная. – Запомни, – уговаривал он волка. – Запомни, мы больше не станем бежать и прятаться, мы не убоимся серебра, оно огненный, но покой, и мы никогда больше не потревожим того, другого, только давно мертвого, его мы узнаем по этому запаху семени, в его горло вопьются наши клыки. Мы будем убиты в эту ночь, но, если повезет, и мы убьем.

- «Зачем?»

Ремус почти испугался, когда этот вопрос зазвучал в голове.

- «Зачем, Другой, нам делать это? Есть лес, он станет нам другом, он укроет. Я чувствую запах ельника, а ты... Что чувствуешь ты, Другой?»

- Пару... – он сказал это честным, понятным и себе, и Волку языком. – Я чувствую, что нашел свою пару.

- «Я давно ее выбрал, - усмехнулся Волк. – Но ты, Другой, все испортил. Когда человек-олень разлучил нас, ты радовался».

- Мы должны освободить его от нас и должны помочь ему самому освободиться, хочет он этого или нет.

- «Поэтому ты желаешь умереть, пронзая клыками горло уже мертвого? Глупый Другой. Но я сделаю то, что ты хочешь. Я порву того, кто осмелился посягнуть на нашу пару. Надеюсь, Мать-Луна потом умоет меня в своих слезах и прощальной песней проводит в иной мир, в сад ее детей, на поля, где мы, Другой, будем брести бок о бок, человек и волк, ибо мы неделимы, хотя ты так этого и не понял. Я не враг тебе, Другой, мы просто разные в одном теле - обласканные нашей матерью и преданные единожды мужем ее, Солнцем, как незаконные дети, рожденные от вечного врага его, Мрака.

- Спасибо. Но твой голод...

- «Я уйму его ради тебя, Другой. Неужели ты не понял: не во мне он всегда жил. Я зверь, а не людоед. Все иное - это ты, твоя кровь мне чуждая, но и она не так уж скверна, ведь до сих пор мы людской плотью не грешили».

- Оскверним себя мертвечиной?

- «Да, Другой. За то, что ты, наконец, понял, что я не враг тебе, можно вонзить клыки и в тухлятину».

- Почему ты раньше не говорил со мной?

- «Я говорил. Ты слушал?»

Нет - вынужден был признать он. Не слушал. Ни отца, ни даже себя. Люпин просто смирился с тем, что он монстр. Ненавидел эту часть себя и страшился ее. Разве в подобном ужасе стоило искать связи со своим вторым «я»? Он гнал его, гнал так долго, что не мог понять, что не врага гонит. Но потом нахлынули воспоминания о Визжащей Хижине, о том, как рога и зубы гнали его от школы, от чужой плоти, желанной, сочной.

- Ты изменился, - сказал он Волку. – Нынче ты иной. Того я бы не принял.

- «Иной, - согласился Волк. – Мать-Луна милостива. – Она послала нам спасение, своего последнего истинного сына, чтобы исцелить наш народ от распри. Истинного оборотня, что подружит в каждом человека и его зверя».

- Отто, - догадался Люпин.

- «Да, он усмирил нрав сына волчицы, нашего прародителя. Даже не магией Матери, но своей в нее верой. Он мудр, он вернет волку волчье добро, а человеку - человечье. Ты только верь, Другой, и дай ему срок оправиться от ран. Но мы не узнаем этого часа, ты сам сказал: нас ждет мертвечина, а потом поля и леса Матери. Ради пары с рожденным, как и наш отец, из Мрака. Мы встретимся с ним в лесах, где всегда тьма. Там мы ему скажем истину: у оборотня одна пара на века, на сотни жизней вперед».

- Я схожу с ума? – Люпин не мог поверить во все, что он слышал.

- «Нет, маг, ты прозреваешь. Миров за рамками твоего понимания этого способа и места существования - величайшее множество. Мать рассудит, кто прав, но мы напоследок впервые споем вместе».

- Споем, - согласился он.

***

Казалось, прошли сутки. Все это время Ремус говорил с Волком, они вспоминали прогулки при полной луне, каждую мелочь, находили то, что нравилось обоим. Рассуждая часами о мягкой траве, валежнике, волчьей ягоде и жирных кроликах, Люпин чувствовал, как язык присыхает к небу. Хотелось пить, но о его комфорте никто не заботился.

- «Левая стена немного влажнее остальных, - советовал Волк. – Если хотим сохранить силы, перед последней охотой лижи камни».

Он последовал совету. На утро второго дня в темнице дверь отворилась, молчаливый мужчина в маске поставил на пороге кувшин с водой и миску сырого мяса. Второй, что стоял за его спиной, вытянув палочку и контролируя пленника, смеялся.

- Давай немного взбодрим оборотня? Может, плетью, а то какой-то он вялый, без аппетита есть будет.

Ремус узнал голос Макнейра.

- Госпожа сказала не трогать, - сухо заметил тот, что принес еду.

- Да она сейчас в опале, внучка-то Лорд с подачи Снейпа принял как никого, даже Малфоя ему отдал, нам не разрешив потешиться, а ведь Люциус - змеюка та еще, мало что зубы вырваны. Может, оборотня того, а? До него никому дела нет. Выгонят в лес, я первым прибью.

