Против течения

Бета: Aerdin 1-7 c 8 Jenny
Рейтинг: NC-17
Пейринг: СС
Жанр: drama
Отказ: Ничего тут моего нет, денег не дадут, да и не очень хотелось.
Аннотация: Противостояние в жизни многих непохожих друг на друга людей.
Статус: Не закончен
Выложен: 2008.05.02



Глава 22: «В безумии побед не ожидая»

Есть вещи, которых не понять и, самое худшее, - не прожить. А так хотелось бы иметь на них право... Или не хотелось бы? «Разброд в чувствах часто порождает хаос в мыслях». Так говорила его бабушка, что ж, в этом она была права. Что может быть еще более странным и шокирующим? Когда ты молчишь, глядя на идущих по улице людей, некоторые из которых парами, кое-кто влюблен и, возможно, счастлив, а ты... Ты проклят. Не так многого просил у судьбы, но все же просил! Только определенно не «этого».

Глядя весь последний год в школе на взрослеющих сокурсников, на их горячие тревожные взгляды, на новую моду пропадать где-то парочками и возвращаться в измятой одежде, но с мечтательной улыбкой, ты... Завидовал? Да, бесспорно. И тоже хотелось быть не одному, делить с кем-то огромный диск луны и запах шепчущихся поздней весной в оранжерее роз, держаться за руки, встречаться губами... Хотелось жить, любить, быть любимым. Что может быть проще? Что обрести сложнее? Хотя иногда даже казалось, что начало получаться. И пусть она живет в иных мирах, населенных несуществующими духами, и носит в ушах овощи, но зато ее сердце огромное, как вся Вселенная, а улыбка может заставить преклонить колени королей. Потому что она сильная, смелая и самая искренняя. И то, как она говорит: «Вообще-то, мне очень нравился Рон Уизли, но недавно я поняла, что Гермиона Грейнджер... Это его карма». Легко... Легко улыбаться в ответ и говорить: «Мне, вообще-то, всегда нравилась Гермиона, пока я не осознал, что она сама вдумчиво выбрала себе проклятье в лице Рона Уизли».

И было бы чудом, выбери именно ее глупое упрямое сердце. Сердце... Невилл иногда ненавидел собственное. Бесполезный никчемный орган, считающий, что на все на свете может заявить свои права. И, конечно, что бы оно ни утверждало - это не любовь, не чудо, не радость. Это проклятье. Это неправильно, плохо, и ты ничего не можешь с этим поделать.

Лонгботтом терпеть не мог винить в своих ошибках кого-либо и не пытался научиться это делать. Ему было, собственно, плевать на те обжигающие дурацкие сны, что видел Регулус Блэк и, желая того или нет, дарил ему. Нет, правда, плевать. Он был не таким, он так не мог! И все же... Отсчет на секунды. Тик-так - и он уже что-то не так делал. Тик-так - и он как-то неправильно думал. Когда это началось? Наверное, с той самой минуты, как усадил бессознательного Люциуса Малфоя в такси. Или это произошло позже? В тот миг, когда тот, откинув светловолосую голову ему на плечо, прошептал: «Драко... Спасти Драко...»

Наивно? Очень. И горько... Он утер непрошеные слезы и уставился в окно такси, за которым был серый мрачный город, старый, красивый даже в своих тусклых красках, что не тонут и в свете фонарей, и одинокий. Почему он раньше не замечал, что Лондон - такой одинокий город? Есть ли в этом какая-то связь с его возрастом или размером? Чем старше камень, тем больше он впитал в себя тайн? Тем меньше чувствуют люди, живущие в построенных из этого камня домах? Что так давит на них? Традиции? Догматы? Стремление успеть куда-то в будущее? Бег по жизни на максимальной скорости, быстрее, чем успевает тело или может осмыслить мозг? Магглы... Другие люди - и в то же время такие похожие. Ведь им, спешащим успеть больше, чем нужно, как и привязанным к своим корням волшебникам, не хватало одного – свежего глотка свободы и «не одиночества» в старом городе Лондоне. Так ли уж сильно отличались они от людей, подобных Люциусу Малфою? Такие ли уж разные вещи были им, по сути, необходимы?

- Черт! - тихий шепот, обращенный к закату. - Пусть они все убийцы, подонки и злодеи, но...

Невилл замолчал. Он не хотел говорить, он хотел понять. Себя и их. Их тоже... А может, и не хотел, но иначе не получалось. То, что тогда сказал Гарри, то, что потом сказал Драко Малфой... Он держал в своих руках жизнь отца - как когда-то сына. Одну он глупо, нелепо упустил, но за вторую собирался бороться, даже не потому, что тут была связь с судьбой Гермионы, а значит, и с его собственной жизнью, которой он считал себя обязанным ей. Вернее, не только поэтому. Но, черт, он так запутался... Окончательно понял, только когда в доме Луны, замечательной, ненавязчивой, доброй Луны он осознал, что где-то за гранью интуиции и эмоций он ощущает то, чего не чувствовал раньше: пульс другого человека. Его ложь в бьющейся на шее голубой жилке, его насмешку в недрогнувших, но все же неуловимо изменившихся губах, в нем самом.

Люциус Малфой. Плохо, плохо, ужасно... Но он сам во всем виноват. Виноват так сильно, перед всеми, кто хоть когда-то верил в него. Они бы не поняли, они бы недоуменно пожали плечами и отвернулись, и Невилл не смог бы их обвинить, потому что сам до конца не понимал. Это странное чувство прорывалось сквозь часы, наполненные тревогой. Оно могло наступить на горло чему угодно. Когда, глядя на развалившегося в кресле отца Драко, облаченного во влажную после мытья посуды рубашку, хотелось подойти к нему, прижаться своим горячим лбом к его наверняка холодному виску и стоять так долго-долго. Это странное, необъяснимое чувство торжествовало, уговаривая послать подальше все вопросы и сомнения. Он был виновен, но не находил сил раскаяться. Победить можно что угодно, но не свой стыд... Один вопрос: «А зачем?». Он не мог точно сформулировать, чего ему так хочется от Люциуса Малфоя, так с чего он решил, что тому тоже что-то нужно от Невилла Лонгботтома? Но ведь было нужно. Кое-что другое. Не то смущающее до обжигающего румянца, до желания все отрицать, бежать без оглядки и одновременно не двигаться с места. Не то... Что-то было за словами Малфоя, что-то, что шло вразрез с ними. Невилл чувствовал, но сам себе не верил. Глупость. Никогда в жизни он еще не был так глуп, как вчера, как сегодня, как, возможно, будет завтра.

- Мальчик, - сухой, шелестящий, как осенние листья, голос заставил его вырваться из плена размышлений. Лонгботтом обернулся. На него уставилось жуткое и одновременно в чем-то милое существо. Сморщенная, как печеное яблоко, старуха в ярком платье, ее лицо «украшали» два десятка огромных бородавок. – Несчастная любовь?

