Против течения

Бета: Aerdin 1-7 c 8 Jenny
Рейтинг: NC-17
Пейринг: СС
Жанр: drama
Отказ: Ничего тут моего нет, денег не дадут, да и не очень хотелось.
Аннотация: Противостояние в жизни многих непохожих друг на друга людей.
Статус: Не закончен
Выложен: 2008.05.02



Глава 21: «Причудливая вязь»

«Я сама ему скажу! Убирайся из нашей жизни!»

- Нет! – Люциус Малфой отшвырнул в сторону листок пергамента. Как же несвоевременно эта сука вспомнила о своей решительности.

Потом он схватил перо и написал под ее круглыми некрасивыми буквами:

«Поторопись, иначе это будет в газетах».

- Ты не посмеешь, Молли Уизли, не заставишь всех своих детей расплачиваться добрым именем за свою ошибку. Я сломаю тебя, - увы, в этих словах уверенности было куда меньше, чем следовало. Стук в дверь заставил его взять себя в руки. - Да.

Мальчишка заглянул в дверь и, словно почувствовав его настроение, замялся на пороге.

- Если вы собираетесь пойти со мной взглянуть на дом Филча, то, думаю, сейчас самое время.

- Да, конечно, - он тоже умел прятаться в темноте... Эта мысль заставила мгновенно совладать с собой. «Что-то я слишком импульсивен в последние дни. Может, так выражается начало процесса старения?».

Люциус оглядел себя в зеркало. Нет, следов увядания все еще не наблюдалось, но в этих маггловских тряпках он меньше всего походил на милорда Малфоя. Его не узнали бы, даже глядя в лицо, ведь Люциус не мог выглядеть «так».

На нем были маггловские джинсы, майка и какая-то невообразимо яркая красная кофта с капюшоном и странной надписью на спине «Чикагские Быки». Чем эта порода отличается от обычных быков и почему так знаменита, что ее эмблему размещают на одежде, Малфой не знал, но предполагал, что лучше ему выглядеть животноводом, чем беглым Пожирателем Смерти. Как бы то ни было, эту вещь он нашел среди немногочисленных тряпок, оставленных предыдущим владельцем квартиры, и ничего более подходящего не было.

– Ну что еще? – немного раздраженно спросил он, поймав в зеркале взгляд мальчишки.

Тот явно старался удержаться от того, чтобы рассмеяться. Судя по порозовевшим щекам, выходило у него плохо.

- Сэр, только не говорите, что вы фанат волейбола.

Люциус нахмурился.

- Это что - новое название лиги зоофилов?

- Нет, игра такая маггловская.

- Тогда тем более не фанат.

Мальчишка имел наглость усмехнуться.

- А если бы речь все же шла о зоофилах?

Странно... Но у Люциуса окончательно дала сбой какая-то внутренняя пружина, взведенная письмом Молли Уизли. Он непозволительно расслабился. Вытряхнул из пачки сигарету, закурил и поймал себя на мысли, что улыбается.

- Я, кажется, уже озвучил намерение продемонстрировать вам часть своих пристрастий, – мальчишка вспыхнул, Малфой почувствовал удовлетворение и закрепил результат: – Ну, так мы идем или желаете приступить немедленно?

Лонгботтом бросился прочь с такой скоростью, что при иных обстоятельствах Люциус счел бы подобную реакцию потенциального любовника оскорбительной. Но только не сегодня. Все, что происходило с ним сейчас, было за гранью правил... Ну, почти.

***

- Что скажете?

- А, по-вашему, что-то происходит?

- Нет.

- Тогда к чему вопросы?

Необходимость вести слежку самостоятельно Люциуса утомляла. Непримечательная архитектура, освещенные окна помещения, где за стойкой откровенно скучала довольно миловидная молодая женщина. Он уже успел оценить и ее со вкусом подобранную излишне консервативную блузку, и манеру накручивать на палец светлый локон. Все это было, бесспорно, занимательно, но совершенно не информативно. К концу подходила вторая за сегодняшний день пачка сигарет, рядом маялся вынужденным бездельем Лонгботтом, который особенно раздражал тем, что пытался выглядеть так, словно его это не волнует. Читать чужие мысли порой проклятье... Люциуса волновало все, что касалось в данный момент жизни Драко и его собственной, причем именно в такой последовательности, но он понимал, что никак не может это выразить.

- Я...

- Пойдите купите себе что-нибудь из еды.

- Но я не голоден.

- По крайней мере, ваш рот будет занят чем-то, кроме глупых вопросов.

Он зло затушил сигарету о стену углового дома, за которым они скрывались. Сколько гнева он вложил в одно слово «рот». Этого мальчишку хотелось целовать и порвать в клочья одновременно, первое было несвоевременно, и именно это порождало второе желание. Ну почему бы ему просто не заткнуться? В постоянной физической боли есть лишь одна закономерность - неизбежное безумие. Волдеморт был определенно не лишен вкуса и ироничен. Он знал их лучше, чем они себя сами. Даже эта томная ленивая пытка, вялое, почти скучное принуждение к сумасшествию. Из часа в час, изо дня в день... Он бы поаплодировал, но было более полезное занятие для ладоней. Может, очередная сигарета? Может, этот жест Лонгботтома? Этакое укоризненное недоумение, словно стряхивающее с плеча невидимую, но весьма ощутимую руку.

- Я только хотел сказать, что вон идет тот человек, о котором я вам говорил.

Люциус посмотрел в указанном направлении. Бесспорно, Александр Бэквел, он не ошибся. Мужчина прошел мимо аптеки, остановившись лишь на секунду, чтобы сделать женщине знак рукой, и зашагал в их сторону. Фрау Марта что-то крикнула кому-то на верхние этажи и, схватив мантию, выскочила на улицу следом.