- Нет, госпожа не велела...

- Ты мудр, Так, - раздался певучий женский голос из-за спин мужчин. - Я все еще могу повелевать, а ты, Макнейр, иди на псарню и лайся с собаками. Они тебе как раз будут достойными собеседниками, а может, и сексуальными партнерами. А что, намордник построже - и ты уже вполне сгодишься. Сила - она воли порой не знает.

- Ты, Белла, меру знай. Не тебя ли вчера на пире Лорд грозил пытать до безумия?

- Меня. Но ведь не пытал. Думаешь, с тобой будет приветливей? Пошел вон.

Макнейр удалился, скрипя зубами, второй - по имени Так - остался. Когда шаги палача скрылись за поворотом, он обратился к женщине, что вошла в темницу:

- Еще чего пожелает госпожа?

- Покарауль. Никто не должен знать, что я с ним говорила. Запомни это.

- Да, леди.

***

Она заперла за собой дверь. Очень яркая, но с каким-то неправильно беззлобным выражением лица, не свойственным той валькирии, что его пленила. Волк почуял обман сразу.

- Нар...

Она прижала палец к губам, выплеснула половину содержимого кувшина за решетчатое окно и взмахом палочки прожарила куски мяса. Волк недовольно заворчал, но не посмел спорить, Ремус улыбнулся. Из-под мантии она достала фляжку и придвинула к нему миску.

- Ешьте, Люпин, - прошептала она. – Если моя сестра, в чем и преуспела - так это в воспитании своих слуг. Раз она приказала молчать о том, что была здесь, этот не признается даже под пытками, даже ей самой, из страха, что за нарушенное слово его ждет еще более жестокое наказание.

Он, не споря, накинулся на еду.

- Спасибо.

Нарцисса под личиной Беллы была собой явно очень горда.

- В кувшине был веритасерум. Пусть Белла думает, что вы его приняли. Я подслушала, как она отдала слуге приказ, Макнейр увязался с ним позже, мне пришлось вмешаться, чтобы не дать ему вам навредить. От Беллатрикс, что придет позже, я вас защитить не смогу. Вот, - она вложила ему в руку палочку, - это Люциуса, Лорд отдал мне ее в качестве подарка вдобавок к безжизненному телу сына. Мило и с долей насмешки. Этакая память о том, что будет утрачено. Мальчик выкупил его своей судьбой, но Волдеморт солгал ему. Они убьют Малфоя, и Люциус это знает. Ему не уйти из замка живым. – Нарцисса вздохнула. – Вас они тоже убьют, но вы ни для кого тут не ценны, так что, боюсь, сначала... Я попытаюсь помешать, но... Я не жертва, и никогда ею не была. Эта палочка - на самый крайний случай: если то, что вы сможете сказать под пытками, погубит не нас с вами, а его.

- Я понял, Нарцисса, - он кивнул. – Почему, в крайнем случае, я и вы, а не я и он?

Она ухмыльнулась.

- Мне сына не спасти. Он сможет.

Он задал странный, но очень важный для него вопрос:

- Вы так ему верите?

Нарцисса Малфой кивнула, протягивая ему флягу.

- Амалия верила, а она была лучшей из женщин.

- Кто?

- Вам не понять, да это и не нужно. Амалия, Андромеда, даже Люциус, все люди, что хоть немного истинно любили меня однажды, на час или два, вверяли ему свои судьбы. Он никогда не подводил. Ни их, ни меня. Так вправе ли я сделать это дважды?

Ремус отхлебнул из фляги. Волк сказал за него:

- Он любит вас, Нарцисса. Он все знает, но, тем не менее, он вас любит. Прощает. Мне такого понимания никогда не заслужить.

Она ласково провела ладонью по щеке Люпина, а потом, словно обжегшись, отдернула руку.

- Какой ты дурак... Глупый оборотень. Если ты говоришь, что он все знает... Он сам помнит все, что было с вами. Как важно это для него, если он даже меня в силах простить, – она опустила голову так, что чужие смоляные локоны закрыли лицо, и тихо признала: – Я все еще хочу его только для себя. Как друга, только моего, но... Именно своей дружбы он мне так и не дал. Я наказана за то, что тогда у тебя его украла. Я теряла все, что становилось мне по-настоящему дорого, - Люциуса, вот теперь Драко. Я задолжала Северусу. Я должна ему ту единственную любовь, которая злая, но властная хозяйка судеб. Ту, что я посмела у него отнять.

- Он хочет моей смерти, - спокойно сказал Ремус.

Нарцисса взметнулась, как никогда похожая на Беллатрикс, в ее глазах он увидел гнев.

- Не смей так говорить!

- Может, ему от этого будет польза?

Она вдруг кивнула, отняв ладонь от щеки Ремуса. И что-то в ней погасло, должно быть, ярость и боль. Он впервые попал в мир таких пленительно умелых рук, но они не будили в нем ничего. Он помнил другую ладонь, шрам и родинку на ней, и впервые знал, что томится по чему-то совершенно определенному, тому, что ушло, едва запястье вырвалось из захвата.

«Ты жалок, Люпин». Хлопок дверью. И Снейп не услышал в ответ:

- Так же жалок, как и ты...