И почему он вызывал у всех подобные ассоциации?

- Нет, вовсе нет, – Невилл, готовый уйти, уже сделал шаг от стены, но сухая ладонь в пигментных пятнах мертвой хваткой вцепилась в его руку.

- Гадаю по руке, на картах, по хрустальному шару и кофейной гуще, - она подмигнула ему неожиданно живыми и юными зелеными глазами. – Не дорого.

- Спасибо, не надо.

Старушка с силой дернула его на себя и жарко зашептала в ухо:

- Приворот, отворот, проклятье на соперника, зелье импотенции твоему блондинчику, если он вдруг тебе неверен. Все это уже, конечно, подороже и не слишком законно, но могу устроить.

- Блондинчику? – удивился Невилл.

Старушка пожала плечами.

- Ну, тому, который ушел пять минут назад. У мадам Гимонетти чутье на дела подобного рода, - женщина хохотнула, но тут же сделалась серьезной. - Мадам Гимонетти - это я, - она важно указала на вывеску на доме, из-за угла которого они с Малфоем вели наблюдение. Невилл прочел: «Гадальный салон мадам Гимонетти».

- Простите, но меня действительно не интересуют гадания.

Старушка, тем не менее, не выпустила его руку.

- Пойдем, Невилл Лонгботтом. Если тебе надо дождаться Люциуса Малфоя, ты сможешь сделать это, сидя у окна в моем салоне с чашкой горячего кофе, а не подпирая стену на улице.

Невилл побледнел от страха.

- Откуда вы...

Но мадам его перебила:

- Знаю? Я учила твоих родителей в школе и не без гордости могу упомянуть, что именно я посоветовала твоей матушке присмотреться к твоему отцу. Завидный был жених, никто не мог поверить, что Алиса его окрутит, но мне-то карты сказали, - она снова лукаво подмигнула. - Ты очень на них похож. А что до Малфоя... Сколько студенток носили мне его залитые слезами колдографии в надежде узнать свой приговор... Я даже, признаться, со счету сбилась, – треща без умолку, старушка тащила его к двери в салон. – Не помню парня популярнее в Хогвартсе. Разве что вот Том Риддл. Уж до чего был красавец, и умница, но девиц сторонился, да и такой странной линии жизни, как у него, я никогда не видела. Так что девчонки о нем вздыхали, но подойти побаивались. Я тогда совсем молодая была преподавательница, и что греха таить, намекала ему пару раз на любовный интерес нескольких красавиц, но он только отмахивался. Хотя мальчиками, вроде, тоже не интересовался... – мадам задумчиво остановилась. – По-моему, ему вообще никто не нравился.

Невилл ощутил что-то похожее на веселье. Вообще-то, это была странная реакция, если учесть...

- Вы говорите о Волдеморте, – это, определенно, был не вопрос, но словно требовалось подтверждение. Старушка озадаченно кивнула.

- Ну да, о нем самом. А тебя что-то смущает?

- Да. То, как вы о нем говорите.

Мадам Гимонетти от него отмахнулась, небрежно помахав рукой и вильнув бедрами, словно исполняя причудливый танец.

- Да ладно тебе, мальчик, для меня нет в магическом мире иного авторитета, кроме Мерлина, – они как раз оказались у двери, и она втолкнула его в салон. – Проходи, чего стоишь?

Невилл подумал, что такое количество сердечек и купидонов он видел в жизни только раз: на устроенных Локхартом дне всех влюбленных. Но, несмотря на такие лирические по меркам девочек-старшеклассниц декорации, в салоне было довольно уютно. Мягкие кресла и низкие столики, на которых были установлены хрустальные шары; массивные полки с книгами по гаданиям и любовной магии; крохотная печка с закипающим чайником, сверкающим начищенным медным боком; изящные кофейные чашки и рассыпанные колоды карт, картинки на которых о чем-то перешептывались друг с другом.

Пока он осматривался, мадам Гимонетти развила бурную деятельность, заварила две чашки кофе, протерла мягкой замшей особенно большой шар, наполненный жемчужным дымом, и перетасовала колоду.

- Ну что, дорогой, начнем с кофе?

Невилл смирился с судьбой и кивнул, садясь в кресло у окна.

- Так вы преподавали в Хогвартсе?

- Да, - старушка поставила перед ним чашку и села в соседнее кресло. – Много лет, пока мне все это не надоело. Альбус Дамблдор, светлая ему память, был, может, и величайшим волшебником, но как директор совершенно не ценил предсказания как предмет, постоянно ворчал, что я пристаю к студентам со своими гаданиями, ну, я и уволилась. Тут, по крайней мере, люди сами приходят ко мне и я приношу им радость. Хотя то, что он взял на мое место эту шарлатанку Сибиллу Трелони... До сих пор не могу понять, почему. Вот уж у кого нет ни капли таланта.

Зная о сделанном Трелони предсказании, поспорить с этим было не трудно, и все же он не мог не улыбнуться в ответ на слова мадам Гимонетти, пытаясь понять, сколько же ей лет, раз она учила еще Тома Риддла.

- Наверно, скучаете по своей работе? – спросил он, делая глоток кофе. Тот был обжигающе горячим и очень вкусным.

Старушка кивнула.

- Иногда, хотя со своими любимыми учениками я всегда поддерживала связь.

Невилл вежливо улыбнулся, несмотря на то, что разговор его пугал. Эта женщина знала о смерти Альбуса Дамблдора, могла знать и о том, что Люциус Малфой - преступник, сбежавший из Азкабана, и стоит ей вызвать авроров - у Гермионы и Драко не будет шансов на спасение.

- У вас, должно быть, много корреспондентов, - вежливо заметил он.

- Нет, увы... – мадам Гимонетти достала кружевной платочек и печально высморкалась. – Смутные времена, молодой человек, лучшие из них уже похоронены. Вот разве что Северус. До чего чудесный мальчик. Каждый месяц мне пишет.

Невилл поперхнулся кофе.

- До сих пор? И вы... Зная, что он сделал? Что этот человек убил Альбуса Дамблдора? – голос изменил ему, сорвавшись на хриплый крик. – Да вы...

Старуха поняла, что сказала что-то лишнее, и, тем не менее, она не устыдилась, просто ее взгляд стал грустным.

- У каждого из нас есть свои причины видеть все так, а не иначе. Я же не спрашиваю тебя, что привело в Берлин друга Гарри Поттера, о пропаже которого кричат все английские газеты, а он, тем не менее, неплохо чувствует себя в компании одного из сторонников Темного Лорда.

- Бывшего сторонника, - сам не зная, почему, огрызнулся Невилл.

Мадам Гимонетти усмехнулась.