Малфой уже взял Лонгботтома под локоть, чтобы ретироваться с такого удобного наблюдательного поста, когда мужчина свернул в бар за пару домов от них, а женщина спустя минуту последовала за ним.

- Время выпить, - усмехнулся Люциус. - Я иду за ними. Погуляйте где-нибудь полчасика.

- Почему? Мне тоже интересно.

- Я сильно сомневаюсь, что в заведение под вывеской «Пьяный тролль» пускают несовершеннолетних.

- Ну вот еще, – мальчишка нахмурился. – В «Три метлы» и «Кабанью голову» пускают, а сюда...

Люциус пожал плечами.

- В этих чинных деревенских пабах на двери не красуется плакат «Самые горячие ведьмы», но если вы желаете взглянуть на шоу, всегда можно сунуть пару монет охраннику.

- Ладно, - и когда он устанет краснеть? Этот вопрос постепенно становился риторическим. – Я буду ждать вас здесь.

Люциус пожал плечами.

- Ждите, - и направился к бару.

***

Заведение оправдало его худшие ожидания, несмотря на то, что намек на некоторую презентабельность все же наблюдался. Пивные кружки были чистыми, официанты - расторопными, а красавицы, извивающиеся на сцене, скорее всего, не были старухами под оборотным зельем, ибо ничто так не бросается в глаза, как поддельная красота. И все же публика была слишком разношерстной, музыка - навязчивой, а перекрикивающие ее голоса - достаточно громкими, чтобы в этом месте чувствовался хотя бы намек на определенный класс. Впрочем, он пришел сюда не развлекаться.

Быстро отыскав в толпе нужных ему людей, Люциус изобразил из себя пьяного туриста, которого больше всего интересует заявленное на этот вечер сомнительное шоу, и сел за соседний столик.

- ... это разумно? – спасибо Антонину Долохову, чьи неотесанные партнеры по бизнесу, связанному с контрабандой драконьей крови, были слишком тупы, чтобы выучить английский, и изъяснялись в основном на румынском, а именно на этом языке шел разговор за соседним столом. Что ж, хоть в чем-то Долохов пригодился. Люциус в совершенстве овладел этим языком, чтобы не прибегать к постоянному посредничеству Антонина.

- Милая моя, думаю, он должен был знать. Каковы бы ни были наши мотивы, Яра, я не хочу, чтобы пострадали невинные люди.

Женщина казалась взволнованной.

- И все же, Саша, ты слишком рискуешь, чтобы спасти этих англичан. Вспомни, один из них убийца, не такой, как они, но все же...

Мужчина сжал ее руку.

- Пусть так, но ведь второй ни в чем не повинен. А этот Грейбек... Мне плевать, кто он, пока он добр к мальчику. Ты знаешь, единственное, что я никогда не мог перенести, - это то, как они обращаются с ним... Все, что я хочу, - это чтобы эти люди сбежали и забрали с собой Отто до того, как мы раз и навсегда покончим с Карающими.

Женщина посмотрела на него с грустью.

- Я думала, ты надеешься, что, когда все закончится, мы возьмем его к себе.

- Нет, Яра, нет... Это плохая идея, разве он сможет доверять нам после всего, что ты и я делали, чтобы проникнуть в их ряды? Пусть лучше он уходит с этими англичанами. Может, этот Грейбек и плохой человек, но я чувствую, что он позаботится о мальчике. Мы с тобой, годы, прожившие среди оборотней и вампиров, как никто, знаем, насколько они бывают преданы своим собратьям.

Женщина сдаваться не собиралась.

- Но он убил фон Грота! Себе подобного...

- И что? Отто изменил его, но... Я впервые увидел в этом ребенке надежду. На свой страх и риск, он оставил что-то очень важное, он не подчинился и не подчинил, не доломал... Забрал себе все плохое, но оставил что-то очень хорошее, то, за что уцепился сам и теперь не может выпустить. Я вижу, как он бродит за этим оборотнем, подобно слабому щенку, как льнет к нему, как сидит у него под дверью, когда ему особенно плохо. Я знаю, Яра, мы оба могли бы позаботиться о мальчике, но никогда не смогли бы что-то для него изменить. Нам не стать ближе этому ребенку, а он никогда не заменит нам ни Диану, ни Станислава. Думаю, эти двое обойдутся и без нас. Меньшее, что мы можем сделать для Отто, - дать им обоим шанс.

Она грустно кивнула.

- За это я и люблю тебя, Саша... Но... Милый, я боюсь... Ты все, что у меня осталось. Каждый раз, когда я вижу эту тварь, я заставляю себя улыбаться, вспоминая, что именно она убила наших детей... Тогда мы оба были одержимы местью и поклялись, что уничтожим этих чертовых Карающих, сотрем с лица земли все, что они собой представляют, и наши дети... Пусть они были не последними жертвами, но мы сделаем все, чтобы как можно меньше родителей седели за одну ночь, оплакивая своих детей. Я не отказываюсь от своих слов, но не хочу потерять на этой войне единственное, что осталось у меня, – тебя...

Бэквел нежно провел пальцами по ее щеке, а затем просто с силой сжал плечо.

- Ты не потеряешь. А если...

Она улыбнулась.

- Никаких "если". Или так - или уж лучше вместе.

- Значит, без упреков?

- Без. Я могу рассуждать о твоей неосторожности, но сама вряд ли поступила бы иначе. Итак, ты закончил свой рассказ на том, что отвел Ремуса Люпина на чердак, и вы вместе подслушали разговор Филча с этим...

- Блэком.

- Да, точно. И ты говоришь, Аминус пообещал ему этого самого Ремуса Люпина убить?

Первое правило человека, который подслушивает чужой разговор, - никогда нельзя сразу пытаться обдумать услышанное, а тем более - как-то оценить факты. В такой момент главное - запомнить. Время осмысления придет потом, и все же... Слишком много знакомых имен. Определенно, слишком. А их сочетание... Ну что ж... Ремус Люпин... Блекло, невнятно, незначимо и, в общем-то, никак. Можно даже не задаваться вопросами, каким образом, зачем и почему он здесь оказался... Один город. Одна интрига. И почему его стали так забавлять и волновать чужие чувства?

«Что ты будешь с этим делать, Северус Снейп? И будешь ли? С удовольствием взглянул бы на это со стороны, но в данное смутное время у меня несколько иные цели, чем смотреть на то, как именно ты поступаешь со своими оскверненными мечтами...»

***

- Что-то не так?

Нелепая, залитая мутным утренним светом фигура на фоне серебристого в лучах еще не до конца уверенного в себе солнца. Подавленный вздох, что-то неумолимо меняющееся в глазах, которые только что, несмотря на свою непроницаемую мглу, были живыми. Больными и тревожными, но настоящими.

- Нет, извините, я не думал, что мешаю кому-то.

Несколько шагов к стойлу, горячее дыхание Фауста, на которого нынче пал выбор, ощутимое даже сквозь тонкую кожу перчатки. Обиженное сопение Люцифера и недовольное скрежетание зубами Данте. Силе слова подвержены все миры...

- Вы никому не мешаете, и ваши извинения... Они искренние?

Нет, определенно, нет, и лучшее подтверждение тому - усмешка. Не слишком настоящая, но все же... От нее не становится понятнее «Что Нарцисса нашла в нем?», только еще нелепее - «А сам ты что ищешь? Ответы даже на не до конца сформулированные вопросы? Глупо. Какие идеалы развенчивать, когда вот он весь, как на ладони. А то, что скрыто... Может, это даже хорошо, что она не в состоянии видеть все то, что в силах заметить ты».

- Вы хотите поговорить со мной об искренности, Люциус?

Кусаться он умеет. Пока не слишком сильно и все еще несколько наивно, пытаясь спрятать в атаке собственную растерянность, но ему не слишком удается. По крайней мере, недостаточно, чтобы обмануть такого опытного игрока, как Люциус Малфой. Что ж, в конце концов, он сам настаивал, чтобы это странное существо посетило их дом. Нарцисса ведь была против...

Чего ожидал он сам? Скуки, должно быть. Но ее не было. Всего лишь мальчик, в дерьмовых одежках которого он не мог рассмотреть истинной сути, как бы ни силился. Еще не личность, еще не целостность... Что-то замершее на грани. Было ли это интересным? Нет, определенно. Волнующим? Да, бесспорно. Что-то от заключенного в рамку ангела с поникшими крыльями на утесе. Поверженного, однако сохраненного подальше от посторонних глаз, но не слишком далеко. Недостаточно, чтобы упрекнуть себя в каком-то особом к нему отношении, и все же на расстоянии от пересудов. Карикатура на него самого. В картине было больше схожести и искренности.

- Неудачное время для визитов? Нам стоит извинить вас и предоставить самому себе? Я чувствую себя хозяином, не способным должным образом занять гостей, если они, едва темнеет, сбегают от меня в библиотеку, а стоит забрезжить рассвету - скрываются в конюшнях. Вы избегаете моего общества?

- Нет, оно для меня скорее желанно.

Искренне. Да, вполне, как и любование. «Бедная Нарцисса»... То, как прекрасен он был в эту минуту на неподвижной и даже безразличной агатовой глади чьих-то глаз... Взгляд, сосредоточенный на крохотном лоскутке кожи между краем перчатки и манжетой, на голубой пульсирующей вене, в которой так мало смысла, а, по сути, сама жизнь ее пульс ее течение... Без наивности, но с такой все еще хранимой невинностью... И становилось как-то не важно, какие неухоженные волосы и торчащие острые колени прилагались к этим глазам, и поглощало стремление раз и навсегда некое очарование этого момента уничтожить. Или быть уничтоженным?

Перчатка, сорванная с руки и брошенная на пол, как нечто бессмысленное, рывок, удивление, но... Не сопротивление - принятие и злая покорность. Злая оттого, что слишком открытая. Никакого волшебства.

Простой и понятный запах влажного от утренней росы сена и человеческого тела. Губы, открывающиеся навстречу без протеста, влажные неумелые движения языка, не приближающие, но и не отталкивающие руки, которые еще не нашли себя в этой извечной пляске на грани... Чего? В данном случае - вопросов и ответов, и все же... Некий налет не поддающейся объяснению интимности... Он во всем, от неумелого желания отдаться, до вполне определенного - вкусить. Да, именно... Попробовать и осмыслить. Только вот самому при этом быть взвешенным как-то непривычно... Хотя, бесспорно, возбуждает. Это любование в широко распахнутых глазах, это ничем не оправданное, не подкрепленное красотой бесстыдство бесхитростных, но ярких ласк... Что-то из деталей? Давно он так не наслаждался неправильностью всего происходящего, заключенной в обыденных и, может, от того особенно запоминающихся мелочах.