- Ты заблуждаешься, мальчик. Бывшими становятся только мертвые Пожиратели Смерти, а при жизни, пока эта дрянь впечатана в их руку, все они - его рабы, как бы ни силились сопротивляться или доказывать обратное. Допивай кофе и давай не будем говорить о не нужных мне страшных вещах. Всю свою жизнь я посвятила любви. Все, что вне ее, мне не интересно, а потому в этом доме нет ни войны, ни смертей. И если ты, мальчик, боишься этого, то знай, я не стану звать авроров. Мне просто хочется взглянуть на еще одну судьбу, положить еще одну историю в свою копилку.

Невиллу не нравилась эта женщина, а может, наоборот - он понимал ее, выдумавшую свой мир и живущую только в нем. Наверное, так было проще. Он допил кофе и покорно перевернул чашку на блюдце.

Мадам ободряюще улыбнулась ему, подождала всего несколько секунд и взглянула на одной ей ведомые тайны кофейной гущи. Не сказав ни слова, она схватила его ладонь и долго вглядывалась в линии.

- Что? – с неожиданной для него самого заинтересованностью спросил Невилл.

Старушка горько усмехнулась.

- Никогда не видела такой руки и такой судьбы. Жизнь предложит тебе много выборов, и от того, как ты их сделаешь... Я вижу зло. Очень много зла на одной чаше весов, вдобавок к нему, ты можешь получить семью, любовь и богатство, и даже власть, границы которой тебе трудно представить.

Он невольно вспомнил разговор со Шляпой. Давно забытый, но, как и тогда, его мучил вопрос:

- Как такое возможно? – не то чтобы хотелось, но не спросить он не мог, особенно если речь шла о семье. Это делало вопрос особенно мучительным.

Мадам пожала плечами.

- Это будет твоим искушением, твоим испытанием, может, даже откровением, и ты выдержишь его, только если поймешь, что тебе ни к чему любовь раба и что яд никогда не сможет пьянить, он может только отравлять. Что до этой самой любви - она неизбежна и, боюсь, она слишком сильна для такого юного ума. Ты будешь страстно желать ее так же часто, как отвергать, и терять, но обретать снова и снова, и у тебя будет лишь один шанс от нее сбежать. Он представится тебе сегодня ночью.

Невилл обещал себе подумать об этом не слишком радостном гаданье позже, но все же... Гермиона всегда утверждала, что любого знания стоит добиваться.

- Какой шанс?

- Это не сказать ни линиям, ни рисункам. Если хочешь знать, подойди к шару. Я оставлю тебя одного, но помни: только одно знание, только один ответ. Постарайся правильно выбрать вопрос.

Самое сложное, что ему приходилось делать, - это формулировать вопросы. Если даже в собственных мыслях ему с трудом удавалось наводить порядок... Под аккомпанемент шаркающих шагов мадам, скрывшейся за бархатной шторой, он подошел к самому большому шару и, помня уроки профессора Трелони, положил на него кончики пальцев, но тут же отдернул их. Не из страха или сомнения, не из веры или неверия, просто... Он не был Гермионой. Он считал, что о некоторых вещах лучше не знать. Так с ними проще жить, так легче сделать тот единственный выбор, что в итоге подскажет сердце. А все эти точные сведения, эти пророчества - он, как никто, знал, насколько они хрупки и как легко бьются об пол, когда ты растерян, испуган или просто неловок. Нет, не нужно ему такой судьбы и такой определенности.

Взгляд Невилла невольно скользнул в сторону окна, и он поймал себя на мысли, что улыбается. Вот так и должна выглядеть странность. Застывшей в своей деятельной сосредоточенности, выходящей из паба, прикуривая на ходу сигарету. Или это только его «странность» так выглядит, натягивая почти на нос капюшон? Он бросился к двери, на ходу придумывая себе оправдание, по-детски взволнованно, такое смятение в нем до этого вызывала только Ба и, может быть... Вот о втором человеке он не хотел думать. Эта странная мадам Гимонетти научила его сегодня только одной мудрости. Нет, он знал, что разные люди видят мир по-разному и судят о нем совсем по-иному, но... Да, в этом мире, есть презираемые тобой вещи, которые кто-то другой рассматривает как величайшее из сокровищ. И это правильно. Мир многоцветен! Тут не обойтись черным и белым, на него не хватит даже всех оттенков серого, и это прекрасно понятно! И только в таком мире, подобном причудливому карнавалу, он может принять себя.

Едва захлопнулась дверь салона, Невилла встретил удивленный, чуть презрительный взгляд – битое стекло, на которое он сейчас был готов наступить...

- Вы так бездарно тратили время, - усмешка. – Не ожидал, что в свете подобных обстоятельств вы предпочтете искать ответ в гаданиях, а не в наблюдении за...

Он не дал Малфою договорить. Тот, несомненно, мог сказать что-то умное, новое и злое, но был не в состоянии помешать Невиллу чувствовать все то странное, пульсирующее и неуверенное, что в нем накопилось... Страх, надежда, снова страх и неумение, нежелание видеть врагов, надежда на союзников и паника - что если он, впервые самостоятельно выбирающий, ошибется? Наверное, катарсис, а может, банальный нервный срыв. Он оправдывал себя этим, прижимаясь мокрой от слез щекой к неуместной на этом человеке красной смеси хлопка и синтетики. Он не думал о том, что ведет себя глупо, просто ему хотелось утешения, как любому слабому ребенку, которым он, по сути, все еще являлся. Все они являлись, даже его друзья, привыкшие смотреть в лицо опасности с гриффиндорским упрямством. Даже этот странный человек, что пил, как сапожник, в попытке отрицать очевидное – свою слабость, но смотрел на мир как поверженный, однако все еще могущественный бог, как высшее существо, которому не дозволено переживать за судьбу сына. Человек, для которого каяться - дурной тон, но все же... Невилл очень надеялся, что где-то в глубине или, может, на самом дне души Люциуса Малфоя есть еще что-то странное и непостижимое. То, от чего разлетаются осколками хрустальные шары и седеют самые прозорливые гадалки. Способность принять вызов судьбы и бросить ответный. И не проиграть, но выстоять, опровергнув само понятие «рок». В себя он так не верил. Он искал веру и нашел ее. Пусть неудачно - зато честно.

- Я...

Густая струйка табака куда-то в его волосы.

- Вы, черт возьми, плачете.

- Да.

Это было правдой, и он ее стыдился. Подобная истина смущала, но никак не желала оставить его в покое.

- А зря. Все неспокойно в Датском королевстве, и этой ночью мне не повредит даже нелепость на моей стороне. А значит, и вы будете к месту. Если только без истерик.

Тяжелый выдох с запахом табака в его волосы. Невилл посмотрел вверх, на липкое берлинское небо, вязкое, как искусственно сгущенное молоко, некрасивое, как он сам, с тусклыми, словно гипсовыми звездами, робко пробивающимися через пелену смога, и подумал, что он не знает, захочет ли когда-нибудь еще кому-нибудь это сказать, но... У него было в запасе всего две реплики, и он выбрал не самую неправильную.

- Я пойду с вами, - отстранившись, вытерев рукавом мокрые щеки. - Не знаю, что на меня нашло...

Малфой пожал плечами, небрежно махнув рукой в сторону салона.

- Мадам, быть может?

Невилл смутился.

- Вы ее...

Но Люциус его перебил:

- Такое навязчивое вмешательство в собственную жизнь не забывается, – крохотная складка меж бровей. – Этот город кишит людьми из прошлого, - легкое движение вверх уголка рта, – что забавно. Полагаю, она нагадала вам роковую страсть.

- Почему роковую?

- Любая страсть - рок или порок, и это единственное, в чем с этой женщиной я когда-либо склонен был соглашаться.

Вот так просто: «рок или порок». Хорошая правда, жаль, что чужая. Ему самому всегда хотелось прибавить к этому хоть толику счастья. Но сейчас на подобные мысли времени не было.

- Что вы узнали?

Малфой пожал плечами.

- Довольно много. В рядах господ из интересующего нас дома витает дух предательства. Сами они являются радикальной организацией и сегодня у них важная встреча с несколькими сторонниками Темного Лорда, прибывшими с дипломатической миссией. Что неплохо, ибо эта встреча заставит их ночью покинуть дом, оставив охрану, у которой есть масса своих планов, причем желание сторожить что-либо в них не доминирует, а значит...

Невилл понял.

- Нас ждет кража с взломом.

- Именно, - Люциус потушил сигарету. – Мне не помешает пара книг из коллекции господина Филча, и существует один шанс из тысячи, что мы сумеем отыскать ключ.

- Но охранные чары... Уверен, они тут есть.

Малфой пожал плечами.

- Непременно, и я не говорил, что располагаю хорошим планом или что мне нравится идея самому рисковать так глупо. Но все же это единственная, на мой взгляд, возможность продвинуться к нашей цели. В случае опасности у меня есть способ для побега. Попробуем проскользнуть меж двух жерновов, мистер Лонгботтом, или вы не только плакса, но еще и трус?

«Может быть», - подумал Невилл, но гриффиндорец в нем уже гордо вздернул подбородок:

- Нет.

Малфой посмотрел на него с насмешкой.

- Тогда, полагаю, мы уже узнали больше, чем хотели. У нас в запасе есть несколько часов, предлагаю вместо того, чтобы торчать здесь, сделать несколько покупок и отдохнуть. Возражений нет? – Невилл промолчал и Люциус взял его под локоть. – Тогда идем.

***

Невилл сидел на кровати, с фальшивым интересом разглядывая покупки, сделанные Люциусом. Два фонаря, которые светят только своим владельцам, две пары удобных ботинок на мягкой подошве, удобные серые брюки, кофты с капюшонами и две простые бархатные карнавальные маски, полностью скрывающие лицо. Был еще охотничий нож с широким лезвием, их изначально тоже планировалось два, но, взглянув на Невилла, Малфой оплатил только один.

- То есть вы хотели сказать этим, что на роль вора я еще хоть как-то гожусь, - сказал Лонгботтом, когда они выходили из магазина.

Люциус кивнул.

- Именно это.

Невилл не чувствовал себя уязвленным.

- Спасибо.

- За что? – осведомился Малфой.

- Что не видите во мне возможного убийцу.

- Я вижу.

Спокойный голос Люциуса заставил его остановиться. Невилл от неожиданности едва не выронил все пакеты, которые, естественно, тащил он один.

- Что? – он попытался разглядеть в этой удаляющейся от него фигуре ответ. Но Малфой ни на секунду не замедлил шаг, только бросил, едва обернувшись:

- Избавьте меня от очередной истерики. В жизни каждого человека найдется то, за что он готов убить или быть убитым. Я просто решил, что пока вам не хватит ни воли, ни навыков.

Вот так просто... Невилл обдумывал его слова всю дорогу домой. Способен ли он поставить что-то выше жизни другого человека? Права ли была Гермиона, когда говорила, что каждый должен понять, что эта война не будет бескровной, и надо быть готовым? Был ли Гарри готов? Что чувствовал он, понимая, что рано или поздно столкнется с неизбежным? Убить или быть убитым. Как странно жизнь переформулировала извечное «Быть или не быть?». Как давно этот вопрос правит миром? Как сложно каждому найти на него свой ответ. Невилл понял, что сам его не отыщет. Жизнь ставила вопрос, и только она могла со временем все прояснить. Но все же он чувствовал какую-то странную щемящую грусть - только из-за того, что вопрос задан.

- Прекратите вздыхать, - Малфой, колдовавший над ножом, бросил в его сторону язвительный взгляд. – Вас никто не просит непременно убить сегодня кого-то, хотя, если настаиваете на немедленном выборе, начните с нашего консьержа, он купил мне отвратительные сигареты.

Невилл решил не реагировать на насмешку.

- А вы?

- Что я? Хочу ли я убить человека, не уважающего мои легкие? Конечно.

- Нет, - Невилл сосредоточенно разглядывал свои руки. – Вы убивали кого-нибудь?

- Я не стану отвечать на этот вопрос. Есть вещи, обсуждать которые с любым существом, способным дать показания в суде, не стоит.

Невилл решил, что говорить «Я никому не скажу» - глупо. Он мог услышать то, молчать о чем не позволила бы совесть. Поэтому он просто поднялся и пошел в душ. Сейчас очень хотелось чего-то успокаивающего, подобно струям теплой воды, очищающим пусть не душу, но тело. Не способным унять сомнения, просто теплым. Потому что он устал от чужого холода и, раз уж не мог сейчас сбежать от Малфоя, очень хотел согреться.

***

Невилл стоял в душе, прижавшись лбом к холодному кафелю и просто закрыв глаза. Не помогало... Он сбежал в тепло только для того, чтобы снова искать холод. Мысли путались. Он пытался думать о чем-то хорошем. О Ба, о Луне, о том, что если все получится и Гермиона очнется, он больше не будет глупцом, который во что-то верит. Он попробует жить так, чтобы было не в чем себя упрекать, и плевать, что это будет покой на войне. У него появится девушка, которую он представит родителям, и пусть они не поймут, но, возможно, почувствуют, что у него все хорошо. У него будут друзья, доверие которых он не позволит предать даже своим чувствам. Это самый простой путь. И он не станет думать, он не позволит себе сожалеть о том, что невозможно.