Тонкая от постоянных стирок ткань с режущим неприятным запахом, через которую просвечивают темные, острые от холода соски. Если их прикусить - тонкие пальцы, что скользят по твоим плечам, становятся хищными когтями, впивающимися в плоть, и, кажется, они могли бы разорвать ее на части, но не хватает сил. Вся их беспомощность воплощается в хриплом стоне:

- Ремус...

Утраченные иллюзии? Но ему нечего тратить. Только насмешка и откровенно злой взгляд глаза в глаза. Никакого права на стыд, ни тени извинений, трезво и рассудочно. Бедная Нарцисса... Ей не понять. Почти дьявольская улыбка на лице юного мальчика и такая же честная - в ответ от демона со стажем.

- Впредь учтите. Глупо позволять телу управлять собой, выдавать свои секреты, разбивать чужие настроения необходимостью отвлекаться на то, чтобы осмыслить вами сказанное. Не самая адекватная опрометчивость.

- Я учту. Вы остановитесь?

Уверенное расстегивание пуговиц на его камзоле. Без тени робости... Определенно, «бедная Нарцисса». Ей не дано понять, ей свойственно искать больше, чем можно просто взять. Иногда это нелепо. Небрежно сорванный шейный платок.

- Я должен?

- Нет, вовсе нет.

И в чем-то это сокрушает барьеры. И непонимание, и брезгливость, и «Кто я, чтобы тратить себя на него?» ... Все уже не «зачем-то», это просто есть... И его лед, не совершенный, потому что скованная им сила, жажда чувств вырывается наружу, стоит лишь слегка провести по этой мнимой броне кончиками пальцев. И весь этот пыл...

- Северус...

- Что? – его глаза своим безумием сейчас могут польстить каждому любовнику... Он едва дышит в твоих сильных объятьях, его узкая грудная клетка движется медленно и с напряжением, словно меха, раздувающие пламя... Смешно то, что он и есть это самое пламя. Этого достаточно, и его имя произносится просто потому, что Люциусу это нравится.

- Ничего. Просто ряд звуков, щекочущих нёбо. Раздвинь ноги.

Бесстыдство... Бесстыдство... Бесстыдство... Чарующее слово, оно тоже вдохновляет. Ни тени красок на впалых щеках, бледные, худые бедра движутся в стороны, снимая последний барьер. А был ли он? Да... Именно в этом лихорадочно горящем взгляде и ледяных ладонях, так противоречащих ему, скрыт какой-то особый смысл. Что-то, что для него - очередной эксперимент... Для этого мальчика, возможно, - нечто совсем иное.

Он хорош. Он всегда хорош. Это уже давно существует где-то на гране уверенности. Ничего личного, ничего лишнего, и все же это прекрасно - видеть в чужом взгляде подтверждение этому, жадно слушать посвященную тебе симфонию стонов. Шоу, сотканное из мгновенья. Даже неудобство можно превратить в действо, даже некрасивостью партнера можно упиваться... Покалывание сена искупать, покусывая ключицы, проводить кончиками ногтей по выступающим ребрам и ловить губами влажный кончик немного шершавого языка, упоительного в своей неповторимой неловкости и вкусе. Определенно, чайная нота, вяжущая, но без присущей бергамоту горчинки... Жасмин? Нет, слишком неуловимо, как мыльные пузыри. Полынь, ромашка и немного смородинного листа... Вряд ли его эльфы заваривают подобный чай. Это что-то индивидуальное, с угольным запахом чернил и кисловатой, но какой-то будоражащей свежестью вкусовой нотой кожи. Его сперма должна быть непременно вязкой, а кровь - с каким-то металлическим «непоколебимым» привкусом... Все так и есть. Много меди, которую он слизывает с закушенной нижней губы Северуса Снейпа, когда медленно входит в него. Слюна в качестве смазки? Жестоко? Сейчас можно. Во всем, что происходит с ними, - какая-то высшая анатомия, химии она не приемлет. И эта самая вязь... Он окунает кончик пальца в ее маленькую лужицу на впалом животе. Не надо пробовать, чтобы удостовериться; ноготь просто рисует узор. Лист плюща. Ядовито но, по сути, верно.

Мальчишка не спешит прикрыться, он вообще никуда не спешит, лежа рядом с Люциусом и глядя в потолок. И в повторении, в общем-то, нет смысла, но...

- Вы, кажется, собирались на прогулку?

- Если вы о моих планах на утро, то да, в них не входило вас трахнуть.

- И, тем не менее, спасибо.

- Определенно, не за что.

И все же...

***

Какая роль отведена жертве в жертвоприношении? Что она? Цель? Средство? По-разному... Всегда происходит по-разному. Он чувствовал себя привязанным к странному раскачивающемуся алтарю, такому нестабильному, словно камень, который должна была в итоге обагрить его кровь, постоянно менял форму. Почему? Зачем? Во имя какого бога и чьи руки будут руками его палача?

Ремус Люпин сидел на постели и рассматривал свои ладони. Какая из линий отвечала за наивность? За бесполезное желание видеть в людях только хорошее, пока не будешь предан? За горечь? За страх? За ужас перед лицом одиночества и стремление бежать от толпы? Он не знал. Прорицания не были его любимым предметом. Может, он зря придавал им так мало значения...

Разговор Филча с тем человеком с двумя именами никак не шел у него из головы.

***

- Итак, мы не доверяем друг другу, - улыбка на лице светловолосого мальчика выглядела лукавой.

- А когда-то было иначе? – спросил Аминус.

- Нет. В конце концов, нас двое, а рубин в состоянии выполнить только одно желание.

- Зато любое.

- Путь так, но нас по-прежнему двое.

Причудливый танец двух обаятельных гадюк, чьи скрещенные подобно клинкам взгляды были как-то удивительно нежны, а потому лживы. Ложь бывает сладковатой на вкус? Да, конечно.

- По-прежнему...

- И договориться...

- При всем уважении, мой милый...

- Но придется.

- Бесспорно, потому что у тебя...

- Ларец.

- А у меня ключ, без которого он всего лишь очередные врата в Преддверие. Но нам ведь нужно куда больше?

- Да, много больше.

В комнате повисла пауза, во время которой блондин ухитрился сменить положение и перебраться к Филчу на колени.

- Знаешь, я думаю, мы все же сможем найти компромисс. Мне на самом деле не так много нужно, и я буду готов даже уступить тебе, но...

- Но?

- При целом ряде условий, разумеется. Мне нужны гарантии моего существования в этом мире и дальнейшего процветания.

- Какие, Регулус? – ладонь Филча заинтересованно скользнула в платиновые волосы.

- Первое. Мне не понравилось, что я встретил здесь этого оборотня.

- Люпина?

- Да, Люпина. Он опасен для меня, я хочу, чтобы ты его убил.

- Чем опасен?

Усмешка.

- А вот без подробностей мы обойдемся. Три желания, Аминус, всего три, каждое из которых исполнить тебе по силам, - и ларец твой.

Усмешка в ответ.

- А могу ли я доверять тебе?

- Можешь. Всегда мог. Ты единственный человек, который не может обвинить меня в неискренности. Зная тебя, могу предположить, что до ключа мне не добраться. Свободной души, чтобы угрожать тебе ларцом, пока я в этом теле, у меня нет, и в любом случае, от зова врат ключ своего владельца убережет, а значит... Ну, либо мы оба договариваемся, либо остаемся принцами на бобах.

- Не остаемся... Тебе так пришлось по вкусу это тело? Готов провести в нем какое-то время?

- Много времени. От его владельца я уже отделался, так что... Почему нет? Если ты избавишь меня от оборотня.

- Все еще не желаешь говорить, чем он тебе так опасен?

- Нет, не желаю. Зачем тебе знать?

Аминус пожал плечами.

- Всего лишь любопытство. С твоей стороны было бы вежливым сказать мне правду. В конце концов, его смерть расстроит Фриду, а я не люблю расстраивать Фриду.

- Рубин в обмен на некоторые душевные страдания твоей сестры.

- Что ж, полагаю, она переживет. Не думаю, что этот роман доставляет ей удовольствие, а значит, мы договорились, – он поцеловал Блэка в губы, затем столкнул с колен. – А теперь проваливай. У меня сегодня будет напряженная ночка.

- Очень напряженная? - казалось, такое обращение того ничуть не расстроило. – И чем ты будешь занят?

- Мы, кажется, решили, что каждый остается при своих тайнах. Давай встретимся завтра и обсудим два других твоих желания.

- А оборотень? Когда я получу его голову?

- Я думал, ты намерен оглашать каждое следующее желание по мере осуществления предыдущего.

- Да, но...

- Я же сказал: завтра.

В этот момент Ремус Люпин как будто впервые увидел настоящего Аминуса Филча: не просто приятного мужчину с правильными чертами, мягкими улыбками и жестокими методами, но потомка древнего рода некромантов, могущественного, рассудочного и беспощадного. И не только он... Казалось, этот Блэк, заточенный в теле Малфоя, тоже его боялся и потому уступал... Уступал с почтением, граничащим с влюбленностью, кто знает, может, даже искренней. Регулус понимающе кивнул.

- Хорошо, я вернусь завтра.

- Приходи к обеду, не позднее.

- Конечно, милый.

Кот избавил его от необходимости наблюдать сцену прощального поцелуя двух заговорщиков.

Он поднялся и тихо прошептал:

- Надо проследить, - Люпин кивнул. Фенрир доверял этому человеку, а он сам доверял сейчас только Фенриру, такому же лишенному памяти, а значит, и причин ненавидеть, предавать и лгать, как он сам. А Кот... В конце концов, если бы не он, Ремус ничего не узнал бы о приговоре, что вынес ему мальчик, назвавшийся его бывшим учеником, по причине ему не ведомой, но наверняка существующей. – Оставайтесь здесь, спуститесь, когда он уйдет.

Ремус опять кивнул, Кот тихо выскользнул с чердака, а он снова вернулся к созерцанию комнаты, в которой Филч был уже один. Он стоял у стола, размышляя о чем-то, поглаживая пальцами пресс-папье из гипса, выполненное в причудливой форме двух целующихся рыб, на его губах играла улыбка. В этой картине было что-то ужасно неприятное и в то же время завораживающее. Люпин смотрел и не мог оторваться... Это было как антидот от вынужденного доверия. Что-то черствело под напором не памяти, но разума, и было важно, чтобы это что-то умерло окончательно. Он не ушел, пока этого не случилось.

***

- Привет, вижу, тебе лучше. Как насчет обеда? – он опустил ладони на колени, так и не найдя в хитросплетении линий нужного ответа.

- С удовольствием, - улыбка вышла легко. Пусть так, он не был жесток, он только учился этой науке, и если она - тот единственный человек, что будет сожалеть о нем, если не удастся найти путь к спасению... Пусть так...

Фрида улыбнулась в ответ. Она выглядела немного взвинченной. Как он раньше этого не заметил? Широко распахнутые глаза, нервная жестикуляция, словно ее ладони никак не могли найти себе надлежащее занятие, движения крыльев носа, как у гончей, почувствовавшей запах пота загнанной добычи.

- Тогда идем, – она протянула ему руку, и он поднялся.