Невилл вздрогнул, услышав звук открывающейся двери. Во всем, что касается двоих людей, единой воли быть не может, но... В свете принятых решений нужно было бороться. Нужно было обернуться, открыть глаза и сказать что-то, что раз и навсегда прекратило бы эти странные, невозможно смущающие мысли, но он не смог. Он проиграл, даже не начав борьбу, просто потому, что не смог сдвинуться с места, не смог взглянуть в лицо собственной чертовски определенной судьбе, которая приняла решение сломать его именно сегодня.

Прохладная ладонь легла между лопаток на согретую водой спину. Она не отрезвляла, вовсе нет, она казалась непреодолимо сильной, отнимающей волю. Или он хотел оправдаться этим? Подобная мысль должна была вызвать в нем гнев, заставить бороться, но он только неподвижно стоял, прислушиваясь к ровному стуку своего сердца.

- Я редко даю обещания, потому что всегда их держу и редко отступаю от оглашенных намерений.

Обещания... Намерения... Все правильно. Чего он ожидал? Долгого затяжного флирта? Нет, он знал, что будет так. Всего лишь оглашенное намерение. Со всем иным справиться было бы проще, но не с такой вот парализующей честностью. Он мог бы сказать: «Редко? Значит, у меня все же есть шанс спастись от вас и от самого себя?» - и, возможно, он услышал бы в ответ, что «Да, шанс всегда есть», но губы не повиновались. Они упрямо молчали, лишая его этой последней, так необходимой возможности.

Прохладная ладонь, согреваясь от тепла его тела, скользнула вверх, к плечам, с силой и беспощадностью массируя напряженные мышцы, изгоняя из тела усталость и одновременно приводя его в состояние странного изнеможения, от которого подгибались колени. К одной руке присоединилась вторая, скользнувшая по талии, она словно стряхивала с его кожи невидимую глазу защитную пленку, поглаживая живот и грудь, порывисто спускаясь к бедрам и возвращаясь обратно. Невилл приоткрыл губы в беззвучном стоне, когда подушечки пальцев нежно и легко заскользили по его лицу, опущенным векам, щекам, крыльям носа. Едва они коснулись губ, те невольно приоткрылись навстречу и были немедленно покинуты, но лишь для того, чтобы эти руки развернули его покорное тело и чужой язык настойчиво вторгся в его рот. Это был нежный поцелуй, легкий и почти безразличный. Он не искал ответа, не просил доверия, просто пробовал что-то новое, и все же он покорял. Невилл чувствовал необходимость что-то предпринять, но не видел смысла. Несмотря на то, что все это отнимало у него контроль над телом, поцелуй Люциуса Малфоя не находил отклика в его душе. Она застыла, безразличная ко всему, немая. Рука скользнула по животу к его паху, сжала возбужденный член. Он кончил всего после пары движений, с тихим выдохом в чужой рот, зажмуренными глазами и сжатыми кулаками. Чужие губы и руки покинули его, а он так и продолжал стоять, пока они не вернулись, смывая с его живота сперму, потом выключили воду, вытерли его наспех пушистым махровым полотенцем, подхватили, понесли и бросили на кровать, с которой были убраны все покупки.

- Открой глаза, – длинное влажное тело накрыло его, подобно одеялу.

- Нет.

- Открой, я хочу этого.

- Зачем, если это всего лишь намерение? Просто сделайте это.

Смешок куда-то в его шею.

- Просто никогда не бывает. Открой.

Он повиновался не словам, а легкому поцелую в висок. Было в нем что-то совершенно замечательное и уже не отстраненное, а просто нежное. И стоило ему увидеть... Люциус Малфой был одуряюще красив, но не это заставило сердце Невилла лихорадочно забиться. Он видел страх. Крохотный, на самом дне глаз. Этот человек отчего-то его боялся. Неужели не он один чувствовал себя жертвой того, что всего лишь намеренье?.. И пусть даже эта мысль была заблуждением... Она заставила разжать кулаки и потянуться легким поцелуем к гладкому высокому лбу.

- Это не рок, это будет счастье.

Он не ждал ответа, просто поцеловал Люциуса, быть может, неумело, но это было сейчас не важно. Его руки заскользили по широким гладким плечам, а язык вторгся на чужую территорию, и почему-то казалось, что не как гость, но как постоянный обитатель.

Это было просто. Невилл растворился в ответе, уже толком не понимая, где заканчивается он сам и начинается Люциус. Они удивительно подходили друг к другу, словно срастаясь кожей, он чувствовал себя так свободно и раскованно, словно это их стотысячная ночь вместе. И когда в череде своих стонов, прикусив чужой сосок, он услышал ответный, то понял, что просто знает, что делать. Ласкать все, до чего его ладони могут дотянуться, целовать эту сливочно-белую кожу, оставляя отметины, повторять движения, что доставляют такую радость ему самому, покоряться, открываться, отдаваться. Кричать в голос, если пальцы, терзающие сладкой мукой его соски, - это так прекрасно. Сцеловывать с губ ироничную усмешку, умолять, когда кончик языка, дразня, медленно скользит по животу, и комкать простыни, когда он, наконец, ласкает твой член, заставляя выгнуться дугой и с непосредственной торопливостью юности кончить в этот мучительно горячий рот. Но тут же подняться, припадая к нему поцелуем, слизывая капельки собственной соли, растворяясь в словах:

- Очаровательное бесстыдство.

Кивать в ответ, зарываясь носом в мягкие волосы, тонкие, как серебряная паутина, и найти в них аккуратное ухо с очень нежной мочкой, не прикасаться к которой губами невозможно. Быть отстраненным, опрокинутым на живот и покорно раздвигать ноги, когда в тело вторгается умелый язык, стонать от его нежности, сменившейся чем-то жгучим, горячим, когда его место занимают пальцы, и это больно, но до странности правильно. Как и жалящие укусы лопаток, когда его тело медленно сдается в плен чужому, но такому нужному. Укусы, говорящие, что, пусть со стоном, но он справится, уверяющие в этом, когда раскрывается плоть и чужое тело, полностью накрыв его собой, на миг замирает, позволяя почувствовать себя целиком, внутри и снаружи, занимая сейчас весь мир. И не важно, что на подушку текут слезы, это прекрасно - быть настолько вместе с кем-то. И нежные утешающие руки придают смысл всему, и горечь обратного движения искупает только стремление самому податься назад, чтобы слиться вновь. И эти движения, такие медленные, такие необходимые, становятся все резче и быстрее, боль уже как-то совершенно не важна, важнее иное: тот протяжный стон куда-то в шею и что-то обжигающее внутри, и лужица собственной спермы под животом. И к черту всех гадалок с их предсказаниями, он не откажется от этого, потому что Малфой не покидает его сразу, а значит, теперь никогда не сможет покинуть, даже если между ними будут сотни километров. Потому что...

- Я вас люблю.

- Нет, - поцелуй в шею. – Это просто секс.

- Просто никогда не бывает.

- Использовать мои слова против меня же... Вы умнеете на глазах. И все же давайте обойдемся без определений.

- Нет, не обойдемся. Вы можете мне не верить, но я буду называть вещи своими именами. Я вас люблю, и вы не можете мне запретить. И высмеять мои чувства тоже не сможете. Я знаю, что они только мои, и не требую от вас ничего взамен.

- В душ.

Невилл улыбнулся, со стоном переворачиваясь на спину. Люциус встал, сделал шаг от постели, но затем обернулся и протянул ему руку. Это было странное чувство первой одержанной победы, которую и осмыслить пока сложно. Ею можно только насладиться.

Не верить можно во многое. В Бога, черта и даже Мерлина, но хуже всего - когда человек перестает верить в себя. Тогда мир замирает, глядя в немом недоумении с так и не заданным вопросом: «Это все еще ты?». Но порой такая потеря прекрасна, она даже может пьянить.

- Кофе, Люциус?

- Мы перешли на «ты»?

- Немного.

Наверное, он никогда не сможет понять, почему все так... Откуда его собственное странное и нервное отрицание собственной нелепости - и такая умиротворенность в этом странном мальчике. «Человек сам хозяин своей судьбы». На самом деле он никогда не верил в это. Мы не выбираем, кем родиться, и не вправе решать, где и когда. У каждого человека - строго определенный набор генов, а то, что многие называют душой и ее развитием, - бред. Любого человека формирует окружение. В преисподней не родятся ангелы. Ответственность? Полностью на себя ее возлагают только идиоты и мазохисты. Он не относил себя к их числу, и все же... Определенно, матушкино наследие.

Колода с краплеными картами, в которой кем-то сожжены все джокеры, и ты не знаешь, как победить. Люди умирали ради тебя, теряли деньги, титулы и положение в обществе, просто потому что они чувствовали, что должны чем-то подобным доказать тебе свою преданность и необходимость. Не то чтобы ты не знал природу их чувств, не то чтобы в нее никогда не верил, но... Их поведение было для тебя всего лишь особой формой чувственного шантажа: чем больше жертва, чем сильнее напоказ она выставлена, тем большего от тебя ожидал и считал себя вправе требовать тот, кто ее приносил. Ломать подобные убеждения ему нравилось. Менять по сходной цене страсть на разочарование и ненависть - будоражило. Но потом это наскучило, еще до того как он сам почувствовал потребность быть любимым, до того как отверг для себя эту необходимость, получив, наконец, несколько горьких минут этой самой любви. Так почему именно сейчас?

Он сидел в кресле у окна и курил, глядя, на проезжающие по улице маггловские машины, суетные, как огромные жуки, в чреве каждого из которых скрывалась чья-то судьба, и вспоминал первые дни после близости с Нарциссой. Свою «дрянную девочку». Как пьянила его тогда эта свежесть чувств, как околдовывала их новизна. Скажи Нарси тогда: «Я люблю тебя», - он, возможно, не поверил бы, но был бы благодарен. Тогда ее слова еще что-то значили бы для него, в них не было бы той пустоты, что пришла потом.

Так почему именно сейчас - так глупо и так трудно? Очень честно и без желания требовать что-либо в ответ? С удивительным спокойствием. С упоением этой самой своей любовью. С удивительным пониманием того, кому именно она отдана. Без просьб, без упреков и даже без намека на умысел. Он не ожидал, что это будет так хорошо. Что просто удобный момент, чтобы поддержать и удержать кого-то, превратится в разочарование, потому что этого оказалось мало. Люциус чувствовал, что человек, которого он желает контролировать, слишком скован гнетом своих сомнений и переживаний. Был удивительно простой способ исправить все это, но этот элементарный план провалился. Разбился о чуждость всего происходящего ему самому. Он не привык, чтобы его просто, со смирением и какой-то внутренней борьбой, принимали. Как данность, как необходимость, как отрицание. Ему покорно дали власть над телом - полную и безграничную власть. Люциусу этого всегда было мало, а сейчас отчего-то особенно не хватало. Недоставало доверчиво прижатой к груди щеки и огромных карих глаз, наивных, но полных чего-то непознанного.

Бред... Все это было бредом, но он желал ответа, смущения, неуверенности, чего-то, что спустит взведенный внутри него самого курок усталости и нежелания принимать все происходящее не как страсть, но как необходимость. Он не хотел для себя чувств Невилла Лонгботтома, вернее, он просто сам не знал, чего от него хотел. Игр? Нет, играть можно с равным. Но чего стоит партия с дураком, который не верит во зло и не ищет добра? Вся масса его любовников, все эти покоренные и соблазненные, сжались в двух отчего-то непреодолимых кулаках, в смеженных веках, впервые оказывая ему не сопротивление - нет, это было невозможно, - но отрицая саму его власть. Люциус неожиданно больно для себя ударился о такую вероятность. Налетел на нее всем своим телом, и даже когда сперма мальчика брызнула в его руку, он не почувствовал торжества. Скорее, это было падение с горечью кориандра и запахом сандала, он мог все исправить, но не понимал до конца цену этой попытки.

- Открой глаза.

Он хотел этого добиться, он знал, что его пока не дотлевшее до конца совершенство восторжествует над чем угодно, но... Этим странным глазам оно покорилось. Это было страшно. Обжигающе чистый огонь и бешенство, жадное до нежности безумие. Что-то подсказывало, что он все делает не так, и надо наступить на горло собственной гордости, встать, уйти и забыть. Навсегда хлопнуть дверью. Может, даже убить этого мальчика. Но... По его венам, увы, не перекатывались ледяные хрусталики чистого смысла. В них была кровь человека, мага, но не демона, никак не демона. Это он понял впервые и, проигрывая, дал себе слово насладиться каждой толикой собственной слабости, каким бы приторным ни оказалось послевкусие.

Все же, какой неудачный день. Какая неверная ставка.

- Спасибо, – он сказал это в надежде поставить точку, но она вышла смазанной. Мальчик сел на подлокотник его кресла и обнял Люциуса за плечи.

- У нас еще час, - сухая скупость слов. - Отдохните.

- Не хочу. Можно тут посидеть?

Ему дожить бы до осени, когда краски, наконец, начнут тускнеть. Можно, конечно, погасить их искусственно...

- Можно, но не нужно.

Голова опускается ему на плечо.

- Может, и нет, но мне очень хочется.

- Сиди.