- Идем... Ты чем-то обрадована или наоборот - раздосадована?

Фрида улыбнулась.

- Почему ты спрашиваешь?

Он гадал, виделась ли она уже с братом, был ли он с ней откровенен?

- Не знаю, ты кажешься взволнованной.

Она пожала плечами.

- Катары... Вампир выследил целую семью. Они недавно прибыли из Египта. Обычно мы предпочитаем действовать ночью, но в темноте эти твари особенно опасны, так что на завтрак у меня уже была хорошая резня. Мы с Бесом только что вернулись, я сразу пошла в душ и к тебе.

- Скучала?

Ее руки обняли его шею. Почему он раньше не замечал, как горячи ее ладони? Или не придавал этому значения?

- Да, а ты?

- Да, - легкая ложь. – У тебя лихорадка?

- Это пройдет... Последствия приема зелья.

Она была рядом, с приоткрытыми губами, влажными, манящими, чужими...

- Любимая, – он ощутил почти физическую потребность сказать это. – Любимая... Любимая... – с каждым словом что-то менялась, приходило злое осознание, как просто это слово по сути и как лживо оно сейчас в его устах. Прекрасное пьянящее освобождение. Он не любил ее. Так чарующе, так прекрасно и честно не любил!

Фрида смотрела на него так радостно, так открыто и, наверное, ее взгляду отвечал его собственный, до одури счастливый от того, что, наконец, свободен от попытки рассмотреть в ней несуществующее вовсе. Не было, не значилось не проходило по его душе незаживающим шрамом тоски это чувство. И ложь тем легче, чем меньше в ней даже намека на правду. И он научился, он смог, он был... Еще не собой, но уже целым. И поцелуй вышел простым, потому что впервые по-настоящему искренним, с долей благодарности за обретенное знание.

- Обед, - напомнил он, оторвавшись от ее губ.

Она кивнула, прижавшись к нему.

- Да, милый, обед. Боже, как хорошо, что у меня есть ты... Вот увидишь, как только ты поправишься, мы будем снова счастливы. Сколько разделенных дней, ночей, охот... Только я и ты...

«Как хорошо, что этого не будет, - думал он. - Как важно, что этого не будет, и что я могу предать сам, будучи предан, и искать себя не в ней, но без нее, без этой навязчивой веры в нее. Я должен жить, должен уйти отсюда и все понять. Понять сам, вспомнить что-то важное».

***

Ремус видел Марту всего несколько раз. Красивая, не слишком улыбчивая женщина обычно подавала обед и всегда сразу возвращалась в аптеку за прилавок, но сегодня она отчего-то осталась с ними. Может, из-за того, что впервые в их импровизированную столовую в полуподвале спустился Аминус Филч. Может, поэтому она не казалась равнодушной...

- Как много всего, Марта, - заметил Вампир, налегая на сырую свиную печенку. Ремус знал, что тот никогда не пьет человеческую кровь, с того дня, как до последней капли была выпита его собственная. Он не пытался копаться в памяти, чтобы понять, откуда пришло это знание. Это вообще был день, когда нужно действовать, а не пытаться. – Ты решила накормить нас на неделю вперед?

Аминус улыбнулся, ласково прикоснувшись к руке Марты.

- Это было мое распоряжение. Вечером у нас будут важные дела, так что всем стоит хорошенько подкрепиться - с перспективой остаться без ужина.

Она улыбнулась ему в ответ, весьма сдержанно, но... Они были любовниками! Ремусу показалось, что он почти видит эти голубые электрические искры между едва соприкасающимися кончиками пальцев. Неправильные, злые и даже не просто обжигающие... Какие-то испепеляющие.

- Аминус ответил за меня, - самым прекрасным в этой женщине был голос - глубокий, неторопливый, как накатывающая на берег волна, завораживающий, с каким-то едва уловимым акцентом. – Всем приятного аппетита.

- Может, останешься с нами? – похоже, Вампир тоже относился к Марте с некоторой симпатией.

Она вопросительно взглянула на Филча. Тот улыбнулся.

- Да, конечно.

Женщина села рядом и взяла кувшин с яблочным соком.

- Если дела подождут...

Ремус не обратил бы внимания, не наблюдай за ней в этот момент в некотором замешательстве... Марта была в его памяти, но вот ее отношения с братом Фриды... Они стали новостью. Неужели живя с ними в одном доме, он раньше не видел всей этой алхимии? Странной материи, созданной, казалось, «из ничего и ниоткуда», а оттого яркой до рези в глазах и нестабильной. Спрятанная умело, она, тем не менее, была очевидна. Может, только для него, может, именно в этот день, когда любое чувство ему казалось определенным.

Кувшин в ее руках обошел все стаканы, кроме его собственного, Вампира и Фенрира. И если во втором случае это было понятно... На дне первого кувшина, из которого напиток получили остальные, еще что-то оставалось, когда она взяла другой и налила им с оборотнем. Возможно, он становился параноиком, но...

- Ремус, прости, что утром так вышло, - Аминус Филч определенно умел олицетворять добродетель. – Давай все обсудим завтра... Есть люди, при которых излишняя откровенность...

- Да, я понимаю, - не так уж сложно, как оказалось, быть лицемером. – Завтра - так завтра...

«После обеда?» - он подавил желание задать этот вопрос. Смешно... До горечи, но все же как-то сатанински весело.

- Хорошо.

Кому? Он заметил, как Фенрир потянулся к своему стакану, и уже хотел...