Зачем он сказал это? Может, потому что вторжение мальчишки в его личное пространство не вызывало привычного отторжения? Люциус Малфой не любил людей, терпеть из них мог не многих, и проблема была в том, что с Невиллом Лонгботтомом ему было уютно и комфортно. Этот мальчишка ему удивительно подходил. Люциус был слишком умен, чтобы отрицать очевидное. Юный, пылкий, открытый и доверчивый как в постели, так и за ее пределами, еще не слишком умелый любовник, но что-то подсказывало, что дальше будет только лучше. Что он может получить от этой связи удовольствие, на которое никак не рассчитывал, что, возможно, именно этому наивному дурачку будет дано то, что не удалось не менее пылкой Нарциссе, - излечить его от скуки. Возможно, он даже не стал бы сопротивляться, будь все немного проще, имей он возможность увезти это нелепое создание куда-нибудь на побережье и под палящим солнцем медленно изучить все его странные, но приятные достоинства. Но такой возможности не существовало. А потому он просто пил кофе, ощущая что-то похожее на печаль от того, как, должно быть, сильно усложнил себе жизнь влюбленным Лонгботтомом. Но не находил в себе ни сил, ни желания немедленно решить эту проблему.

Любить... Старое затасканное слово. В него не вместить и сотой доли того, что он не готов почувствовать, а значит, это всего лишь слово, которому ничего не дано изменить.

***

Он еще раз трахнулся с мальчиком, прежде чем выйти в эту неспокойную ночь... На этот раз без сожалений и факта этакой неправильной неожиданности. Он уже точно знал, каким будет этот любовник: жарким, открытым, пахнущим юностью, теплым молоком, поданным домовым эльфом на сон грядущий, и немного горячими древесными углями. Этот его новый каприз... Данное определение успокаивает? Нет. И все же...
Оно действительно успокаивает. Есть вещи важнее и нужнее этой новообретенной иллюзии. Например, почему всему в этом мире ему так нравится присваивать запахи? Этот вопрос интереснее, чем вкус губ мальчишки. Зачем он курит - чтобы изжить эти запоминающиеся ароматы? Обоняние подобно интуиции... Иногда лучше не знать. Иногда проще не верить, несмотря на то, что это - это слабость. Курить - тоже, но последнее упадничество целей и нравов более оправдано, ибо в этом присутствует хотя бы тень удовольствия. А вот позволять себе не знать... Это так же скучно, как и все видеть. И одиноко. Оправданно, но чертовски холодно.

***

И все же, это не его ночь. Луна слишком тяжелая и кроваво-красная в тисках своего вечного серебра, она давит на этот город, как огромная рубиновая капля. Проклятая луна, такая же, как он сам... И она ледяная. Знает ли мягкий на ощупь мальчишка, как идет ему этот лед и эта кровь? Определенно, нет, и от этого Люциусу особенно нравятся багряные блики на едва тронутой загаром коже, так не сочетающиеся с ее шелковым уютом и теплом. Они нравятся ему, затаенные в глубине глаз, пьянящих своей горячей нежностью. Да, он чертов символист. Да, он не может отрицать всю тяжесть дарованных откровений. В такую ночь должно умереть! Кому? Ему не хочется. Нет, неправильно, он просто пока не может умереть, а потому на землю летит окурок и Люциус, глядя на погасшие окна весьма враждебного дома, коротко бросает:

- Идем.

Мальчишка следует за ним. Так никогда не случалось раньше. Этот взгляд - как клеймо, которое он, кажется, может чувствовать кожей, но он не враждебен, не жжет, не причиняет боли, не намерен поработить, этот взгляд просто есть. Или все же не стоило на пустой желудок пить два стакана шнапса? Но дело не в том, что он пьян. Он совершенно, чертовски трезв, просто чувства отточены, как бритва. И кто виноват в этом? Кровавая луна, вина или просто водка? А может, то, что он все же еще раз переспал с мальчишкой, словно подтверждая, что это неважно, но уверяясь в обратном – это главное! Черт… Смятение такое полное, такое ему, по сути, чуждое.

Кто теперь разберет? Кто поймет? Только он сам, но немного позже. Если переиграет луну, если переживет эту ночь и если еще раз трахнет Лонгботтома, просто чтобы удостовериться что этого не стоило делать.

Люциус определенно «умел» принимать решения и смеяться над ними или над собой. А еще он всегда проигрывал с достоинством.

- Да.

Как будто, надевая маску, он нуждался в ответе.

Охранные чары на двери были надежными, а значит, остаться незамеченными у них не было шансов. Люциус надеялся на то, что план Александра сработает, и подземные ходы, накрытые антиаппарационным барьером, которые тот намерен подорвать, погребут под собой и Карающих, и, при определенной удаче, парламентеров Волдеморта. Бэквел... Ну, с ним были шансы если не справиться, то договориться.

Малфой не церемонился с чарами. Увы, время не позволяло быть осторожным. Он быстро открыл дверь, невольно поморщившись от того, как наэлектризовало волосы отдачей от запирающего проклятья, и зажег фонарь. Не заботясь о том, следует ли его спутник за ним, он, пройдя через аптеку, поднялся на второй этаж. За третьей дверью, как он и догадался по конфигурации вытяжной трубы, прямой и, как все в немецком духе, функциональной и незатейливой, была лаборатория. А если верить воспоминаниям...

***

- Ни один Мастер Зелий не в состоянии хранить все в своей голове.

- А значит?

- Он хранит это где-то в другом месте.

Снейпу нравилось из раза в раз, из года в год повторять очевидные вещи с легкой насмешкой в голосе, и он ненавидел, когда кто-то посторонний посещал его в лаборатории. Возможно, именно от этого Люциус наслаждался ежегодной инспекцией попечительского совета. Раздраженный Снейп - а подобное зрелище было не такой уж редкостью - вызывал в нем почти охотничий азарт. Жаль только, что Северус прекрасно об этом знал, как понимал и то, что Люциус, вдоволь насытившись причиненным неудобством, непременно выберет что-то... Учительский стол, потертый кожаный диван в гостиной, иногда даже пол, но никогда не переступит порог аскетичной спальни, в которую он не был и не будет приглашен. Люциус ценил это ограничение, потому что сам метил свою территорию, и иногда ему даже казалось, что в их игре в страсть без чувств больше настоящего, чем в обычной для него всегда выгодной игре в чувства без страсти. Он мог смеяться над Снейпом, утверждая, что тот хранит свою давно несуществующую честь более свято, чем старая монашка свою добродетель, но, тем не менее, он иногда ловил себя на мысли, что уважает его выбор и не стремится на него посягнуть. Ему было приятно иметь не друга и даже не любовника, но кого-то, с кем ты связан навсегда прописанными правилами игры. Ему нравились вспоминать. Как давно это было...

***

- Я...

- Что?

Он поцеловал костистое, липкое от пота их еще не до конца развеянной страсти плечо. По сути, всего лишь влажная кожа, но этот его жест означал, что Люциус готов не просто слышать, но слушать. Он никогда раньше не был в этом доме. Действительно, тупик без выхода, можно только развернуться и пойти обратно, но... Поздно, наверное.