Мальчишка закричал и бросился к Грейбеку. Отто умел быть невидимым и незаметным, как обычно, скорчившийся в углу, на полу, рядом со своей серебряной миской, из которой он осторожно брал еду руками, чтобы, не дай бог, не коснуться ее стенок... Посаженый на тяжелую цепь в своем обычном ошейнике, он просто выл надрывно на никому не понятной ноте. По его шее текла кровь от впившихся шипов, но Фенрир... Он услышал что-то одному ему понятное, отставил в сторону стакан и ринулся навстречу этим худым ладоням с растопыренными пальцами, словно этот зов был для него непреодолим...

- Довольно... - стул резко упал на пол, она быстро поднялась. – Нет, – что-то похожее на рык. Сдавленное, злое... - Сука!

Фенрир замер, поморщившись от боли, широкое серебряное лезвие коснулось его кожи рядом с сонной артерией.

- Фрида! – кто первым выкрикнул это - он или Аминус Филч? Она была безумна... Так ярко, так наглядно. Когда дело касалось мальчика, все ее попытки себя контролировать разбивались или, вернее, тонули в злости, что ею правила.

Но Грейбек... Оскал желтоватых зубов, пальцы, вцепившиеся в тонкое, но сильное запястье в попытке отвести руку.

- Не смей, - голос Фриды шипел, как капля крови, упавшая на раскаленный металл, но, казалось, она уже забыла о Грейбеке, вырвав руку из его захвата. – Ты, тварь...

Мальчик заметался в попытке отскочить настолько, насколько позволяла цепь. Его глаза казались огромными от ужаса, отвратительного из-за того, что не слепого, но осознанного.

- Нет, - Ремус бросился к ней, на полшага или полвздоха опередив Фернира. – Нет, Фрида. Не надо!

Его пальцы вцепились в ее плечи в попытке удержать... Она вырвалась с нечеловеческой силой, словно ярость, что правила ею, определяла степень возможностей этого хрупкого женского тела по своим законам. Фрида обернулась. Безумие, отплясывающее свой танец... Взметнувшаяся рука с кинжалом... Ремус почувствовал обжигающую боль и глаза мгновенно залило кровью. Почти вслепую он выхватил палочку, но чьи-то стальные пальцы перехватили его запястье.

- Фрида... – ласковый голос, интонации которого раскачивались, словно маятник, от полушепота до повелительных непоколебимых нот. – Милая моя Фрида... - поток нецензурной брани в ответ. – Ты причинила боль Ремусу, - тихий невнятный всхлип.

Его руку отпустили, и кто-то немедленно платком вытер кровь с его лица. Как оказалось, это был Фенрир. Ремус подавил желание зашипеть от боли, когда грубая накрахмаленная ткань прижалась к глубокому порезу на лбу, пересекавшему правую бровь и чудом пощадившему веко. Теперь, когда он мог снова видеть...

Фрида плакала в объятьях Аминуса, пытаясь ему что-то объяснить, но ее слова напоминали скорее невнятный лепет ребенка. Ее было почти жаль... Почти. Если не видеть скорчившегося в углу, седого от всех пережитых по вине этой женщины мальчишку. «Эта женщина»... Ремус понял, что теперь никогда не сможет назвать ее иначе. Может, и захочет, но что-то со звоном разбитого зеркала треснувшее внутри не позволит.

- Идем... – он, взяв Фенрира за локоть, увлек его за собой к выходу из столовой.

Тот попытался воспротивиться.

- Но Отто...

- Идем, - тихо, но настойчиво повторил Ремус. – Сейчас не стоит привлекать к нему внимание. Думаю, Филч ее успокоит, а у нас есть дела поважнее.

Только в коридоре Грейбек задал вопрос:

- Какие?

Ремус пожал плечами.

- Остаться в живых. У меня есть все основания думать, что этот ребенок только что предотвратил попытку нас отравить.

- Зачем им это?

- Почему хотят убить меня, я сам не знаю, но такое обещание Аминус Филч сегодня кое-кому дал. Почему тебя? Может, ты задаешь слишком много вопросов?

Грейбек нахмурился.

- И какой у тебя план?

Ремус сам этого не знал, сейчас он предпочитал не думать, а тем более - не вспоминать. Впервые он всецело положился на свою интуицию, давая ей возможность править балом.

- Думаю, до того как все отбудут на эту важную встречу, мы спрячемся в подземных тоннелях. Будем где-то неподалеку от входа, и когда они уберутся, вернемся за мальчишкой. Если Кот на нашей стороне, а тут я склонен тебе верить, у нас будет шанс. Пусть мы ничего не узнаем... Но всему свое время, главное сейчас - выбраться, а потом будем пытаться вспомнить.

- Ладно, - Фенрир неожиданно тепло улыбнулся ему. – Беги к выходу в подземные ходы, я догоню тебя через минуту.

- Но... – попытался поспорить Ремус.

- Беги, я сказал, - тот придал ему ускорение весьма недружественным тычком в спину. – Это самый хреновый и ненадежный план из всех, что я слышал, а в моей памяти, увы, не сохранилось ни одного хренового плана, кроме этого, но я с тобой. И я буду идиотом, если не рискну сейчас ради денег, еды и какого-нибудь оружия, помимо твоей волшебной палочки.

- Если ты попадешься...

Грейбек насмешливо оскалился.

- Верь мне, не попадусь.

И Ремус ему поверил. Или в него? В кого-то надо было...

***

- Твою мать! Что это - серная кислота?

Лающий смешок.

- Не ори. Если верить надписи на флаконе - всего лишь антисептик.

- Я ору? И мы, кажется, уже договорились, что не слишком доверяем Филчу, а уж его зельям...