- Я не люблю тебя.

- Я знаю, – он не ожидал, что ему будет так неприятно услышать это именно от Северуса Снейпа. И когда этот гребаный диван стал таким жестким?

- Да, ты знаешь, – точеный профиль, словно вырезанный из камня пьяным скульптором. Небрежный и несовершенный, но он нравился Люциусу, в нем всегда находилось что-то способное удивить.

- И что дальше?

Неуловимый вздох.

- Ничего. Просто хотелось тебе напомнить. У тебя входит в привычку проводить со мной время.

- Ты больше не с ним, - зачем он сказал это? Глупо, банально... – Но ты и не со мной. Потому что мне это не нужно. Так что напоминания излишни, Северус. Не льсти себе, мне просто скучно.

Кивок.

- Да, тебе не нужно. Просто завтра суд, а ты не в Азкабане и не под домашним арестом. Как ты думаешь, почему?

- Я не думаю, я плачу за это. К счастью, не все люди подобны Барти Краучу в своих принципах. Есть еще старина Корнелиус, он верит мне, что я сделаю его министром в обмен на некоторую лояльность.

- Не трать деньги впустую. Я скажу им, что ты был под Империо. Они не посмеют оспорить мои показания, пока на меня распространяется опека Дамблдора. Ты выкрутишься, Малфой.

Он коснулся темных волос подушечками пальцев, едва чувствуя их.

- Это ради Нарциссы?

- Да.

Какая правильная ложь... Почти безупречная, если бы не предательская морщинка на щеке.

- Нет. Все дело в том, что ты стремишься отрицать свою нежную привязанность ко мне, – хорошая насмешка, но неэффективная.

- Нет, Люциус, - Северус весело, с ухмылкой взял в ладони его лицо. – Дело не во мне. Ты - это ты... Я никогда бы тебя не полюбил. Ты никогда бы не захотел моей любви.

Он ответил на поцелуй и солгал в приоткрытые для него губы:

- Не захотел бы.

Люциус лгал не впервые, но только той ночью он лгал не кому-то. Он лгал себе. Северус Снейп проклял его своим странным доверием. Как проклял тем первым обжигающим от «неравнодушия» взглядом. Он был интересен не только потому, что был собственностью того, с кем Люциус считал неразумным тягаться, но иногда смаковал подобную возможность. Этот тип был мертв, и если не окончательно, то Малфой сделал все, чтобы его надежды на возвращение сплелись в узел в его руках. Нет, он лгал не впервые, не впервые менял свое тело на чью-то ложь. Просто той ночью он делал выбор, который ему самому не нравился.

- Да, я знаю...

Нет. Северус не знал. Он просто принимал безразличие к себе как данность, а Люциус воевал со своей правдой с небезразличием.

- Есть кто-то?

- Нет, - гряда позвонков и рваное дыхание, спрятанное под черным, не слишком свежим халатом. – И не будет.

Ему нравилось причинять боль.

- И не было?

Ухмылка... Глаза в глаза. Свет к тьме.

- Не с тобой.

Черт. Он почти готов был полюбить в эту секунду Северуса Снейпа, но только усмехнулся:

- Не претендую.

Потом он, кажется, впился в его губы полупоцелуем-полуукусом и трахнул его... Как трахал потом еще долгие годы, так часто, как позволяла возможность. Без необходимости, но со странной зависимостью и желанием непременно делать это. Почти привычкой, почти скукой, почти...

Самые постоянные отношения в его жизни. Они никому не приносили радости, но он пил этот яд из некрасивой треснувшей чашки снова и снова.

***

- Хочешь?

- Чего?

Он улыбнулся.

- Я могу сделать тебя хозяином этого склепа, – жест был правильным, он вместил в себя один старый замок и самого Люциуса.

Ежегодная проверка. Чего или кого?

Снейп кивнул, растирая между пальцами в порошок какие-то сухие листья.

- Ну, сделай, Люциус.

Он был удивлен.

- Хочешь стать хозяином Хогвартса?

- Скорее, своей судьбы. Ты считаешь, что можешь мне ее вернуть?

Он пожал плечами.

- Почему нет? Я могу многое.

- Что ж...

В тот вечер, покидая школу, он знал, что в этом году у Альбуса Дамблдора будут огромные проблемы, потому что когда у Люциуса Малфоя была цель, он редко ограничивал себя в средствах. Это был не просто порыв, конечно, свою выгоду он тоже понимал, но...

- Ты проиграл, Люциус, – Снейпа забавляло его холодное бешенство. Он не был насмешлив, скорее, даже зол.

- Дамблдору.

- Нет, вовсе нет, ты проиграл мальчишке. Этому мальчишке.

То, как Снейп сказал слово «этому», заставило Люциуса усмехнуться в ответ.

- Старые голодные демоны? Нет, я с тобой не согласен. В том, что я проиграл мальчишке, смысл был. Это значит, что годы моей юности были потрачены на нечто небезнадежное. Но в одном ты прав. Гарри Поттер оскорбил меня, и это его ошибка, за которую я заставлю его расплатиться. Можешь мне поверить.

Усмешка.

- Нет, Люциус, больше не могу. Думаю, нам пора прекратить все это.

- Прекратить что?

Снейп пожал плечами.

- Наши с тобой игры в любовников, в осколки поверженной империи, наделенные общими тайнами и остаточным могуществом. Довольно. Нас, по сути, ничего не связывает, кроме пары воспоминаний. У нас разные цели. Я не стремлюсь к власти, я стремлюсь к забвению, хотя точно знаю, что еще очень не скоро буду забыт.

Люциус встал с кресла.

- Хорошо, как знаешь.

Если Снейп ожидал, что он будет спорить, то ошибся. Люциусу могли нравиться игры, в которых соперник был не скован его собственной волей, но он никогда не хотел такой игрой жить. У него был сын, свои проблемы и своя ответственность. Если Северус Снейп считал, что на него не стоит тратить время милорда Малфоя, - что ж, возможно, это он был прав, а сам Люциус ошибался.

- Да, я знаю.

- Но я не прощаюсь. Полагаю, тот факт, что ты остаешься любовником моей жены, не позволит нам избежать встреч.

- Я вовсе не хочу избегать тебя, Люциус.

Он пожал плечами.

- Но ты бежишь.

Снейп ничего не ответил, да он сам в ответе и не нуждался. Иногда нужно знать меру и остановиться до того, как твои мысли потеряют хотя бы намек на логику. Это были самые долгие и, наверное, самые непростые отношения в его жизни. В том, что они закончились вот так бесхитростно и просто, был смысл. Некоторые барьеры не нуждаются в том, чтобы быть преодоленными. О них лучше просто забыть.