- Да ладно тебе, этот антисептик я стащил из аптеки. Не думаю, что он мечтает уничтожить все магическое сообщество Германии и подливает яд куда придется, - Фенрир налил из флакона щедрую порцию маслянистой нежно-розовой жидкости на новый тампон из мягкой ткани и посоветовал: – Глаза закрой.

Ремус покорился. Было невероятно больно, но кровотечение уже почти остановилось. Они сидели в одном из ответвлений первого и, наверно, главного подземного тоннеля уже полчаса, и надо сказать, что за это время он решил, что с напарником, сообщником или, вернее, собратом по несчастью ему очень повезло. Грейбек действительно отсутствовал всего пять минут, но за это время он успел собрать в наволочку, содранную с какой-то подушки, кучу полезных вещей, начиная с денег и заканчивая арбалетом Фриды, который он демонстрировал не без гордости, словно военный трофей. Ремус смеялся вместе с ним, не смеяться было сложно. Фенрир порою был забавен в своем каком-то не растраченном до конца мальчишестве.

- Оух... – и все же это было неприятно.

Грейбек убрал тампон, на котором уже вообще не было крови.

- Но зато подействовало.

Люпин пожал плечами.

- Шрамы, оставленные серебром, никогда до конца не заживают.

Фенрир усмехнулся.

- Ничего страшного. Когда краснота спадет и он немного затянется, ты еще больше будешь нравиться девицам, они любят этаких суровых воинов.

Ремус пожал плечами.

- Не уверен, что вообще когда-нибудь захочу нравиться этим самым девицам.

- Да ладно тебе... Мы даже не уверены в том, кто мы есть. Может, у тебя карма настоящего ловеласа?

- Вряд ли... - рассмеялся Ремус.

- Кто знает...

- Мы - нет. Мы - определенно, нет.

Грейбек пожал плечами.

- Хочется сказать «бывает», но, возможно, такое происходит только с нами. Скажи, ты хочешь все вспомнить?

Ремус убежденно кивнул. Он действительно хотел знать. Пусть память не принесет ему ничего, кроме боли, но он хотел. Потому что чувствовал, что это не так, потому что в его прошлом должно было быть что-то...

- Да. Я хочу знать.

Фенрир нахмурился и сел рядом, обхватив руками колени.

- А вот я не уверен...

Ремус был удивлен.

- В чем именно ты не уверен?

Тот как-то растерянно тряхнул головой, от чего седые волосы скрыли его лицо.

- Что мне есть что вспомнить, что я хочу это вспоминать... Что у тебя осталось?

Ремус, как ни странно, понял вопрос. То, что не причиняет боли, в чем он подсознательно уверен...

- Детство, школа, первая любовь, Университет Магии, знакомство с Фридой, а дальше... Дальше все как-то...

- Из области того, что знаешь, но не чувствуешь?

- Да.

Фенрир выглядел сейчас растерянным.

- А у меня все так хорошо... Детство, потом какие-то люди, связанные с ними эмоции, и я точно знаю, какие из них для меня в большей степени настоящие, но...

- Что? – спросил Ремус.

Грейбек взглянул ему в глаза.

- Это трудно объяснить. Я помню один из миров, что был почти прекрасен, а потом в нем появилось нечто уникальное – Кэт... Она определенно была милой. А может... Я помню ее только милой, но не могу отыскать в своей памяти, что же было потом. Мне осталось только странное, очень острое чувство и один извечный вопрос...

Фенрир замолчал, а потому Люпин, коснувшись его плеча, спросил:

- Какой?

- Ты веришь, что оборотни - однолюбы?

Тонкое лезвие ранит мысли...

Мальчишка, сидящий за пологом своей кровати, на который наложены звуконепроницаемые чары... Они бессмысленны, потому что сейчас он знает, что никто из друзей его не потревожит, не осмелится, и все же... Он впивается зубами в собственное запястье, вспоминая тот пустой, обреченный или обрекающий взгляд. Он терзается намеренно, словно боль поможет ему понять... Словно только вот так измучив себя, он сможет простить собственную глупую несмелость и неискренность. Нет, не сможет... И пусть время лечит. Залечивает? Все стирается, все проходит, кроме чувства вины. И однажды, вспоминая все эти ночи до того сокровенного «Я тебя люблю», невольно возникнет желание отмахнуться: «А было ли... А правда ли?» Было, но... Что-то невнятное, нелепое, честное и огромное, до безумного дождя, до размаха единственно свободных в тот миг крыльев. Ангела или птицы? Было... Что-то большое, невероятно настоящее, и именно с ним. Прекрасное до одури "что-то", до совершенного несовершенства, до того, что как бы и куда бы далеко ты это "что-то" ни послал доводами своей логики, выстраивая себе удобный мир в рамках запрета на саму любовь, ты будешь помнить это неповторимое "что-то", даже подыхая. Может, только это.

- Нет, я не верю... – ты будешь отстаивать свою ложь, а значит, счастье - до последнего вздоха, того самого, на грани которого она рухнет. Ведь ты как-то жил без этой самой любви? Удобно, комфортно и, если верить хотя бы существующим воспоминаниям, даже иногда был счастлив.

Грейбек... Видимо, теперь настала его очередь обнять Ремуса за плечи... Наверно, он прочел что-то на его лице, после чего сказал:

- Мне жаль...

- Меня?

- Да.

- Почему?

- Не знаю, что я хотел от тебя услышать. Наверное, «да», и понять, что я сам не любил вовсе, но сейчас... Да, наверное, я не любил... Определенно, нет.

- Почему?

- Потому что ты любишь...

Ремус усмехнулся.

«Нет»...

- Как должно оборотню?

- Как только возможно.